5
Мы шли по лесу, как настоящие первобытные — только вместо шкур у нас были рваные куртки, а вместо копий — топор Беллами и моя усталость от жизни. За всё время мы не встретили ни одного нормального животного. Ни тебе пантер, ни диких куриц, ни даже белок. Подозреваю, что весь местный зоопарк сбежал, когда услышал, как Мерфи снова жалуется на жизнь.
Я шла рядом с Блейком, изредка бросая на него «косые взгляды с намёком». Знаете, такие, которые кричат: «Я бы предпочла сидеть у костра, есть жареную пантеру и не нюхать мох».
Вдруг Беллами резко остановился, сжал топор, прошептал с видом профессионального воина:
— Она моя.
Воу, полегче, Геракл, это всего лишь кабан, а не твоя бывшая.
Он уже замахнулся, намереваясь метнуть топор с пафосом в стиле «за Родину», как вдруг за нашей спиной треснула ветка. Громко. Громче, чем совесть у Мерфи. Беллами резко развернулся и швырнул топор в сторону звука, а я, честно, уже ментально готовилась вытаскивать его из чужой задницы.
Но топор не попал. Потому что рядом с деревом стояла девочка лет тринадцати, испуганно сжавшаяся, как будто мы были злобной школьной столовой, а она забыла деньги на обед.
— Я чуть не попал в тебя, — выдохнул Беллами, грозно, но уже без желания кого-то порубить. Присел на корточки, вдруг включив режим старший брат года. — Как тебя зовут и что ты здесь делаешь?
— Шарлотта, — едва слышно ответила она. — Я… не могла больше слушать, как кричит тот раненый. Решила идти за вами.
Вот уж чего я не ожидала — мини-психологический срыв у подростка в лесу. Ну, с другой стороны, кто из нас тут не на грани?
— Что ж, Шарлотта, охотилась раньше? — спросил Беллами, доставая маленький нож, видимо, тот самый, с которым он режет себе бутерброды и чужие аргументы.
Она молча покачала головой, уставившись то в землю, то в его ботинок.
И вот — момент. Беллами выдает свою фирменную братскую улыбку, ту, от которой девчонки теряют волю, а парни — пульс. Протягивает ей нож:
— Кто знает, может, ты в этом хороша.
Я стояла в сторонке, наблюдая эту умилительную сцену в духе «Беллами спасает детские души». Поймала его взгляд, улыбнулась, молча пожала плечами, будто говоря: «Ну смотри, ещё одна подопечная, удачи тебе, папаша группировки».
И пока он продолжал играть в доброго старшего брата, я мысленно добавила ещё один пункт в список его неожиданных качеств:
«Беллами Блейк. Умеет не только орать и командовать, но ещё и — о, чудо — не бросать ножи в детей. Прогресс налицо.»
Мы шли через лес как одна большая, хаотичная семья: Беллами — грозный батя, я — уставшая мачеха с хроническим сарказмом, Атом — неловкий зять, и Шарлотта — ребёнок, которому точно нужно терапевтическое обнимание и новая планета.
Я держала её за руку и с интересом наблюдала, как она, нахмурившись, осматривает каждый куст, будто ищет: либо цветы, либо врагов, либо способ выбраться отсюда без нас всех.
Но, как обычно, «прогулка по лесу» резко сменилась на «беги, дура, спасайся».
Первый звоночек? Шум. Странный. Протяжный вой, как будто сама Земля решила: «А ну-ка, хватит вам тут ходить, чужаки».
Потом — жуки. Маленькие, мерзкие, но с интеллектом получше, чем у некоторых в лагере. Они ползли прочь — быстро. Как будто в их tiny-жучьей соцсети кто-то написал: «Чел, сваливаем, токсичный вброс».
— Блейк… — выдавила я, указывая на эту инсектианскую эвакуацию.
Он посмотрел, и всё понял. Листья начали шевелиться. Треск веток. Дрожь в земле. И, как в фильмах, когда всё идет не по плану, — надвигается туман.
Но не обычный. Густой, едкий, цвета «если бы горчичный и яд решили родить дым».
— Бежим! — проорал Беллами, схватил Шарлотту, как свою новую младшую версию Октавии, и рванул вперёд. — В пещеры! — крикнул он, как будто мы заранее знали, где эти чертовы пещеры.
