16 глава
Чонгук
Долбанное кино. Когда постоянно наблюдаешь, сколько дублей снимают операторы, прежде чем сделать только один стоящий кадр, перестаешь понимать, что хреновина, которую мы зовем жизнью, никогда не даст тебе второго шанса. Но я был тем идиотом, который хотел свой стоящий кадр, готовился к нему и строил планы. Клоун, возомнивший себя героем драмы с непременно счастливым концом. Я хотел все сделать идеально. Мудак….
Это даже смешно. Черный юмор. Вы можете поверить, что все, чем вас пичкают с экранов телевизора, полная муть, одна сплошная лужа розовых соплей. В жизни так не бывает. В реальном мире вас никто не спасет, не будет любить вечно, и прощать, вопреки всему. И если бы я был героем гребаного фильма, то, финальная сцена выглядела бы не так дерьмово. По закону жанра я бы успел приехать к постели умирающего отца, и мы бы еще надоели друг другу с бесконечными исповедями, которые закончились бы слезливым примирением.
Но у жизни свои законы. Ей похер, что ты там запланировал. Она чертит свои круги на воде.
Мне позвонил Джош. Ночью. Сказал, что моя мать с ним связалась. Понятия не имею, как она на него вышла, и даже думать не хочу, почему она не сделала этого раньше.
Еще пара недель, какая-то пара недель, и я приехал бы домой.
Когда шесть лет назад я уходил, то в сердцах бросил отцу, что ненавижу его и никогда не вернусь.
А теперь его нет. Его нет, и я никогда не смогу взять свои слова обратно. Он унес их собой.
Отец может мной гордится. В его памяти я сдержал слово, которое дал.
И я лечу в Корею, домой, возвращаюсь к месту преступления, чтобы похоронить вместе с отцом свои опоздавшие на шесть лет сожаления.
Восемь, может, десять часов. Не помню, да и неважно. Все равно поздно…. Для всего. Неудачник.
В самолете я отключился, накидавшись водкой еще в аэропорту, пока ждал вылет. Иначе бы просто спятил. Мне казалось, что меня раздели догола и бросили в кипящее масло. Даже хуже… Это мой ад, который я создал своими руками. Водка не унимала боль, но помогла отключиться на время. Я пил, пока летел. И пил в такси, которое везло меня в Кенгидо из Инчхона.
Мне было фиолетово смутит ли кого-то мой внешний вид: мятая пьяная рожа, татуировки по всему телу. Похер.
Осень в Сеуле отличается от осени в ЛА, но я, блядь, об этом не думал, когда рванул в аэропорт в том, что попалось под руку. Футболка и джинсы, летние кроссы. С собой у меня только документы и банковские карты.
Идеальная картинка для первой встречи. Такого я не ожидал даже в самой худшей из своих фантазий.
Я не замечаю изменений, когда захожу в ворота, из которых вышел почти семь лет назад. Туман. Я и реальность идем разными дорогами. Я по углям… Кошмарный сон. Я плыву, я ничего не понимаю, не вижу и даже не чувствую. Последствия эмоционального срыва, шока, смены поясов, двух выпитых бутылок водки.
Глаза матери я нахожу сразу, других не вижу. Они зеленые, как у меня. Полные слез. Я вижу это…. Боль и облегчение. Неужели она думала, что я не приеду? Наш зрительный контакт очень мощный. Я понимаю, насколько тщетны и глупы прожитые вдали годы. Она все та же, хотя и постарела и волосы поседели. Я не замечаю деталей, а она не видит то, в какого засранца превратился ее сын. Становится так тихо, что я слышу биение пульса в висках.
– Чонгук… – беззвучно произносят ее губы, когда она шагает мне навстречу. Черный платок и такое же платье. Взгляд матери прикован к моему лицу. Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле, на щеке нервно дергается мускул, кулаки невольно сжимаются от охватившего меня напряжения.
– Мальчик мой, – это я уже слышу, эти слова она выдыхает в мою грудь, когда я обнимаю ее, своими разноцветными руками. И только, когда чувствую силу безусловной материнской любви, меня немного отпускает. Я выдыхаю, позволив себе поднять взгляд и посмотреть на тех, кто рос со мной под одной крышей.
Успели ли они сказать отцу, что благодарны ему за то, что он всю жизнь потратил, чтобы вырастить их стоящими людьми?
Вот они все, идеальные солдатики из коробки. И только один бракованный. Вундеркинд, гений. Пустышка.
Я надеюсь, что они успели. В отличие от меня. Я надеюсь, что они любили его, были рядом, заставляли гордиться с собой.
В отличие от меня.
Я смотрю в глаза каждому, но недолго. Нужно проявить уважение, несмотря на их открытые в изумлении рты и недоумевающие взгляды, которыми они сопоставляют в памяти прежнего меня и меня сегодняшнего. Я их понимаю.
Уродую все, к чему прикасаюсь, включая себя.
– Мне жаль, мам. Прости меня, – еле слышно, одними губами произношу я на ухо матери. Она кивает, заливая беззвучными слезами мою футболку.
Это совсем другая встреча, я планировал все иначе. Но кого интересуют планы? У меня было шесть лет на то, чтобы вернуться, но я этого не сделал. Какого черта, спросите вы?
Хотел бы я знать. Глажу ладонями спину матери, утешая ее, утешаясь сам. В груди становится тепло, несмотря на боль. Как я жил без этого?
Не знаю, сколько еще проходит времени, и я хотел бы надолго остаться в этом мгновении, когда мы с мамой на время утратили контакт с окружающим миром, вновь обретая друг друга, узнавая, укрепляя и восстанавливая связь, которая ослабла за годы моего бегства.
– Прости меня, – снова повторяю я уже увереннее. Она поднимает ко мне заплаканные глаза, светящиеся любовью, ладони ласково касаются моего лица.
– Я никогда не злилась на тебя, Чонгук. И отец тоже, – произнесит мама. – Мы ждали тебя. Каждый день.
