6
Я собрала пару вещей — в основном вещи первой необходимости: футболка, штаны и терпение — и вышла из палатки, стараясь не думать о том, как больно бывает слышать: «Уйди, Кристина».
Лагерь уже начал «вымирать»: кто-то спал прямо у костра, обняв бутыль с мутной водой как плюшевого мишку, кто-то пил, как будто завтра ему уже не будет стыдно, а кто-то просто дышал в никуда.
Я остановилась перед нужной палаткой и, не собираясь шептать, громко сказала:
— Можно зайти?
Ткань шевельнулась, и в проёме показался парень. Самодовольный, ехидный, вечно вляпанный в проблемы, как муха в мёд. Он быстро оглядел лагерь, словно боялся, что за мной стоит делегация Совета Ковчега.
— Заходи, — сказал он с видом «ладно, уговорила».
Палатка была больше, чем моя. Больше, но пустая.
Типа как моя душа. Уютом не пахло, зато пахло грязью, упрямством и эгоизмом.
Он скрестил руки на груди и без лишних реверансов спросил:
— Зачем пришла?
Я вздохнула.
— Октавия выгнала меня из палатки, — выдавила, будто мне выдали пощечину. — Ну, как выгнала… культурно попросила убраться.
Я поджала губы, надеясь, что он хотя бы не засмеётся.
— Я знаю, ты дежуришь ночью, и я…
Он перебил меня, словно это был не разговор, а меню, и он торопится выбрать салат.
— Я тебя понял. Можешь остаться.
«Вот это забота. Почти расплакалась.»
Он молча вышел из палатки, даже не удосужившись сказать простое: «Спокойной ночи». Или хотя бы «не трогай мои вещи» — знаешь, как делают нормальные люди.
А я осталась сидеть посреди чужой тишины в ещё более чужом пространстве. И знаешь, на удивление… здесь было легче дышать.
Может, потому что никто не пытался играть со мной в «семью».
Внутри было… да, просторнее. Двуспальная кровать, несколько стульев, разбросанные вещи. Чёткий хаос: ни порядка, ни души, ни женской руки.
Я плюхнулась на край кровати — мягко, почти уютно, если забыть, что я тут случайно.
Глаза закрылись сами собой. Видимо, усталость победила гордость. Впервые за долгое время — я заснула без кошмаров. Или, может, просто ещё не успела их увидеть.
***
Утро началось идеально… если под словом «идеально» ты имеешь в виду крик, от которого у тебя подскочила душа и волосы одновременно. Я, ещё не до конца проснувшись, вылетела из палатки, как будто меня подожгли.
Посреди лагеря — сцена уровня трагедии: Кларк стоит в слезах, Финн её обнимает, лицо у него как у человека, который наконец-то дождался повода сыграть роль героя. Я подошла, не особо понимая, кто тут кого убил и кого оплакиваем, и аккуратно положила ладонь Кларк на спину. Ну, типа «я рядом, рыдать можешь на меня».
Она обернулась, и всё — включился душераздирающий режим. Слёзы, сопли, почти визг. Обняла меня так, будто я не человек, а подушка безопасности на скорости в сто километров в час.
— Что случилось, Кларк? — спросила я максимально тихо, почти шёпотом, потому что, если честно, боялась услышать ответ.
И услышала.
— Уэллс… мёртв.
Вот и всё. Холодный душ, бесплатная драма и утренний шок — всё включено. Мы постояли так, в крепких объятиях горя, пока Финн не решил, что внимание отходит не тому и не в том объёме. Он нас «разлепил», будто мы были жвачкой под его ботинком, и гордо повёл Кларк прочь.
Типа он тут главный по утешениям, я так — для разминки.
Уэллса похоронили быстро. Без особых почестей — просто яма, немного земли и гора вопросов без ответов. Я направилась в челнок — туда, где не пахнет смертью и драмой, а Кларк, как полагается, ушла с Финном. Видимо, поплакать в его мужественную грудь — часть лечебной терапии.