Я с Атомом переглянулась. Он — как обычно потерянный, я — как обычно в панике, но делаю вид, что нет. Мы помчались следом, туман щёлкал пятки, а я ощущала, как мои лёгкие уже готовы написать жалобу на имя Вселенной.
И вот — кульминация: Атом падает. Спотыкается о корень, падает, как в замедленной съёмке.
Я останавливаюсь. Смотрю. Его лицо — мольба. Громкие крики. «Криси! Пожалуйста!»
И что я делаю?
Я… бегу дальше.
Потому что в этой истории я не спасатель. Я та, кто выживает. И если это значит оставить за спиной парня, который принёс Октавии бабочек и романтику, — так тому и быть. У меня рефлекс: «Сначала дышим, потом страдаем».
Кричал он громко. Сердце ёкнуло. Но ноги бежали.
И знаешь что?
Добро пожаловать в сотню. Где выживает не самый добрый, а самый быстрый.
Я почти догнала Блейка и малышку Лотти, когда он обернулся и вопросительно вскинул бровь.
— Он не успел, — выдавила я.
И всё. Больше слов не потребовалось. Он просто схватил меня за руку и без лишней драмы втолкнул нас в пещеру. Ну наконец-то: скала, влага, мрак и молчание — полный комплект уюта.
Беллами тяжело выдохнул, как будто мы не бежали от газа смерти, а от налоговой, протёр лицо ладонями и, словно подкошенный, осел на холодный камень. Я плюхнулась напротив, почти зеркалируя его позу: мы оба выглядели как два очень уставших человека, которые притворяются, что всё ещё на чём-то держатся.
Шарлотта, словно почувствовав, что я теперь её подушка безопасности, устроилась рядом и улеглась, положив голову на куртку Беллами. Мило. Почти семейная идиллия, если не считать то, что мы в смертельно опасной пещере, и один из нас мог остаться в качестве закуски для ядовитого тумана.
— Он выберется, — уверенно сказал Блейк.
И вот тут я подняла на него взгляд. Прямой, ровный, с ноткой «давай без утешительной чепухи».
— А если нет, то он мёртв, — закончила я за него, и всё. Никакой эмоции. Просто факт.
Всё. Разговор закрыт. Молчание нас обняло и не отпускало. Почти два часа. Ни слова. Шарлотта вырубилась, и, если честно, я ей завидовала.
Но я ведь пришла сюда не только ради клубной пробежки и вечеринки в стиле «апокалипсис лайт». Был у меня вопросик. И да, момент выбрала шикарный — как раз между «возможно смертью» и «возможно сном».
— Слушай… может, и не совсем подходящее время, но раз уж мы оба тут как две совести на скамейке подсудимых… — начала я, скрестив руки. — Мне надо знать: что ты сделал с Атомом?
Он посмотрел на меня, как на человека, который попросил объяснить квантовую физику после бессонной ночи. Помолчал. Вдох. Поджатые губы — вот это «ща скажу, только не поржи».
— Я сказал ему, что если кто-то тронет Октавию, будет иметь дело со мной. Он тронул.
— И? — протянула я с наигранным интересом, будто слушаю, как сосед рассказывает, как чинил забор.
— Я подвесил его вниз головой на дерево. — Пожал плечами, будто сказал: «ну как мог, так и воспитывал».
Он даже позволил себе лёгкую, довольную полуулыбку. Как будто не парень, а мама, наказавшая сына без сладкого за двойку.
Я моргнула.
— Подвесил. На дереве. Головой вниз? Серьёзно? Это всё?
У меня в голове уже были сценарии с допросами, угрозами, внезапными философскими монологами о сестринской чести… а он выбрал стиль «обезьяна в джунглях».
— И ты называешь это наказанием? — фыркнула я. — Беллами, честно, я думала, ты хотя бы креативен. Явно переоценка произошла. — Облокотившись головой о стену, закатила глаза так сильно, что чуть не потеряла сознание.
— Он долго висел… — неуверенно добавил он.
— О, ну тогда всё, прощено. Медаль за креатив.Да моя бабуля меня, и то, жестче наказывала! (От лица Кристины)
Он усмехнулся. Я — нет.
Вот такие у нас душевные разговоры в пещерах. Кто сказал, что конец света — не романтика?
— У тебя, вроде, были ещё вопросы, — сказал Беллами и, подняв палец вверх, добавил с видом продавца чудо-пылесоса: — Но после твоих вопросов — очередь моя.