Я закрываю глаза, потому что это больно. Мучительно больно, понимать, что ничего нельзя вернуть и исправить. Набор кадров, которые невозможно продублировать. Мама отстраняется, разглядывая меня. Я понимаю, что она видит…. Ни слова. Только горечь в распахнутых глазах. Кладет мне руку на плечо, разворачиваясь к остальным онемевшим от потрясения собравшимся.
– Тебе нужно поздороваться. Все приехали. Как иначе… – тяжело вздохнув, произносит мама.
Первым выдвигается ко мне Намджун. Я протягиваю руку, отмечая, что святоша совсем не изменился. Блаженное выражение лица с налетом скорби.
– Соболезную, Чонгук. Скорбный повод для встречи, – произносит он, пожимая мне руку, невольно бросая взгляд на татуировки на моих пальцах. Конечно, там не розы… Потом подходят Ыну и Наен, безумная парочка, Ынби,Даби, Хек… Я не замечаю, как все окружают меня, выражая соболезнования, задавая банальные вежливые вопросы. Я узнаю всех. Словно и не было этих лет. Сильно изменились только младшие дети. Выросли.
Мама усаживает всех за стол, девочки наливают чай, что-то готовят. Рядом со мной сидит Намджун, по одну руку, и мама по другую. Все хотят говорить только обо мне. Горе, которое вернуло меня в Корею, на время отступает перед всеобщим любопытством. Я немногословно и кратко рассказываю историю своей жизни в Голливуде, опуская неудачный трюк и длительное восстановление после травмы. Из вежливости узнаю о судьбе каждого из собравшихся членов семьи, не сомневаясь, что все они проживают свои идеальные жизни в своих идеальных коробочках. Это длится бесконечно, мне хочется выпить, но я не хочу, чтобы маме было стыдно за меня. Уверен, что все и так заметили, что я приехал пьяный. Боюсь представить, что они обо мне все думают.
Я еле доживаю до момента, когда все разбредаются по комнатам. Народу много и придется сильно потесниться. Намджун забрал Ынби с Даби в свой дом на соседней улице. Остальные остались. Мама отдала родительскую спальню, собравшись спать на диване в гостиной. Я решил лечь здесь же на тахте. Я просто хотел быть рядом с ней. Нуждался в этом морально и эмоционально. И чувствовал, что и маме тоже нужно мое присутствие. И у меня был вопрос, который я хотел задать с момента, когда обвел взглядом лица присутствующих.
И как только мы остались одни, я начинаю с него, хотя, конечно, имелась масса слов, которые я должен был сказать матери после долгой разлуки.
– Где Дженни, мам? – спрашиваю я, когда она снова подходит, чтобы обнять меня. Я так отвык от подобных объятий, даже не думал, как сильно нуждаюсь в них. Мой вопрос почему-то заставляет ее напрячься. Мама отстраняется и смотрит мне в глаза. Долго. Словно ищет там что-то.
– Почему ее здесь нет? – перефразирую я вопрос.
– Она не смогла приехать.
– Я прилетел с другого континента, мам, – сухо напоминаю я. Она кладет ладонь на мое запястье.
– У Дженни есть причины не быть здесь, – тихо произносит мама. – Тебе не нужно думать об этом. Дженни приедет, когда сможет.
– Где она, мам? – настойчиво требую ответа, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Мама сдается, тяжело вздыхая.
– Она в больнице. В Сеуле. Дженни вышла замуж за хорошего человека. Сегодня утром у нее родилась чудесная дочка.
– Дочка? – переспрашиваю я, изумленно вглядываясь в мамино лицо. Она отводит глаза, и я понимаю, что это не все.
– Да, дочка. Розанна. Они решили назвать девочку именем первой женщины. Рождение и смерть … рядом, – горько произносит мама. – Я хочу верить в то, что твой отец станет ангелом-хранителем этого ребенка.
Я закрываю глаза, чувствуя себя опустошенным. Я должен радоваться, что у Дженни все хорошо, но это совсем другое чувство. Ни одного грамма радости. Я разбит. И я полон гнева и горечи.
Мне нужно выпить.
– Как она…. То есть с ней все хорошо? – спрашиваю я звенящим от напряжения голосом. Мама снова отводит глаза.
– Не совсем. У нее проблемы с сердцем, ты же помнишь. Беременность обострила ситуацию. Врачи наблюдали и все делали, чтобы она доходила до конца срока. Когда она узнала, что отец умер, то разволновалась. Потеряла сознание. Тэхен вызвал скорую, и ей вовремя оказали помощь. Сейчас опасность миновала. Ребенок родился здоровым. Ей придется задержаться в больнице, но самое страшное позади.
– Она в Сеуле? – спрашиваю я, сжимая в кулак руку. Непроизвольно. – Мне адрес нужен.
– Чонгук! – мама касается моего лица очень нежно и в тоже время с неумолимой силой. Смотрит в глаза, считывая все, что я не способен спрятать от нее. – Не нужно туда ехать. Забудь. Все в прошлом.
– Ты не понимаешь, – криво улыбаясь, я качаю головой. – Я уже один раз опоздал.
– К ней ты тоже опоздал, сынок. Ты сделаешь только хуже. Все в прошлом. Вы были детьми, глупыми, наивными. Что ты можешь сказать ей сейчас?
– Ничего. Может быть, я просто хочу, чтобы мы снова стали друзьями.
– Вы никогда не были друзьями, Чонгук. И братом с сестрой тоже не были. Она тебя любила. С момента, как в первый раз увидела. Я вас растила, я не слепая. Я надеялась на твой здравый смысл. Но что сейчас об этом? Мы все совершаем ошибки.
– Может быть, именно об этом я и хочу сказать.
– Она знает. И не держит зла. Дженни счастлива со своим мужем. Не мешай ей, прошу тебя.
– Хватит, – резко говорю, вставая на ноги. – В этом доме есть спиртное?
– Чонгук, не нужно. Будет только хуже, – качает головой мать. Я мог бы поспорить, но момент неподходящий. Сдаюсь, поднимая руки. Качаю головой, стряхивая напряжение, но оно не отпускает.