Я поднялась на второй этаж, где было пусто. И села. Просто села, свернулась клубком и уставилась в никуда.
Мысли крутились в голове, как сломанный вентилятор на Ковчеге: громко, бесполезно и чертовски раздражающе. Кто? Зачем? Почему именно он?
А потом накатила старая знакомая — та самая пустота, что однажды поселилась во мне после смерти родителей. Та же боль, тот же ком в горле и то же чувство, будто ты снова одна против всего мира.
Вот тебе и земля. Новая жизнь, говорили они. Новый шанс. Ага, конечно. Это не шанс — это циркуляр по кругу. Только сцены меняются, а роли всё те же.
Монстры. Потери. Молчание. И ты — посреди всего этого, с разбитыми мыслями и дрожащими руками.
Замкнутый круг? Да нет. Это, дорогие мои, ад с повторениями.
***
Октавия металась по лагерю, как ужаленная. Пятнадцать палаток, четыре костра и ноль результатов. Даже те, кто обычно только и делают, что подглядывают за чужими жизнями, не смогли дать точных координат Кристины.
— Не видели Крис? Нет? Ну конечно, куда уж вам, вы же даже себя найти не можете, — проворчала она очередной парочке, которая сливалась в поцелуе у костра.
С чувством вины, которое, похоже, впервые в жизни начало грызть её как следует, Октавия направилась к последней инстанции — в палатку Беллами. Надеялась, что хоть он не будет бросаться обвинениями и «а-говорил-я-тебе».
Она вошла, не постучав. Как обычно.
Беллами сидел на кровати, с видом человека, который проспал три часа за последние трое суток и вот-вот убьёт первого, кто спросит «как дела?». Он приоткрыл один глаз, поморщился от дневного света и откинулся назад, будто только что умер и воскрес ради этой беседы.
— Чего пришла, О? — проговорил он тоном «я устал, Октавия, я устал».
— Я по всему лагерю ищу Крис, ты не видел её? — Октавия впервые за долгое время звучала по-настоящему… расстроенно. Без прикрас, без колкостей.
Только чистое: «Я облажалась, и теперь не знаю, как это исправить».
Беллами с трудом вздохнул, словно каждый ответ даётся ему через боль.
— Да. Когда ты её выгнала, она осталась у меня. Спала в палатке. — Он сделал паузу, посмотрел на сестру взглядом «и не пытайся врать себе, ты знаешь, что была неправа», а потом добавил, натянуто зевая: — Не волнуйся, я не сделал ничего такого. Хотя, конечно, у меня была возможность. Но мы же не хотим, чтобы ты ещё и меня выгнала из лагеря, верно?
Октавия нахмурилась, но промолчала. Видимо, сама понимала, что в этой ситуации у неё нет права злиться.
— Иди, О, — Беллами закрыл глаза, бросив напоследок с максимально ленивым раздражением: — Я только что вернулся. Я хочу спать. Не хочу разбирать драму, где ты — злодей, а Криси — жертва. Это не мой любимый жанр.
Октавия вышла молча. Без фырканья, без вздёрнутой головы, без последнего слова.
Что ж… даже у маленькой Блейк бывают моменты просветления.
***
Спустя пару часов, надышавшись духотой лагеря и наслушавшись криков Мёрфи в стиле «я тут главный, стройте ровно или сдохните», я, как любая нормальная вменяемая девушка, решила: хватит.
Спрятавшись от сонных охранников (один даже всхрапнул, когда я прошмыгнула мимо), я выскользнула из лагеря в лес. Что ж, если уж мне суждено умереть, то хотя бы в красивом месте, а не от занудства в тени недостроенной стены.
Минут через тридцать, я уже сидела у водопада, наблюдая, как ежики устраивают свою маленькую жизнь без драмы и Финна. Повезло же им.