Ага, вот оно как. Бесплатный разговор заканчивается, начинается игра «Допрос с пристрастием».
Я вскинула бровь.
— Ну конечно. Я прямо слышу, как вдалеке захлопнулась мышеловка.
Подняла руки в «мол, сдаюсь» и, скрестив ноги по-турецки, уставилась на него.
— Ладно, начнём с простого: что ты натворил такого, что теперь всем раздаёшь еду за браслеты и поёшь песню «Ковчег нам не нужен»?
Он посмотрел на меня так, будто я только что зачитала его личный дневник с пометкой «сжечь перед смертью».
Промолчал. Потом перевёл взгляд на Шарлотту, как будто проверял, жива ли ещё миниатюрная угроза его секретам.
— Если скажу, — прошептал с той интонацией, с которой обычно говорят «у меня гриб в ухе вырос», — ты никому. Ни. Слова.
Сказал так строго, будто я уже собиралась запустить новостной бюллетень: «Кристина Мартин представляет: грязные тайны Беллами Блейка!»
Я кивнула.
— Клянусь молчанием, презрением к Финну и священной курткой Шарлотты. Продолжай.
Он выдохнул:
— Я застрелил Канцлера. Если Ковчег сюда прилетит, меня казнят. Без вопросов, без суда.
Голос был спокойным, но глаза… глаза сказали всё. Он не просто боялся — он знал, что будет.
Я моргнула.
— О как, — с интонацией «ну ты даёшь, бунтарь».
Если честно, я даже порадовалась. Не потому что он убийца (привет, клуб!), а потому что вдруг стало немного легче.
Я-то тоже не святая. Думала, одна такая с «особо тяжкими» на спине. А тут вон какой сосед по камере.
Он смотрел на меня с выражением «это всё?».
— И всё? Это вся твоя реакция?
Я пожала плечами.
— А что ты хотел? Аплодисменты стоя? Сальто назад?Танцы с бубном?
Мои вопросы закончились, настроение философское, а уровень сочувствия — на отметке «проверю позже».
— Ладно, — сказал он, и в его голосе прозвучал не то чтобы интерес, а больше неловкая журналистика. — Тот парень… Брендон. Он сказал, ты кого-то убила. Это правда?
Я вздохнула.
— Было дело. Пару лет назад. Он это заслужил. И нет, я не собираюсь тебя убивать, не волнуйся. Пока.
Я говорила это почти с равнодушием, но внутри уже собирала куски старой боли обратно в коробку с надписью «Не трогать».
Он, конечно, не угомонился:
— Почему?
Я медленно повернулась к нему и посмотрела так, как будто он только что спросил, ем ли я людей по праздникам.
«Серьёзно? Ты хочешь душераздирающий флешбек в стиле «Меня предали, я страдала, и вот нож»?»
Он чуть приподнял бровь.
— Мне просто интересно.
— Мне было пятнадцать, — начала я. Голос был ровным, но внутри будто скребли гвоздём по стеклу. — Папа работал инженером. Уважаемый, умный, всегда с чертежами и винтиками в кармане. На Ковчеге его знали все.
Я помолчала, вспоминая.
— Тогда был обычный вечер. Я сидела на полу и возилась с какой-то безделушкой из старых деталей. Помню, что папа только вошёл и что-то сказал насчёт ужина… а через секунду дверь распахнулась, и зашёл патруль. Не один — целая стая. С автоматами и лицами, как у статуй. Схватили отца, прижали к стене, выкрикнули обвинение — «измена Совету». Как по учебнику. Без объяснений. Без шанса.
Мама в тот день работала в медотсеке.
Она не знала. Я осталась одна. Одна — среди жужжащего шума арестов, прицелов и чужих голосов.
— Я пришла на казнь, — продолжила я, стиснув зубы. — Не потому что хотела, а потому что не могла не прийти. Его выпустили в космос. Просто… открыли шлюз. Он даже не сопротивлялся. Только посмотрел в мою сторону. А мама не пришла. Никто не пришёл. Только я. Пятнадцатилетняя девчонка, стоящая посреди комнаты, где люди хлопают, будто наблюдают за спектаклем.
Пауза.
— Я ревела так, будто от боли выжигало лёгкие. Меня подняли с пола и унесли в каюту. Неделями я не выходила. Плакала, кричала, разбивала вещи, потом молчала. Мама… она будто отключилась. Не винила меня, не винила себя. Просто… приняла. Сломалась молча.