– Пойду тогда покурю. Во двор, – бросаю я, направляясь к входной двери.
Тэхен
Она похожа на меня. Глаза только Дженнины. Синие-синие, и даже радужка голубая. Медсестры говорят, что все дети рождаются голубоглазыми. Но Розэ лучшая. Я много слышал о том, что мужчины начинают ощущать отцовский инстинкт не сразу, но не в моем случае. Я наблюдал появление нашей девочки, и именно мне первому ее подали, потому что Дженнина жизнь висела на волоске. Я был перепуган до смерти, но тот момент, когда взял на руки собственного ребенка, мою плоть и кровь перекрыл все остальное. Я больше не одинок во вселенной. Моя частичка. Наше с Дженни продолжение. Чудо. Настоящее чудо. Наверное, я плакал. Не знаю, как все эти чувства умещались во мне. Страх за Дженни и безграничное счастье от встречи с собственной дочкой.
Несколько часов назад, когда Дженни пришла в себя, мы вместе любовались нашей девочкой. Радость омрачал только тот факт, что Дженни категорически запретили вставать. И хотя приступ вовремя купировали, она все еще была подключена к аппаратам, контролирующим ее сердечную деятельность. Но Дженни могла смотреть и прикасаться к дочке, я видел, как ее переполняет нежность и любовь. А еще боль, когда она думает об отце. И чувство вины…
Врачи позволили нам побыть с ребенком целый час, и когда Розэ забрали, взгляд Дженни сразу погас. Я сидел рядом и гладил ее пальцы, стараясь не смотреть на иглы, впивающиеся в ее вены. Маленькая, бледная… печальная.
– Я не смогу похоронить его. Не могу простить себе, что поленилась поехать к родителям. Увидеть папу в последний раз…. Тэхен, мой отец был святым человеком.
– Я знаю, Джен. Они оба святые. Прошу тебя, ради нашей девочки, постарайся не волноваться. Я поеду на похороны завтра. Я буду там.
– Спасибо, – Дженни сжимает мои пальцы, – Уже завтра. Как быстро. Два дня потеряла, провалявшись без сознания.
– Это из-за лекарств. Теперь все будет хорошо.
– Тебе нужно отдохнуть, Тэ. Ты два дня около меня просидел. Ты мне нужен здоровым. Езжай домой, а я посплю.
– Не могу оставить тебя, – наклонившись, целую ее холодный лоб.
Понимаю, что Дженни отчасти права, и мои силы после двух суток, проведенных в больнице не пределе. После стольких потерь в прошлом мне не привыкать ночевать в больнице, по теперь меня держит здесь не только страх. Впервые вся эта безумная суматоха со скорыми с мигалками, реанимацией и бегающими врачами закончилась чем-то волшебным… новой жизнью. И моя дочь стоит бессонных ночей и затекших мышц. Моя семья, жена, ребенок, дом, который больше не будет пустым.
Кто бы мог подумать, что наш с Дженни безумный роман закончится свадьбой? Что она станет той, ради которой хочется свернуть горы, жить, дышать, просыпаться утром, совершать для нее поступки, которые еще недавно я считал бессмысленными и неуместными. Баловать ее, давать все, что она попросит. Даже больше, много больше. Мои две принцессы.
Медсестра заходит и дает Дженни какое-то лекарство, после которого она засыпает. Я какое-то время наблюдаю за ней, за монотонно-пищащими мониторами. Ее сердце спокойно и стабильно.
– Ким Тэхен? – окликает меня Дженнин лечащий доктор, заглядывая в палату. – На пару слов.
Я выхожу в коридор, осторожно прикрывая за собой дверь.
– Какие-то осложнения? – с тревогой спрашиваю я. Доктор отрицательно качает головой, заглядывая в свои бумаги.
– Нет, напротив. Показатели в норме, анализы тоже. Именно об этом я и хотел сказать, – произносит врач, потирая переносицу, внимательно смотрит на меня. – Мы понаблюдаем за вашей женой, подберем лекарства, которые она сможет пить с наименьшим вредом для здоровья. Я должен вас предупредить, что если вы захотите иметь еще детей, то предварительно должны пройти полное обследование. А лучше бы обойтись одним ребенком. Беременность – это двойная нагрузка на сердца, стресс даже для здорового организма. Дженнино сердце имеет свой ресурс, понимаете?
– Что вы хотите сказать? – внутри меня снова разрастается страшное предчувствие. Моего отца никто не приговаривал, никто не предупреждал, что конец будет мучительным и долгим, но зато врачи не забывали пичкать пустыми надеждами и шансами, которых у него никогда не было.
– Вы должны быть готовы к тому, что через несколько лет, в лучшем случае через пять-шесть, Дженни понадобится пересадка. Будет лучше, если вы начнете готовиться уже сейчас. Дженни лучше не знать. На лекарственных препаратах, которые мы подберем, она сможет вести обычную и вполне здоровую жизнь. Конечно, ограничения будут, но кардинально образ жизни менять не придется. Если пациент в курсе, что его время ограничено, он фатальным образом усугубляет свое состояние, опускает руки. С вашими возможностями сделать операцию жене за границей не станет проблемой. Я сказал вам, чтобы вы были готовы. Это дорого. Очень. Стоит иметь определенный резерв на непредвиденные расходы.
– Я вас услышал, – киваю я. Становится тяжело дышать. В глазах темнеет. Паническая атака, или просто смертельная усталость. – Мне нужно…. Вы предоставите мне список клиник, где я могу предварительно узнать условия?
– Конечно, – кивает врач, кладя ладонь мне на плечо. – Все будет хорошо. Медицина сейчас вышла на новый уровень. И проблема вашей жены вполне решаема. Не падайте духом, Ким Тэхен. Вас ждет долгая и счастливая жизнь. Думайте об этом, и ничего плохого не случится.
Я смотрю на него невидящим взглядом. В голове стучит одна только мысль. Пять-шесть лет. А потом. Что потом? Она такая молодая, совсем девочка. Пересадка…. Это только звучит, как надежда на новую жизнь, но на самом деле это кошмар, который нам предстоит пережить. Я знаю, что и после пересадки долго не живут. Существуют многочисленные риски, осложнения. Почему, черт побери, за что?