Сидела я в своих мыслях, унылая как погода в ноябре:
«Кому я тут вообще нужна? На ковчеге меня считают монстром. На Земле, возможно, сожрут. Вопрос только — кто быстрее».
В голове вертелась только одна фраза: «ну и зачем я вообще выжила?»
И вдруг — треск ветки.
Я аж подпрыгнула, как будто меня застукали за чем-то постыдным… хотя что может быть постыднее, чем нытьё под водопадом?
Повернулась — и… о, неожиданность.
Девушка. Не из Сотни. Не в лохмотьях, не с потрёпанным лицом «я три ночи не спал», а просто… красивая. Чересчур красивая для этих краёв. Ну конечно, землянка.
Ну, думаю, всё. Вот он — конец. Уж лучше от неё, чем от бюрократии Ковчега.
— Привет, — хриплым, почти надтреснутым голосом сказала я. Ну да, заплаканная, уставшая и слегка грязная. Очарование, как есть.
Она приподняла бровь, будто думала:
«Ты серьёзно? Сейчас?»
Но, увидев, как я похлопала по месту рядом, мол, «давай, садись, будь милой гостьей», присела. Видимо, решила: убивать позже.
— Привет, — ответила она. Голос спокойный. Холодный? Нет, скорее сдержанный. Но не враждебный. Это уже плюс.
Я чуть улыбнулась. Молча сидели, пока она первая не решила, что неловкость — это не её стиль:
— Ты из небесного народа?
— Угу. Только сбежала немного. Психотерапии у нас тут нет, приходится лечиться прогулками в одиночестве, — я пожала плечами и отвернулась к водопаду.
Она слушала. Не перебивала. Редкость.
— Почему ты ушла? — спросила она, подогнув под себя ноги, как будто мы не на враждебной Земле, а на пикнике.
— Потому что все там считают, что я чудовище. — Я усмехнулась. — А может, они и правы. Убила человека. За отца. Очень… живописно. Череп, кровь, драматургия.
Лекса (как она представилась чуть позже) молча смотрела. Ни страха, ни ужаса. Только какой-то… интерес? Или понимание?
— Как тебя зовут? — вдруг спросила я, потому что это уже начинало походить на свидание у водопада. И я не привыкла быть в неведении.
— Лекса. А тебя?
— Кристина. Но можно просто Криси. Или «та самая сумасшедшая, что убила мужика молотком». Как тебе удобнее.
Лекса усмехнулась. По-настоящему. И я вдруг поняла: пожалуй, впервые за долгое время, меня не осудили. Не испугались. Не отвели взгляд.
Может, Земля — не такая уж плохая штука. Особенно если у водопадов сидят такие, как она.
***
Время у водопада текло как в замедленной съёмке артхаусного фильма — только без депрессивной музыки. Мы молчали минут двадцать, но это было… не неловкое молчание, а редкое, почти священное. Спокойствие рядом с Лексой было каким-то… неправильным. Как будто ты находишь уют на поле боя. Странно. Подозрительно. И слишком приятно, чтоб быть правдой.
Когда сумерки начали заглядывать из-за деревьев, я впервые за день поняла, как быстро пролетело время. Обычно мои дни тянутся, как очереди на Ковчеге за водой — бесконечно и раздражающе. А тут вдруг… щёлк — и солнце решило на перерыв уйти.
Я перевела на неё взгляд. Она всё так же спокойно смотрела на водопад, будто это её вечерняя медитация.
— Слушай… — выдохнула я. — А давай завтра встретимся здесь же?
Я и сама удивилась своей инициативе. Но, честно? Я предпочту её молчание, чем болтовню Финна или жалобные глаза Кларк. Или, упаси боже, очередной мотивационный спич Беллами в стиле «держись, солнышко, мы выживем».
— Давай, — просто сказала она, и я невольно улыбнулась. Ну, раз договорились…
Я протянула ей руку для рукопожатия — мирный жест, цивилизация, всё такое. А она на меня уставилась так, будто я внезапно предложила ей понюхать свои носки.