Я опустила глаза. Было невыносимо об этом вспоминать, но раз начала — остановиться не могла.
— Однажды меня встретила Рейвен. Помнишь её? Слишком умная, слишком дерзкая, слишком смелая. Она потащила меня на занятия по механике. К заместителю главного механика. Когда-то лучшему другу отца.
Я ненавидела его. Но сидела, слушала, молчала. Делала вид, что всё в порядке. До той самой ночи.
Беллами не перебивал. Шарлотта спала, свернувшись комочком у стены.
— Я проснулась от кошмара. Стандарт. Только в ту ночь я не осталась в кровати. Нарушила закон, как будто мне было дело до очередного правила. И пошла. Просто шла, пока не оказалась на перекрёстке. И услышала разговор…
— Он был мне другом, Синклер. А я его подставил.
— Его уже казнили. Назад дороги нет.
Я выпрямилась и вскинула подбородок.
— Мне этого хватило. Он подставил моего отца. Своего лучшего друга. Ради чего — карьеры, страха, Совета — мне было плевать. На следующее утро я знала, что убью его. Холодно, спокойно, чётко.
Я усмехнулась — сухо, без капли радости.
— На следующий день я пошла к нему на уроки, как ни в чём не бывало. Повторяла за ним команды, записывала схемы, даже улыбнулась в нужный момент. Театральная постановка века. Но когда все вышли, я задержалась — будто что-то забыла. Взяла молоток с рабочего стола. Просто… забрала. Никто не заметил. А я была слишком спокойна, чтобы это показалось подозрительным.
Хмыкнула.
— Ночью я пришла к нему в каюту. Там пахло маслом, железом и какой-то старой книгой — он всегда держал одну на столе, говорил, что в ней «смысл всей инженерии». Он сидел на стуле, ко мне спиной. Читал. Услышал, как скрипнула дверь, обернулся… и сразу понял. Или, по крайней мере, почувствовал. Встал. Взял меня за плечо. Спросил: «Что ты здесь делаешь, дорогая?» Голос… дрогнул. Он всё понял. Но всё равно предложил мне сесть. Пошёл на автомате заваривать чай, как будто пытается замять ту катастрофу, что уже висела в воздухе. Как будто хотел поверить, что я всё ещё та маленькая девочка, которая приносила отцу гаечные ключи.
Я вздохнула.
— Но я уже не была ею. Пока он отвернулся, я вытащила молоток из-за пояса куртки. Он даже не успел обернуться полностью, когда я ударила его. Глухой звук — тяжёлый, плотный, мерзко влажный. Он рухнул на пол. Кровь потекла почти сразу. Он был ещё жив, едва дышал, и с каким-то безнадёжным шёпотом прохрипел: «За что?..»
Я на мгновение отвела взгляд.
— А я… я ударила его по лицу. С силой. Сквозь стиснутые зубы прорычала: «Ты знаешь, за что.» И продолжала. Раз за разом. С каждым ударом я видела перед собой не его — а страх в глазах отца, когда его вели к шлюзу. Вопросы, которые никто не задавал. Молчание Совета. Пустоту на казни. Предательство. Я била, пока не осталось ничего, что напоминало бы человека. Только… мясо и осколки костей.
Я горькую усмехнулась.
— Его череп раскрылся, как перегретый корпус, кости торчали наружу, один глаз вытек, зубы валялись по полу. Я была вся в крови. Лицо, руки, волосы. Я опустилась рядом и смотрела на свои ладони, как будто не могла поверить, что они к этому причастны. Что я это сделала. А потом… распахнулась дверь. Вошёл Синклер. Он увидел тело. Потом увидел меня. Глаза расширились, будто он увидел призрака. Он отшатнулся, как будто я могла и его ударить. А я просто сидела. Молчала. Он выскочил в коридор и ударил по красной панели. Сработала тревога. Сирена. Охрана.
Поджала губы.
— Я не сопротивлялась. Сидела на полу, прощалась с жизнью. Не жалела. Только один вопрос крутился в голове: «Что бы сказал папа?»
В глазах всплыл его образ.
— Меня подняли, как мешок. Не стали даже спрашивать, что случилось — всё и так было ясно. Повели по коридору, на мне всё ещё была его кровь. Вся рубашка… даже под ногтями. И тогда я увидела их.
Вздохнула.