– Спасибо, док, – вырывается у меня на автомате, когда я понимаю, что врач не сводит с меня встревоженного взгляда, прикидывая не требуется ли и мне укольчик успокоительного.
– Вам нужно отдохнуть, Ким Тэхен. Езжайте домой, выспитесь. Дженни ничего сейчас не угрожает. Она в надежных руках.
– Да, спасибо, – снова повторяю я, не в силах выжать из себя что-то еще. Док снова хлопает меня по плечу и растворяется в больничных коридорах.
Я прижимаюсь спиной к стене, закрывая глаза, переводя дыхание. Собраться, не паниковать. Быть сильным.
Сколько раз я еще должен пройти через это?
Засовываю руки в карманы белого халата, сжимая их в кулаки, сжимаю до хруста челюсти.
Никому не отдам. Мое. Не проиграю. Не в этот раз.
Когда волна паники покидает меня, оставляя горькое ощущение усталости, я провожу ладонью по лицу, стирая крупицы пота со лба, поворачиваю голову, и замечаю идущего по коридору высокого молодого парня.
Я вижу его впервые, но почему-то его лицо кажется знакомым. У меня очень хорошая память на лица, и, если бы мы встречались, я бы точно знал, кто он такой. Отрываясь от стены, с непонятным ощущением внутреннего беспокойства я наблюдаю за его приближением. Уверенная, даже немного расхлябанная походка.
Парень из тех, кого называют выпендрежник, позер, и наверняка, любимчик женщин, падких на подобный типаж самодовольных засранцев, прожигающих свою жизнь. А то, что передо мной именно такой образец, я не сомневаюсь. Немало повидал за свою карьеру. И похожие экземпляры попадались очень часто. Заканчивают они обычно в психушке или с пулей в голове, или с вскрытыми венами, из которых вместо крови течет алкоголь и дурь. Он смотрит прямо на меня, и я вижу то же выражение неприязни на его лице, что и он, я уверен, прочел на моем. В зеленых глазах парня, к моему удивлению, мелькает интеллект, я даже немного тушуюсь под их прямым взглядом. Когда между нами остается пара шагов, он резко останавливается, и я чувствую исходящую от него нервную энергию и силу. Халат он держит в руках, полностью покрытых цветными татуировками. Какая безвкусица и тупость. Джинсы и футболка подчеркивают его бугрящиеся мышцы. Стриптизёр или очередной тренер для богатых сучек? Он поворачивает голову, бросая взгляд на дверь палаты моей жены. Я замечаю, что и его шея покрыта дебильными рисунками, которые поднимаются по бритому затылку к вискам. Кто в здравом уме, сделает с собой такое?
Когда парень смотрит мне в глаза, чуть прищурив свои, я снова ощущаю смутную тревогу. Мне не нравится то, что он находится здесь. Мне не нравится его пристальный цепкий взгляд, которым парень сканирует меня, как чертов ренген.
– Я Чонгук, – представляется он глубоким низким голосом, который не подходит к его внешности. Делает шаг вперед и с явной неохотой протягивает мне руку.
– И? – с вызовом спрашиваю я, игнорируя его жест. Обычно я себя так не веду. Не знаю, что не так с этим парнем, но я чувствую исходящую от него угрозу, и все мои внутренние радары засекают сигналы об опасности.
– Чонгук Чон. Я тот, кого ты еще не видел. Приехал на похороны отца, – игнорируя приличия он сразу переходит на «ты».
И эта его фраза невольно напоминает мне другую. Не про похороны. Предыдущая. «Тот, кого ты еще не видел». Когда-то давно, в кафе я столкнулся с Ыну Чоном, с которым Дженни обедала, и он, заметив, что я двигаюсь к нему с кровожадным видом, поспешил развеять мои сомнения фразой «Я не тот брат, к которому стоит ревновать». Я тогда не придал этому значения. Но почему я вспомнил об этом сейчас? Моя интуиция никогда меня не подводила. Ни одного гребаного раза, иначе я не стал бы тем, кем я являюсь сейчас.
– Мои соболезнования, – произношу я неискренне, пожимаю протянутую руку, мимоходом отмечая, что даже фаланги у него забиты наколками. Мой аналитический ум, тем временем, поднимает факты, которые я знаю о нем. Единственный родной сын Чонов, который много лет уехал в Америку, и ни разу не дал о себе знать. Не приезжал, не звонил, не общался с семьей. Что говорила мне о нем Дженни?
Ничего.
Обо всех говорила, о каждом из пятнадцати, кроме этого.
Почему, черт побери?
– Я Тэхен, муж Дженни, – представляюсь я, пытаясь сохранить хотя бы подобие вежливости.
– Я знаю, кто ты, – кивает парень. Высокомерное убожество. У меня нет других эпитетов.
– Мои поздравления, – сухо бросает мне этот гавнюк. – Я слышал, у вас родилась дочь. Как назвали?
– Розанна, – отвечаю я, не собираясь вступать в долгие дискуссии. – Ты приехал Дженни навестить?
– Да, – он пристально смотрит мне в глаза. – Мы не виделись шесть лет, а я улетаю сразу после похорон. Она не простит, если узнает, что я приезжал и не зашел к ней. – Он улыбается, неожиданно обаятельно, демонстрируя красивые белые зубы.
– Не думаю, Чонгук. Без обид, но я никогда от Дженни о тебе не слышал. Не похоже, чтобы она сильно скучала, – произношу я, замечая, как гаснет улыбка этого самодовольного павлина, и напряженно сжимаются челюсти. Прищурив глаза, он смотрит на меня с долбанным превосходством, даже снисхождением. Какого хера, мальчик?
– Раз уж я здесь, то зайду, – отчеканивает Чон Чонгук, просовывая руки в рукава больничного халата. – Или ты против?
– Конечно, проходи. Надеюсь, что ты прав, и она действительно будет рада тебя видеть, – сквозь зубы произношу я.