— У нас, когда договариваются… или просто здороваются, — я пожала плечами, — пожимают руки.
Я не убирала руку. Принципы важны, даже если ты одна в лесу и вообще-то разговариваешь с потенциальным врагом.
Она какое-то время медлила, будто обдумывала: «Если я её коснусь, не окажется ли это ловушкой?», но потом неловко улыбнулась и всё же протянула руку.
Рукопожатие вышло такое, будто она не знала, куда эту руку потом деть. Но это был первый шаг. Мелкий, но важный.
— Отлично. Завтра. Вечером. Не забудь. А то я обижусь… и, может, приду с топором, — подмигнула я ей и, поднявшись, отряхнула шорты.
Она не ответила, но что-то подсказывало — придёт. А я вернулась в лагерь впервые за долгое время не с ощущением тяжести в груди, а с лёгким… нет, не счастьем. Надеждой. Да, именно.
Надеждой, что, может, всё не так уж и безнадёжно.
***
В лагере, пару часов назад.
Разыгралась самая настоящая драма уровня «Кто убил Лору Палмер», только вместо Twin Peaks — палатка, вместо кофе — грязная вода, а вместо детектива — Кларк в режиме «я сейчас узнаю всё и сожгу лагерь дотла».
Октавия вела всех внутрь, как будто мы собирались смотреть кино, а не разбираться в убийстве. Шла с таким пафосом, что только фанфары не хватало. А потом…
Бац! На столе — нож и два аккуратненьких, будто специально для доказательства обрезанных пальца.
— Мы нашли это с Джаспером на месте, где убили Уэллса, — произнесла она, как будто сейчас сорвёт маску с убийцы и заорёт: «А вот и наш виновник!»
Кларк, как всегда, первая полезла в улики — наш локальный эксперт по выживанию и морали в одном флаконе. Подняла нож, повертела — и тут, бинго!
— Значит, его убили не земляне, а кто-то из наших, — сказала она, как будто только что вычислила мафию на первом круге.
Нож блеснул на свету, и на его рукоятке — как на табличке «виновен»: Д.М.
— Джон Мерфи, — хором выдохнули все, а у Кларк, как у хорошей актрисы в плохом ситкоме, началась истерика праведного гнева.
Она уже в прыжке летела к выходу, но Беллами, видимо, решил поиграть в мой внутренний стоп-кран. Встал на проходе, скрестив руки, как охранник на входе в клуб:
— А ну стоять. И что ты хочешь? Пойти и спросить, кто убил? В лоб?
— Да что ты! — прошипела так, что воздух в палатке стал на пару градусов холоднее. Поднесла нож с инициалами прямо к его глазам. — Отойди. Пока я не воткнула его туда же, где нашла.
Он отступил. Умный мальчик.
Кларк, как всегда — на эмоциях, вылетела из палатки так, будто забыла включённую плиту, и первым делом со всего маху врезала Мёрфи по лицу. Аплодисменты. Даже я бы не попала так точно.
— Ах ты ж, сукин сын! Это ты убил Уэллса! — заорала она, и в этот момент лагерь затаил дыхание.
Мёрфи, конечно, как всегда — полнейший пофигист. Протёр губу, скривился в своей фирменной ухмылке:
— Что ты несёшь? Уэллса убили земляне.
Ну да, Джон. Земляне, наверное, оставили тебе в подарок нож с твоими инициалами. Очень душевно.
Сцена начиналась как драма, а закончилась почти линчеванием под улюлюканье толпы. Кларк выбежала наружу, с выражением «я сейчас раскрою заговор века», держа нож так, будто это Excalibur, и она — королева Артура в припадке.
— Да? Этот нож нашли на месте, где убили Уэллса! — крикнула она так, будто собиралась сразу и казнить, и судить, и потом еще лекцию по морали прочитать.