— Финн. Рейвен. Стояли, будто прибитые к полу. Смотрели на меня, как на чудовище. Отвращение, ужас, презрение — всё в одном взгляде. Я отвернулась. Потому что не могла вынести, как легко они забыли, что я — не просто монстр. Я — дочь человека, которого предали. Меня привели в допросную. Завели, защёлкнули наручники. Стены серые, холодные. Стул и стол.
И снова вопросы.
— «Почему ты это сделала?»
— «Зачем?»
— «Кем ты себя возомнила?»
— А я молчала. Потому что знала: никакой ответ не устроит их. Правда никому не нужна, если ты уже в их глазах виновен. Вот так Кристина Мартин и стала убийцей. Не по прихоти. По справедливости. По их же законам. Только теперь… они назвали это преступлением. Через несколько часов знали все. Даже мама.
Помотала головой.
— Скорость, с которой распространяются слухи на Ковчеге, могла бы посоперничать с радиосигналами. Мне не нужно было видеть её — я знала. Знала, что она в ужасе. Что теперь я для неё — пятно на белом халате, тень на ее имени. Позор, за который не отмыться. Меня посадили в скайбокс — холодная камера с металлическими стенами и запахом отчаяния. Неделя. Семь долгих, одинаковых, ледяных дней. Никто не приходил. Ни «допросов», ни охраны с новой порцией обвинений, ни знакомых лиц. Только я. Стены. Тишина. И голос в голове, который звучал всё громче.
Я сжала кулаки.
— Пока однажды не появилась Рейвен. Она вошла, держа в руке что-то свернутое. Лицо у неё было каменным — без злости, без жалости. Просто… чужим. Я только подняла голову. Не спросила, как она. Не спросила, зачем пришла. А зря.
— Твоя мама… повесилась. — спокойно произнесла она. Ни «прости», ни «держись». Просто приговор. — Оставила записку.
Я похолодела. Сердце сжалось, будто кто-то сжал его в кулаке.
— Рейвен медленно протянула мне сложенный вчетверо листочек, но я уже плакала, не зная, за что держаться. За надежду? Её больше не было. Я развернула бумагу дрожащими пальцами. Почерк матери. Аккуратный, чуть наклонённый вправо. И каждое слово будто било током:
«Дорогая Кристина.
Я не знаю, что можно писать в предсмертной записке.
Но я не могла работать, когда на меня смотрят с ужасом.
Когда люди знают, чья я мать.
Я не виню тебя. Но я не могу жить, зная, что моя дочь — монстр.
Я не могу жить, думая, что через несколько лет тебя казнят, и я останусь одна.
Прости меня, малышка Иси.»
«Иси» — она называла меня так, когда я была совсем маленькой. Только она так говорила.
Только она…
— Я скомкала бумагу, как будто это могло стереть написанное, и с криком бросила её в угол камеры. Плакала. Рыдала. Захлёбывалась собственным дыханием. Рейвен не выдержала. Она сделала шаг вперёд — и тут же остановилась. Потом позвала охрану. Видимо, решила, что я могу причинить вред ей.
Хотя на самом деле я хотела только одного — чтобы меня не было.
— Следующий месяц был… чёрной дырой. Я не спала. Не ела. Сидела в углу, с коленями под подбородком, раскачивалась, как псих. Даже не пыталась отслеживать дни. Если охрана приносила еду — я не смотрела на них. Если говорили — не слушала. Только однажды взвыла на весь коридор: « Почему не казните?! Чего ждёте?!»
Повела плечом.
— Ответа не было. Никогда не было. Каждый раз, когда мне всё-таки удавалось заснуть, приходил кошмар. Казнь отца. Предательство. Его тело на полу, разбитое лицо, кровь на моих руках. Мама… под потолком в медицинской. И я — снова в той самой каюте. Молча. Сломанная. Ненужная. Оставшаяся одна. Я просыпалась с криками, в холодном поту, царапая себе руки до крови. Иногда хотелось выбить стекло в двери. Иногда — выбить себе мозги. Но даже на это не было сил.
Я не спала нормально с тех пор. И, если честно, я уже не знаю — кем я стала. Но точно не той девочкой, которой была до пятнадцати.
Я сидела напротив него, словно разговаривая с собственным отражением — впервые без маски, без сарказма, без щита. Слова лились сами собой, как вода из прорванной плотины. И с ними — слёзы. Тихие, настоящие. Они катились по щекам, оставляя холодные дорожки, как напоминание, что я ещё человек.