– Не сомневаюсь, – кивнул парень, открывая дверь палаты.
На самом деле все во мне кричало, что нельзя его пускать туда, но что я мог ему предъявить? Дженниному здоровью ничего не угрожает сейчас. Чонгук два часа ехал из Кенгидо, чтобы ее навестить, и потом снова уедет. Было бы глупо пытаться выпроводить его, несмотря на откровенно-нахальное поведение. Торчать в коридоре было мучительно, но идти вслед за ним, как какой-то ревнивец, глупо. Оставалось только надеяться, что я просто переутомился, и моя интуиция на этот раз меня подвела.
Дженни
Я слышала, как отворилась дверь в палату, и неуверенные незнакомые шаги по направлению к моей кровати. Медсестра не могла пахнуть мужским парфюмом. И это не доктор, от которого исходит аромат только очистительной жидкостью для рук. Посторонние ароматы в больничной палате всегда улавливаются особенно остро. Я могла просто открыть глаза и посмотреть, но что-то мешало. Возможно, я догадывалась, кого увижу. Шестое чувство подсказывало ответ, и он был логичен. Ничего сверхъестественного и мистического. Я ждала его. Знала, что он придет . Похороны отца даже такой законченный эгоист, как Чонгук, не пропустил бы. И еще до того, как я открыла глаза, мое сердце уже знало, что это Чонгук. Я не ошиблась.
Из-за лекарств, которыми меня пичкали с утра до ночи, я вряд ли воспринимала реальность в полной мере, находясь в пограничном состоянии. Мой разум все еще лениво дремал, приглушенный препаратами.
Он стоял у окна спиной ко мне. Смотрел вниз, опираясь ладонями на подоконник. Как я могла узнать Чонгука в высоком широкоплечем парне с бритым затылком, покрытым странными рисунками черно-сине-красных тонов, в бесформенном больничной халате, к тому же стоящем ко мне спиной?
Я испытала смешанное непередаваемое ощущение, глядя на него и понимая, узнавая, точно узнавая в глубине души, кого я вижу. И все происходящее воспринималось, как сон наяву. Фантазия, вызванная побочным действием интенсивной терапии и мощным эмоциональным потрясением. Внутри что-то дрогнуло, натянулось, и окрепло. Словно сил прибавилось. Как можно не узнать эти эмоции? Рядом с Чонгуком я всегда чувствовала себя сильнее, увереннее, свободнее. Я думала дело в его отношении, в том, что он принимает и воспринимает меня такой, какая я есть – с браком, с недостатками, с глупостями, которых пруд пруди. Но дело просто в нем. Он мог молчать, читать книги, творить заумные проекты, а я сидела рядом и лопалась от счастья. Боже, как давно это было, а кажется только вчера. Я так бесконечно долго ждала его, а он пришел, когда я окончательно оставила свое прошлое позади.
Ничего больше не имеет смысла. Но я рада его видеть. Просто так. Без причины. Потому что это Чонгук. Потому что я любила его с четырех лет, и он навсегда останется частью моей души, как сложное, болезненное и в тоже время красивое воспоминание.
Когда он немного повернул голову, я увидела его профиль, и вот тогда меня пробрало, потому что Чонгук больше не был размытой тенью на фоне окна. Сердце болезненно сжалось, когда я увидела, что татуировки покрывают не только затылок, но и шею, поднимаясь к выбритым вискам. И пальцы, кисти рук. Меня охватил ужас. Что он сделал с собой? Зачем? Чонгук всегда был таким красивым, что у меня замирало сердце каждый раз, когда я на него смотрела. Сейчас оно дрогнуло от недоумения. Непонимания, сочувствия. Только боль, глубокая душевная боль и внутренний протест против жизни, своей внешности и окружающего мира могут заставить сделать с собой подобное.
Приборы запищали, выдавая мое внутреннее состояние. Чонгук резко обернулся, шагнув ко мне.
– Привет. Извини, я тебя напугал? – он тревожно взглянул на мониторы, рисующие неровные зигзаги. А я смотрела на него. Его лицо почти не изменилось. Черты стали четче, мужественнее.
– Все нормально. Если будет плохо, набегут врачи. Иди сюда, – позвала я, протягивая руку. Чонгук взглянул мне в глаза, и я заблудилась во времени. Столько воспоминаний промелькнуло перед моим внутренним взором. Он сел на стул возле моей кровати, взяв мою руку, сплетая наши пальцы.
– Привет, Чонгук, – шепчу я, чувствуя, как на глаза набегают слезы. И, черт возьми, я видела в его зеленых глазах отражение тех эмоций, которые испытывала сама.
– Привет, Джульетта, – улыбается он свой задорной улыбкой, которая не изменилась даже спустя годы. И ямочка на щеке никуда не делась. Мы бесконечно смотрим друг на друга, забыв, вообще, кто мы и где мы, и что случилось…
– Что это? – спрашиваю я, опуская взгляд на его пальцы, покрытые рисунками, которые уже не кажутся такими ужасными, как вначале.
Он перестает улыбаться, просто смотрит мне в глаза. Я понимаю, как много раз ему задавали этот вопрос с момента, как он вернулся. Я не удивлюсь, если Чонгук не ответит.
– Это отражение моей души, Джен, – Чонгук пожимает плечами. – Я не задумывался, хотя черт знает сколько раз меня спрашивали.
– Ты давно приехал?
– Вчера.
– Мне так жаль, Чонгук. Мы не ожидали. Никто не мог подумать. Если бы были хотя бы какие-то предпосылки, я бы тебе написала.
– Я знаю, – он сильнее сжимает мои пальцы, опуская ресницы. – Я собирался приехать. Не успел, готовил дом, хотел забрать их на время, показать, как я живу.
– Уверена, что он видит сейчас нас и…
– Не говори ерунды, – резко обрывает меня Чонгук, и тут же виновато улыбается, глядя мне в глаза. – Извини. Не нужно, Джен. Я большой мальчик. Справлюсь. Я видел твоего мужа в коридоре, и могу сказать с уверенностью, что я ему не понравился.