Мёрфи схватил нож, повертел в руках с видом «серьёзно? вы нашли мой нож, и теперь я главный подозреваемый?». Даже не пытался оправдаться красиво:
— Да, это мой нож. Но Уэллса я не убивал. — И со всей своей привычной драматичностью бросил его к ногам Кларк. Прямо как будто в вестерне, не хватало только перекати-поля на фоне.
— Давайте казним его! — заорал один особо эмоциональный товарищ из толпы.
Ну, конечно, один всегда найдётся, кто сгорает от желания почувствовать себя судьёй, присяжным и палачом в одном лице.
И тут начался настоящий спектакль имени «как быстро толпа теряет разум». Народ бросился к Мёрфи, будто у него в кармане была последняя шоколадка на Земле. Пинки, плевки, грязь — в общем, стандартный местный ритуал «демократии по-скифски». Его подвесили на дерево как елочную игрушку — правда, без гирлянд, только с ненавистью.
— Беллами! Беллами! — скандировала толпа, требуя, чтобы он вытолкнул бревно из-под Мёрфи. Потому что, конечно, лидер — это тот, кто должен лично вешать. Добро пожаловать в новый моральный порядок.
Кларк, вся такая просветлённая, тянула Беллами за руку с глазами «ты лучше этого!». Только вот Беллами уже давно понял: в этом лагере «лучше» не работает. Он вытолкнул бревно.
И тут… барабанная дробь из кустов… выбегают Финн и Шарлотта. И, как в классической сцене признания на церковной свадьбе, Шарлотта выкрикивает:
— Это не Мёрфи убил его. Это я!
Все замолчали так, будто им одновременно в лицо прилетела пощёчина от здравого смысла. Кларк без паузы среагировала, как Супермен с топором, перерезала верёвку, и Мёрфи с шумом глотнул воздух, явно желая не жизни, а суда.
Шарлотту тут же увели в палатку, где Беллами, опустившись на колени, посмотрел на неё с надеждой, как будто она скажет: «У меня была веская причина. Он… украл мой ланч.»
— Ты сам мне сказал убить свои страхи. А потом рассказ Кристины… и я подумала, что…
Сценарий завис. Даже Финн не понял, что происходит.
— О чём она? — спросил он, будто Шарлотта вдруг перешла на клингонский.
А снаружи уже не выдержал Мёрфи:
— Беллами, выведи эту маленькую сучку! — голос сорвался, но злоба в нём была стабильна.
— Нет! Не отдавайте меня ему! — закричала Шарлотта, сжимая в кулаках остатки детства и нервной системы.
Беллами тяжело вздохнул, как человек, у которого с утра сгорела яичница, а теперь ещё и лагерь горит.
— Финн, Кларк. Уведите её. А я займусь толпой психопатов, — коротко бросил он и распахнул палатку так, как будто выходил не к толпе, а на арену с голодными львами.
Вот так и живём. Один убивает, другой скрывает, третий вешает, четвёртый спасает, пятый орёт, шестой пишет фанфик. Всё стабильно.
***
Ночь у водопада прошла как в кино — только без титров и монтажёра. Мы с Лексой сидели у костра, разговаривая о прошлом, словно две старые подруги, которые не вешали на друг друга копья. Она рассказала мне, как стала той самой «жестокой, но справедливой», а я — как я превратилась из забитой девочки в walking red flag по кличке «Кристина, убью — не дрогну».
— Тебе пора, тебя будут искать, — сказала она, как будто я Золушка, и в полночь вместо тыквы мне в лицо прилетит Беллами с ремнем.
— Да, наверное, — пробормотала я, делая вид, что мне очень жаль. На самом деле хотелось остаться ещё хотя бы на недельку.
Мы неловко обнялись — ну, как две боевые единицы, не особо разбирающиеся в телесных прикосновениях, но всё же. Потом потушили костёр и разошлись, как будто это свидание не в тайне от двух лагерей.