— …И тогда моя мать повесилась, сказав, что это из-за меня, — закончила я. Сухо. Как будто пересказывала чужую жизнь.
А внутри — всё кричало.
Беллами молчал. Ни язвы, ни грубого «ты сама виновата», даже не снисходительного «сочувствую». Он просто смотрел. И в его глазах метались эмоции, сменяя друг друга, как кадры в проекторах ковчега: гнев, сожаление, растерянность… и что-то похожее на уважение.
— Ты можешь ничего не говорить, — хрипло выдохнула я, не в силах выдерживать этот взгляд. — Я понимаю.
Я отвернулась. Уложила себя на холодный камень, будто он мог заморозить боль внутри. Спина к нему — защита. Или попытка скрыть себя. Спустя час я наконец заснула.
Впервые за долгое время без кошмаров.
Но ненадолго.
Резкий крик разорвал предутреннюю тишину. Я резко открыла глаза, но прежде чем сесть, увидела, как Беллами уже поднялся и жестом показал:
Останься. Я разберусь. Я осталась. Просто наблюдала.
Он подошёл к Шарлотте — испуганной, растерянной, свернувшейся в комок на своей каменной постели. Голос у него был спокойный, почти ласковый. И от этого слова звучали сильнее:
— И часто у тебя кошмары? — спросил он, но не дал ей шанса ответить:
— Хотя не важно. Просто знай, страх убивает. Особенно здесь. На Земле.
Ты не можешь позволить себе бояться. Ты должна его победить.
— Но… как? — прошептала она дрожащим голосом, таким тонким и сломанным, что у меня сжалось сердце.
Он протянул руку.
— Помнишь нож, который я тебе дал?
Она достала его — и он взял его в ладонь, сжал. Посмотрел ей в глаза.
— Когда тебе будет страшно… говори: «Идите к черту — мне не страшно.»
— Идите к черту… мне не страшно… — едва слышно повторила она.
— Громче. Поверь в это, — нахмурился он, словно не поверил даже на секунду.
— Идите к черту — мне не страшно! — сказала она снова, твёрже.
— Ещё.
— ИДИТЕ К ЧЕРТУ — МНЕ НЕ СТРАШНО!Блейк, ты тоже иди к черту!
— Вот так, — коротко кивнул он. Улыбки не было, но в голосе проскользнуло одобрение. Он погладил её по голове — непривычно нежно. И вернулся на свою каменную постель, как будто ничего не произошло.
Я лежала, смотрела в потолок, и чувствовала, как эти слова цепляются внутри, как будто прорастают во мне:
«Идите к черту — мне не страшно.»
Только мне было страшно.
Но, может, когда-нибудь… я тоже скажу это так же уверенно.
И — поверю.
***
Утро наступило тихо. Слишком тихо.
Беллами поднялся первым. Взгляд на Лотти — та ещё спала, прижавшись к своей куртке. А вот Кристина… сидела, уставившись в пол так, будто пыталась проткнуть его силой мысли. Что-то в её позе было тревожно знакомым — будто та самая невидимая тяжесть снова легла ей на плечи.
— Эй, Кристина, ты в норме? — он, зевая, подошёл ближе.
Она едва заметно вздрогнула, как будто вернулась из очень далёких мыслей.
— Да, — коротко бросила она, вставая и направляясь к Шарлотте. Даже не посмотрела на него. Это было «да» в стиле Криси: звучит уверенно, но если прислушаться — трещит по швам.
Когда мы вышли из пещеры, лес будто затаил дыхание. Ни шума, ни движений — туман рассеялся, но оставил после себя мёртвую тишину, от которой по коже побежали мурашки. Казалось, сама природа ждала чего-то. Или — кого-то.
— Пошли. Надо найти Атома, — хрипло сказал Беллами, явно ещё не до конца проснувшись.
Мы разбрелись по лесу — каждая тропа, каждый куст, каждая тень была под подозрением. Я двигалась медленно, вглядываясь в чащу, будто надеясь найти не тело, а надежду. Но чем дальше мы шли, тем сильнее становилось это мерзкое предчувствие, сидящее где-то между рёбрами.
И вдруг…
Крик. Пронзительный. Детский. Шарлотта.
Моё сердце оборвалось. Ноги сами понесли меня на звук, ветки хлестали по лицу, дыхание сбилось, и внутри всё вопило: только бы не она, только бы не она.