– Ему, вообще, редко нравятся люди, не похожие на него. Но он классный, Чонгук.
– Не сомневаюсь, – с сарказмом произнес Чонгук. – Ты не поддавайся ему. Видел я таких.
– Что ты имеешь в виду? – напрягаюсь я, не совсем понимая куда нас завел разговор.
– Ничего. Просто помни, кто ты, Джен, – серьезно произносит Чонгук, накрывая мои пальцы второй ладонью.
– А ты помнишь? – спрашиваю я. Чонгук улыбается, изгибая бровь.
– Злишься? Никто не трогает твоего мужа, Джульетта. Я добра тебе желаю, только и всего. Он намного старше, я волнуюсь.
– Перестань, – гнев появляется внезапно, сметая эйфорию от первой встречи. – Спустя шесть лет ты приходишь и говоришь, что волнуешься? Ты думаешь, что это прокатит? Серьезно, Чонгук? Ты ни хрена не изменился.
– Ты тоже, малышка, – лукаво улыбается Чонгук. В глазах мелькают задорные чертики. – Но я не ругаться пришел. Хочу поздравить тебя с рождением дочери. Я хотел купить цветы, но так спешил, что забыл.
– Про цветы ты соврал, Чонгук. И не спорь. Ты даже не думал об этом. Но спасибо за поздравление.
– Ты меня раскусила, Джен. Не представляешь, каких мне сил стоило добыть адрес клиники. Мама отказалась мне помочь, сказав, что мне не нужно к тебе ехать.
– Возможно, отчасти она права, – произношу я, опуская взгляд на чернеющий причудливый орнамент в вырезе его футболки. Чонгук всегда был в хорошей физической форме, но сейчас я могу в полной мере лицезреть совершенный экземпляр мужской фигуры. Каждая мышца прорисована под тонкой тканью футболки и выглядит идеально. Странно, что сутки назад ставшая матерью, женщина, способна замечать подобные вещи. Хотя такую фигуру и девяностолетняя старуха не обойдет вниманием.
– Мне не стоило приезжать? – прямо спрашивает Чонгук, не собираясь ходить вокруг да около.
– Ты уже здесь. Какая разница? – пожимаю плечами, и он убирает правую ладонь с наших переплетенных пальцев, чтобы стащить с меня шапочку, которую на меня надели еще в реанимации.
– Так лучше, – улыбается он, дотрагиваясь до моих волос. Не уверена, что они достаточно чистые, чтобы я не чувствовала себя смущенной, но Чонгуку, похоже, все равно. Он перебирает мои пряди с таким счастливым выражением лица, что мне становится смешно, я даже хихикаю.
– Красивая, – улыбается он уголками губ, глаза смотрят на меня серьезно. Изучающе скользят по моему лицу, что не может не нервировать. Я же знаю, как выгляжу, не наивная. Мне вчера делали кесарево сечение. Операция под местной анестезией, потому что общий наркоз мне противопоказан. Потом я провела сутки в беспамятстве, накаченная лекарствами, и в себя пришла только утром сегодняшнего дня. О какой красоте может идти речь? Он что, издевается?
Когда Чонгук согнутыми пальцами касается моей щеки, я, вообще, перестаю адекватно оценивать ситуацию.
– Что ты делаешь, Чонгук? – спрашиваю я резко. Он одергивает руку, отстраненно улыбаясь.
– Почему ты удалила аккаунт? Чего ты испугалась, Джен? – спрашивает Чонгук, пристально глядя мне прямо в душу. Приборы снова возмущенно пискнули, что не скрылось от его внимания.
– Твое сердце ответило за тебя, – говорит он тихо низким вибрирующим голосом.
– Ты странно ведешь себя, Чонгук, – напряженно произношу я, чувствуя внутри нарастающую тревогу. Чонгук опускает голову, проводит кончиками пальцев по коже на сгибе локтя, проткнутой иголками, по которым в вены подается лекарство.
– Я странно себя чувствую. Больно? Такие толстые иглы, – на выдохе говорит он. Моя кожа покрывается мурашками. Он смотрит мне в глаза и видит насквозь, как и я…. Но я не хочу ничего видеть. Мне больше не нужно.
– Ты видел наших? – благоразумно меняю тему. Он равнодушно кивает, – Как все изменились, правда?
– И были в шоке от тех изменений, которые произошли со мной. Тебя мой вид тоже пугает?
– Сейчас уже нет, – я снова невольно опускаю взгляд на татуировки на его пальцах. – Скажи, Чонгук, а твои мечты о Голливуде? Все получилось?
– Мечты и реальность редко совпадают, Джен, – он качает головой, отворачиваясь в сторону и глядя в окно. Отсюда нам видно только верхушки деревьев и небо.
– Но разве ты не об этом мечтал? Голливуд, свободная жизнь, экстрим каждый день, – натянуто улыбаюсь. Чонгук отпускает голову.
– Красивое кольцо, – произносит он. Мы оба смотрим на золотой ободок с сверкающими бриллиантами. Я чувствую щемящую грусть в выражении его глаз, когда наши взгляды снова встречаются. Голливуд не сделал его счастливым. Он так и не нашел там то, что искал. – Зачем ты так рисковала, Джен?
В его словах слышится упрек и непонимание, моя улыбка становится шире, естественней. Я понимаю, что он имеет в виду. Простой вопрос для меня.
– Дети – это не риск, Чонгук. Это тот самый смысл, ради которого и стоит жить… или умирать.
– Замолчи, – в глазах его мелькает гнев. – Не смей говорить о смерти. Не в твоем возрасте. Если твой муж знал о твоих проблемах с сердцем, почему он не обезопасил тебя?
– Чонгук, – прерываю я его яростную тираду. – Это не твое дело.
– Возможно, – соглашается он, – Но, если ты говоришь о смысле…. Какой смысл умирать в двадцать? Ради чего?