Когда я дошла до лагеря, стало как-то… слишком тихо. Прямо как в фильмах ужасов за три минуты до массовой резни. Ни шороха, ни пьяных воплей Мёрфи, ни истеричного Кларка — ничего. Подозрительно. Даже слишком.
Зайдя в палатку, я тихо крикнула:
— Октавия?
Ответом мне стало всхлипывание в подушку. Она выглянула как побитый щенок, только вместо синяков — темные круги под глазами.
— Чёрт возьми, ты где была?! — голос был такой, будто она меня в морг уже записала.
— Сидела в челноке, потом ушла в лес, — ответила я с тем спокойствием, каким пользуются только виновные и психопаты.
Я села рядом, хлопнула её по спине — чисто по-товарищески. Она повернулась ко мне с лицом «ты не поверишь», и вывалила на меня такую новостную сводку, что мне захотелось вернуться в тот лес и поселиться там навсегда.
Мёрфи подвешен.
Уэллса убила Шарлотта.
Шарлотта скинулась.
Мёрфи изгнан.
«И всё это — за один день? Кто у них там сценарист, HBO?»
Мой мозг не справился. Я сидела с глазами, которые метались по палатке так, будто искали выход из этой безумной жизни.
— Слушай, сходи к Беллами. Он за тебя переживал, — произнесла Октавия как бы между делом, но с лёгкой ухмылкой.
Я повернулась к ней с лицом: ты серьёзно?
— Похоже, ты ему понравилась, — добавила она с таким видом, будто только что выдала самую сокровенную тайну.
Щёки моментально выдали предательство — да, я покраснела.
— Наверное…
— Иди ты, Октавия, — буркнула я, повернувшись к стенке, и буквально упала в обморок от информационного перегруза, который почему-то все называют «сон».
Спокойной ночи, лагерь. Пусть завтра кто-нибудь другой будет звездой криминальной хроники.
***
Сон — это вообще переоценённое удовольствие. Особенно, когда тебя будит Октавия с лицом, как будто в лагерь прилетел Иисус на ковчеге.
— Кристина, просыпайся!!! — надрывалась она, как будильник с голосом тревожной матери.
Я, естественно, никак не отреагировала, потому что ценю себя и свой отдых. Тогда она решила, что лучшая альтернатива — просто скинуть меня с кровати. Гениально.
— Ты чё творишь?! — промямлила я, сдувая волосы с лица, — Третья мировая началась? Или ты опять решила, что влюблена в кого-то?
— Смотри! Это с ковчега! — она чуть ли не подпрыгивала, как будто там доставка пиццы упала с неба, а не капсула.
Я, сквозь сон, повернулась в сторону палатки Беллами. Он вышел. Без футболки. Да, абсолютно без футболки. И да, паника в его глазах отнюдь не мешала выглядеть сексуально. Он поймал мой взгляд — настойчивый, с оценкой ситуации по всей длине его пресса — и махнул в сторону палатки, мол, иди сюда, поговорим, пока я ещё не оделся.
В палатке два парня активно махали руками над картой. Видимо, играли в «угадай, где упала капсула».
— Выдвигаемся на рассвете, — командным голосом сообщил Беллами и посмотрел на меня так, будто я должна тут же подорваться и начать маршировать.
Октавия, конечно, не оценила это военное спокойствие.
— Все видели её падение! Мы теряем время! Надо идти сейчас!
Беллами перевёл на неё тот самый братский взгляд уничтожения.
— Выдвигаемся. На. Рассвете, — повторил по слогам, как будто говорил с глупым попугаем.
Октавия развернулась, фыркнула и уже собиралась утащить меня с собой, но он остановил её:
— Мне надо поговорить с Кристиной.
«Конечно, надо. Со мной всегда надо. Особенно без свидетелей.»
Октавия тут же расцвела, как будто ей подарили слухи о моём романе с Беллами. Я швырнула в неё карту:
— Иди уже! Пока я не построила тебе персональный ковчег и не отправила обратно на орбиту.