Но когда я прибежала — Шарлотта была жива.
А вот Атом…
Я застыла. Он лежал среди травы, будто брошенный кукольный солдат. Его кожа — как пергамент, вся в волдырях и ожогах. Волосы местами выгорели, а глаза… те самые добрые карие глаза, которыми он когда-то смотрел на Октавию, — стали выцветшими, почти прозрачными, мертвыми.
Я быстро накрыла ладонями глаза Шарлотты и отдала её кому-то, даже не разобрав кому. Пусть не видит. Пусть хоть кому-то из нас пощадят психику.
Рядом с Атомом на коленях стоял Беллами. Он склонился к его лицу, прислушиваясь к слабому шёпоту. И по тому, как он побледнел — это были не прощальные слова, а нечто хуже.
Я подошла. Опустилась на колени. Сердце билось в висках. Мы оба знали — ему уже не помочь. Ни лекарством, ни словом, ни чудом.
Атом медленно повернул голову, чуть заметно дёрнулся. У него даже не хватило сил на полный вдох.
Шарлотта, вся в слезах, подошла к Беллами и, сжав кулачки, вложила нож ему в руку.
— Не бойся, — прошептала она. Голос дрожал, но в глазах — железо. Маленькая девочка, которая слишком быстро повзрослела.
Беллами замер. Он смотрел на нож, как будто тот мог заговорить или, чего хуже, сам прыгнуть ему в грудь.
— Идите все в лагерь, — хрипло выдал он, будто воздух в лёгких закончился.
Все начали расходиться — неохотно, словно сцена перед ними была хуже любой казни. Только Шарлотта осталась стоять, вцепившись взглядом в Беллами.
— Шарлотта, ты тоже, — добавил он, уже строже. Та бросила последний взгляд — почти умоляющий — и поплелась прочь.
Я, молча наблюдая за этим цирком эмоций, сделала шаг вперёд и… без предупреждения выхватила нож из его руки.
Он дернулся.
— Что ты… — начал было, но я уже опустилась возле Атома.
— Помолчи, — шикнула я так, что воздух в лесу стух от резкости.
Я наклонилась к Атому, коснулась его щеки.
— Просто закрой глаза, ладно?
Он смотрел на меня. Не с обвинением. Не со страхом. Просто — с болью и благодарностью. Даже улыбнулся… насколько это было возможно при почти обугленном лице.
И я сделала это. Быстро. Чисто. Без драматизма.
Нож вошёл в горло, как в масло. Одним движением я прекратила мучения, но вместе с этим — будто вырвала себе кусок души. Только не говорите об этом никому, ладно? Не хочу, чтобы пошли слухи, что у Кристины Мартин есть чувства.
Я встала, вытирая пару сбежавших слёз — предательницы.
— Надо вернуться, — бросила я, как будто мы просто закончили пикник, а не казнили друга.
Беллами, мрачнее грозовой тучи, поднял тело Атома на руки и укрыл его своей курткой. Шли молча. Тяжело. Медленно. Словно весь лес навалился на плечи.
Лагерь притих при виде нас. И, конечно, они уставились. Да, да, смотрите. Это шоу не для слабонервных. Я выпрямила спину — пусть знают, кто сделает то, чего другие боятся.
Но вот и худшее: Октавия.
Ну здравствуй, семейная драма в прямом эфире.
Беллами, понимая, что сейчас произойдёт ураган в мини-юбке, попытался перехватить её:
— Не смотри…
Ага, щас.
Октавия выдернула руку и аккуратно, будто опасаясь увидеть знакомое лицо, приподняла куртку.
— Кто там? — голос её сломался где-то посередине слова.
— Октавия… я… я ничего не мог поделать, — попытался он, звуча почти как человек, которому впервые по-настоящему больно.
— Хватит, — холодно, как приговор. И всё. Она развернулась, как королева в финале трагедии, и ушла в палатку.
Беллами остался стоять, опустив голову. Он винил себя — типичная история.
А я смотрела на это всё и думала: на самом деле винить надо меня.
Я ведь не спасла Атома. Я добила его.
Своими руками.
Я, как тень, скользнула в палатку.
Не для утешения. Просто спрятаться от взглядов.
Но всё, что я услышала, был тихий, почти сдавленный голос:
— Уйди, Кристина.
Пронеслось в голове: Ничего нового. История моей жизни.