– Ради новой жизни. Тебе не понять, Чонгук. Ты не женщина. Мужчине никогда не почувствовать, что значит носить в себе новую жизнь, ощущать его, как чудо, продолжения себя. Ты не держал на руках своего ребенка. И не понимаешь, что выше этого счастья нет ничего. Давай не будем ссориться, – я примирительно пожимаю его горячие пальцы. – Розэ такая красивая девочка. Ты обязательно должен ее увидеть. Может быть, ты изменишь свое мнение. Уверена, что в твоем Голливуде есть особенная девушка, и, возможно…
– Я не думаю, Джен, – поспешил оборвать меня Чонгук. – Я не готов стать отцом. Не уверен, что это мое. И девушки особенной у меня нет. Ты же меня знаешь, я не создан для серьезных отношений.
– Не уверена, что знаю тебя, Чонгук, – проглотив внезапно образовавшийся в горле ком, произношу я. Я ловлю себя на мысли, что злюсь на него. Мне не нравится его сарказм и ирония, слишком неуместные сейчас.
– Лучше, чем кто-либо из нашей веселой семейки, – отвечает он, снова перебирая мои волосы. – Ты приедешь ко мне, Джен? Когда-нибудь, когда подрастет дочь и у тебя появится время.
Его слова вызывают у меня улыбку.
– Моя дочь еще не скоро подрастет, но спасибо за приглашение. Немного некорректно приглашать только меня. Я теперь замужняя женщина.
– Я сказал то, что сказал, Джен, – произносит Чонгук, обхватывая пальцами мои скулы. – И я думаю, ты поняла, что я имел в виду.
У меня перехватывает дыхание, и я в недоумении наблюдаю за серьезным сосредоточенным лицом Чонгука. Он сейчас не похож на себя. То, как Чонгук смотрит на меня, нервирует и напрягает. Я слишком удивлена его странным поведением, что, когда он наклоняется и целует меня в губы, мне даже не приходит в голову оттолкнуть его. Он крепко удерживает мое лицо, не позволяя увернуться. Его язык очерчивает контур моих губ, и в этот момент я, наконец, прихожу в себя. Я даю ему несильную пощечину, и Чонгук отстраняется, лукаво улыбаясь. Я смотрю на его губы, которые только что меня целовали, и не могу поверить в то, что он сделал это. Ненормальный. У меня даже дар речи пропадает. Я впервые не знаю, что сказать.
– Ты долго раздумывала, Джен. Стоило вмазать мне гораздо раньше. Прости. Я, Бог знает, когда тебя теперь увижу. Не могу уехать, не забрав у тебя хотя бы поцелуй, – говорит он беспечно, словно случившиеся для него не более, чем нелепая шутка. Я вытираю губы тыльной стороной ладони.
– Ты идиот, Чонгук, – произношу со злостью. – Ты хоть понимаешь, как это неуместно?
– Не сердись, Джульетта, – улыбка с ямочкой на щеке меня обезоруживает. Совсем, как в детстве.
– Когда ты уезжаешь? – спрашиваю я, чтобы не акцентировать внимание не неловком эпизоде.
– Послезавтра, Джен, – Чонгук отводит глаза. – Мама согласилась со мной поехать, побудет у меня несколько дней. Младших детей заберут на это время Даби и Ынби.
– Мало им своего детского сада, – закатываю глаза. – Но так будет лучше для мамы. Будь с ней внимательнее, Чонгук. Ей сейчас необходима твоя забота.
– Ты учишь меня, как я должен себя вести с собственной матерью? – холодно спрашивает Чонгук, разрывая наш физический контакт и вставая на ноги. Руки в карманах, ноги на ширине плеч.
– Ты все еще считаешь нас сиротками, которые отобрали у тебя родителей? – спрашиваю я. Чонгук неопределенно передергивает плечами.
– Я никогда не думал так о тебе, – отворачиваясь, говорит он.
– Но я была единственной, кому ты сказал это, – упрекнула я, и тут же пожалела об этом. Я же решила отпустить все обиды, оставить в прошлом. Зачем мы все это бередим?
– Ты была единственной, кого я, вообще, любил в этой жизни после родителей. И, может быть, даже больше, чем их. Даже больше… Черт, – срывается с его губ нервное ругательство. Он чертыхается трижды, отходит к окну, проводит рукой по татуированному затылку, глядя куда угодно, но не на меня. Я второй раз за нашу непродолжительную встречу, не нахожу слов. Подтягиваю колени к груди, но тут же выпрямляю, захваченная врасплох приступом боли. Немного приподнимаюсь, опираясь спиной на подушки. На него не смотрю, потрясенная повисшими в воздухе признаньями. Мы молчим, и это мучительная пауза становится невыносимой. Мое сердце бешено стучит, о чем сигнализируют приборы.
– Тебе лучше уйти, Чонгук. Я думаю, мама была права, – произношу я тихо. Он поворачивается вполоборота, бросая на меня взгляд, в котором намешано так много всего, но даже не хочу разбираться в этом.
– Поздновато для признаний, Джульетта. Я понимаю. Прости, – Чонгук натянуто улыбается, порывисто приближаясь ко мне. Я вздрагиваю, почти испуганно прижимаясь спиной к спинке кровати. – Останемся друзьями? – он протягивает руку. Я вижу, как одна маска сменяет другую. Был ли он искренним хотя бы минуту за время нашей встречи? Чему я должна верить? Что за спектакль одного актера? И для кого?
Я скольжу подозрительным взглядом по невозмутимо улыбающемуся лицу. Чонгук замечает мое замешательство, садится на корточки перед кроватью, игнорируя стул. Я смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как тревога отпускает. Я думаю, это вызвано отчасти тем, что его лицо находится на уровень ниже моего. Чистая психология.