Когда она ушла, я повернулась к нему, скрестив руки.
— Ты хочешь сказать, что мы идём искать ту капсулу, из-за которой ты решил разбудить лагерь раньше, чем солнце?
— В яблочко, — сказал он, натягивая куртку с видом капитана корабля, ведущего нас прямиком в ад.
Мы выдвинулись. Долго. Медленно. Болели ноги, ныли мысли, и всё это сопровождалось фоном молчаливого Беллами, который, как всегда, строил из себя молчаливого героя постапокалипсиса.
И тут, как по команде, он сорвался и рванул вперёд. Я за ним — потому что если он находит что-то первым, значит, это точно важно. Или красиво горит.
Капсула дымилась. Трава вокруг была поджарена, как я на солнце в первый день.
Он открыл люк. И там она — мисс «тебе и механика, и драма» — Рейвен.
Он посмотрел на неё, на радио, вырезал это самое радио, подержал как реликвию… и вдруг — бах! — швырнул его в реку.
В реку, Карл!
— Вот теперь можно идти в лагерь, — сказал он будничным тоном, как будто только что не выкинул единственную надежду на контакт с ковчегом.
Я моргнула.
— Ты серьёзно?
Он кивнул.
И в этот момент я поняла: это был самый изящный саботаж, который я когда-либо видела.
Беллами Блейк. Красавчик. Умный. Опасный.
И абсолютно, абсолютно псих.
***
Светало. Знаешь, вот это «романтичное» утро, когда птички поют, трава шуршит, а ты идёшь по лесу с тем уровнем вымотанности, при котором даже мысль «умереть прямо сейчас» кажется неплохим отпуском.
И тут — барабанная дробь — нас перехватывают. Нет, не землянский патруль и не стая мутантов. А Кларк. С лицом, будто только что увидела, как кто-то вылил всю её любимую сыворотку в унитаз.
— Где радио, Беллами?! — рявкнула она, хватая его за руку, будто сейчас сотрёт с лица земли своим осуждением.
Он пожал плечами, как будто понятия не имеет, о чём речь. Типичный Беллами. С каменным лицом и глазами «я к этому не имею никакого отношения, я просто красивый».
Я стояла позади, наблюдая. Отличный спектакль. Ещё попкорна не хватало.
А тут ещё и Финн, как всегда, со своими театральными выходками, подбежал и толкнул Беллами.
Браво. Аплодисменты. Может, ему и в самом деле лучше играть в драмкружке, а не в революционеров?
Но момент, который сделал всю сцену по-настоящему сто́ящей — это появление Рейвен. С рассечённой бровью, но такой же дерзкой. И, будь проклята гравитация, она выглядела слишком хорошо, чтобы я ей завидовала молча.
— Беллами Блейк? — произнесла она, будто собиралась зачитать ему обвинение в прямом эфире. — Тебя везде ищут. — и с этой своей усмешкой «я знаю, что ты натворил, и сейчас сдам тебя с потрохами».
— Заткнись, — прошипел Беллами.
Знаете, вот это был не просто «заткнись». Это был тот «заткнись», которым ты хочешь приклеить человеку рот клеем.
Кларк, кажется, только сейчас включилась в диалог. Видимо, процессор тормозил.
— Почему его ищут?
И Рейвен такая, весело и без предупреждения, вывалила всё:
— Он застрелил Джаху.
Момент тишины. Даже птицы замолчали. Да что уж там, у Финна, наверное, на секунду сердце встало.
Я, наслаждаясь неловкостью момента, вышла из-за дерева:
— Джаха заслужил смерти, и вы это знаете. — И как бы невзначай кивнула Рейвен. — Привет, Рейвен. — с самой милой, но потенциально взрывоопасной улыбкой.
Она выдохнула:
— Так ты знала и молчала?! — это Кларк. Конечно. Святая мораль. Где же она без своей любимой моральной паники?