– Извини, если я тебя чем-то обидел. Не хотел, растерялся просто, – произносит он низким приглушенным голосом. Я вижу, как от напряжения пульсирует венка у него на виске, как наливаются мышцы на руках. Он держит улыбку на губах, но она выглядит жалко, пока не сползает окончательно. – Поверь, в моей жизни все непросто, и приехать сюда тоже было чертовски сложно. Я хотел бы изобразить из себя беспечного идиота, баловня судьбы, которому все удается по щелчку. Красивая жизнь, которую ты представляешь, глядя на надпись Голливуд на калифорнийских холмах вовсе не так сказочна и безоблачна, Джен. Если сказать в двух словах, то это такое же дерьмо, как и здесь, но завернутое в красивую обертку. Извини, что выражаюсь так грубо. На самом деле я сейчас еще очень вежлив. Ты бы пришла в ужас, если бы знала, как я жил и что делал, как низко опустился. Мои трезвые дни можно сосчитать на пальцах…. Если тебе кажется, что ты возмущена и оскорблена тем, что я сейчас говорю, то поверь я не сказал и десяти процентов. Но я пришел к тебе не за пониманием и даже не прощением. Мне не нужна твоя жалость, соболезнования. Мне нужна ты в моей жизни снова. Все равно, как и на каких условиях. Пусть это будут сообщения, скайп, е-мейлы, но мне нужно .... Джен, если я почувствую, что падать ниже некуда, я должен знать, что есть человек, которому я могу рассказать об этом, и он не отвернется от меня с презрением. Ты не отвернешься. Я знаю. Мы были кем угодно друг для друга, но только не чужими. И ты не можешь отрицать, что так же чувствуешь нашу связь, как и я.
– Это так, – искренне отвечаю я, когда он замолкает, моя ладонь касается его щеки, гладко выбритой и нежной на ощупь. Столько лет я мечтала услышать от него эти слова, которые ранили и жалили мое сердце даже сейчас. – Но я буду дурой, если позволю себе укрепить эту связь, Чонгук. Я люблю своего мужа. По-настоящему люблю, и я никогда не сделаю ничего из того, что может причинить ему боль.
– То есть ты не позволишь мне писать и звонить? – Он поднимается на ноги, и теперь возвышается надо мной. Мой первый… любимый, вынувший из меня душу, предавший, разбивший сердце. Почему я не могу злиться на него? Почему не могу сказать нет?
– Если это все, что ты хочешь… – пробормотала я. Тень триумфальной улыбки мелькнула в зеленых глазах Чонгука.
– Я хочу много больше, но этого будет достаточно, – нахально заявляет он. – Не злись, пожалуйста… – заранее извиняется Чонгук и, наклоняясь, снова целует меня в губы. И прежде чем я успеваю возмутиться, отрывается, нежно пробежав пальцами по моим губам большим пальцем.
– Это еще не конец, Джульетта. Ты и сама это понимаешь, – шепчет он, делая шаг назад, он пятится к двери, глядя мне в глаза. – До встречи, Джульетта.
– Ты такой …, – возмущенно начинаю я.
– Классный? Я тоже люблю тебя, малышка, – и он уходит, хлопнув дверью.
Закрывая глаза, в изнеможении откидываюсь на подушки. Моя собственная реакция не поддается объяснению. Я должна злиться, но я улыбаюсь. Как последняя дура.
Чонгук
Я стремительно иду по коридору, мучительно пытаясь вспомнить, где выход из этой чертовой больницы. Мою спину обжигает взгляд адвоката, которому вряд ли пришлось по вкусу то, как я вылетел из палаты Дженни и, не бросив ему даже вежливого «пока», умчался прочь. Мне плевать, если честно. Этот Ким может думать обо мне все, что угодно. Правды все равно не узнает…. Правды даже я не знаю.
Оказавшись на улице, я вдыхаю относительно свежий воздух, пытаясь привести в порядок мысли. В голове полный сумбур. Меня словно катком переехало. Сам от себя подобного не ожидал.
Что я делал? Что говорил? О чем думал? Дженни решит, что я полный придурок. И будет права.
О, черт. Мне стыдно, и в тоже время все мои клетки перенасыщены адреналином, от которого меня потрясывает. Пальцы, сжимающие сигарету, мелко дрожат. Сердце бьется в груди болезненно и гулко. Я вдыхаю никотин, чувствуя, как он обжигает легкие, наполняя их ядом, но не чувствую облегчения.
Зачем я приехал? Что ожидал найти? Слишком много эмоций для одних суток. Одна боль наслоилась на другую. Я неадекватен, не могу собраться, разложить мысли по полочкам, придав им порядок и цельность.
Одно я понимаю ясно и отчаянно, осознавая тщетность надежды… Я вернулся домой, чтобы столкнуться лицом к лицу не с одной потерей. Дважды… Я дважды опоздал.
И мне некого обвинить в этом, кроме себя самого.
Закрывая глаза, я вспоминаю тепло нежной кожи под моими пальцами, трепет губ, таких сладких, родных до боли, до сумасшедшей потребности держать ее, держать вечно в своих руках…. Что я натворил?
Как слепой, я бреду по улице, нуждаясь в одинокой длительной прогулке. Не могу я приехать домой в таком состоянии? Куда ни посмотрю, в глазах стоит только ее образ. Печальная, нежная, растерянная, бледная, маленькая, болезненно-хрупкая, словно потерявшаяся под больничными одеялами. Она как будто не выросла и ей по-прежнему шестнадцать. Жена, мать, я не могу… не представляю ее в этой роли, несмотря на то, что видел, кого она теперь любит. А дженни любит его – в этом нет сомнения. Я слишком хорошо помню, как горят ее глаза, когда она влюблена.
Когда нам девятнадцать мы не думаем, что девочка, которую мы целуем сегодня, возможно, единственная из всего мира, способна дотянуться до сердца, согреть его и забрать – незаметно, неумолимо. Мы уходим, глядя за горизонт, не оглядываясь, не сомневаясь, уверенные, что там, в будущем, нас ждут новые победы и свершения, красивые женщины и успех. Но только эта девочка из вчера, из крошечного убогого города, не перестает жить в нашем сердце, и не имеет никакого значения, сколько пройдет лет, ничего не изменится.
Она будет там. Но уже не моя.
И я не могу ничего сделать, изменить или исправить. Слишком поздно. В ее глазах отражение другого мужчины, у нее семья, а я по-прежнему неудачник, который ищет свою свободу, свое место в мире.