Я посмотрела на неё с выражением: ты реально думаешь, что твое мнение волнует меня настолько, чтобы я притворилась раскаявшейся?
— Да, знала. И на его месте поступила бы так же. — И всё, мне бы уйти красиво в закат, но нет.
Рейвен преградила путь Беллами с лицом «я — нежность, пока мне не врут».
— Эй, стрелок, где моё радио? — руки в бока, лицо серьёзное, как у бухгалтера, потерявшего баланс отчётности.
Словом, назревала буря. А у нас — ни зонта, ни попкорна.
Только мы, сарказм… и подмоченная репутация.
— Надо было тебя убить, пока была возможность, — процедил Беллами, сверкая глазами как драматичный злодей из дешёвого боевика. Надеялся, наверное, что Рейвен испугается, закричит и попросит пощады. Ага, щас.
— Правда? Ну так вот же я, прямо здесь, — с ледяным спокойствием произнесла она, и, когда Беллами схватил её и впечатал в дерево (потому что, видимо, других аргументов у него не осталось), Рейвен элегантно приставила нож к его горлу.
Картина: «Ты, я и потенциальное убийство на фоне леса».
Я, стоя в стороне, лениво прислонилась к дереву. Это шоу определённо заслуживало зрителей. И попкорна. Но с учётом рациона лагеря — хотя бы коры.
— Да ладно, Рейвен! Успокойся, — крикнула я, добавив в голос игривую нотку. Словно кто-то просто слишком увлёкся в «камень-ножницы-глотку».
Беллами отпустил её, а она повернулась ко мне с выражением: «Ты кто такая, и с какого чёрта ты вообще вмешиваешься?» Финн выглядел так, будто только что услышал, как его кота назвали идиотом.
А потом… потом Финн решил добить обстановку.
— Ты так быстро забыла Рави, что я даже удивлён.
Ну всё, началось.
Наступила та самая неловкая пауза, которую даже сверчки побоялись бы заполнять.
— Кто такой Рави? — спросила Кларк, вся такая чистая, непонимающая, будто не стоит в эпицентре потенциальной бойни.
— Её парень. Мой лучший друг, — ответил Финн, с лицом, как будто пересказывает сюжет своей личной трагедии.
Рейвен, не упустив шанс красиво воткнуть шпильку, добавила:
— Конечно, она его забыла. Он ей изменил. — И подмигнула, как будто это был комплимент. Хотя всем стало только хуже.
— Как же иронично, правда, Финн? — усмехнулась я и ушла в закат, будто финальный босс, не дождавшийся дуэли.
Я шла, медленно переваривая информацию.
Парень, который должен был быть мне верен? Изменил.
А я об этом узнала от его подруги. На поляне. В компании его лучшего друга. Который сейчас смотрит на меня, будто я — ошибка в его биографии.
Аплодисменты. Браво. Премия за лучший облом года.
Слёзы? Были. Я же не робот. Но даже плакать старалась тихо — чтобы не дай бог, никто не подумал, что мне не плевать.
Я дошла до лагеря, села у челнока и достала бумагу. Нет, не для писем счастья. Для настоящего драмы.
Для Октавии:
«Привет, Октавия.
Возможно, ты читаешь это, когда я уже ушла. Не ищи меня. Просто знай — так лучше. А если кто-то спросит — скажи, что я в отпуске. От людей.»
Для Беллами:
«Белл.
Прошу, не ищи меня. Я в порядке. Иногда ты — занудный идиот. Но, признаю, неплохой лидер. Правда. Береги О. И постарайся не разозлить Рейвен ещё раз. Она явно умеет обращаться с ножом.»
Я аккуратно оставила письмо О на её кровати, а записку Беллами положила прямо на его койку. Чуть не забыла подписать с сарказмом — но пусть сам догадается.
Надела куртку, выпрямилась и вышла из лагеря.
Мир, держись. Криси снова в пути.