Часть 13
Он думал, что умер.
Что его душа навсегда останется в той тьме, в которую он провалился возле алтаря, у табличек с именами любимых. Но когда Лань Сичень открыл глаза, мир был... другим.
Слишком ярким. Слишком живым.
Он сидел. За столом. В банкетном зале. Перед ним были огни фонарей, шум голосов, блеск дорогих одежд, еда и вино. Слуги разливали чай, смеялись юные адепты, звучала лёгкая музыка.
Сичень узнал это место сразу.
Ланьлин. Клан Цзинь.
И напротив — за почётным столом — сидел Цзян Фэнмянь, глава клана Цзян, спокойный, уравновешенный, с лёгкой тенью усталости в глазах. А рядом с ним — молодой омега, которому только недавно исполнилось восемнадцать.
Цзян Чен.
Лань Сичень замер.
Сердце сжалось — потому что это был тот самый день.
День, когда начался его гон.
День, когда он и Цзян Чен... соединились.
Он не знал, почему оказался здесь. Второй шанс? Иллюзия? Наказание?
Но одно он знал точно — он не станет менять прошлого. Но не допустит повторения лжи. Не откажется от любви.
Когда слово предоставили ему — как «будущему зятю клана Цзинь» — Лань Сичень встал. В зале наступила тишина.
Все взгляды были устремлены к нему, даже глаза Мен Яо — холодные, изучающие. Цзинь Гуаншань усмехался с показным одобрением.
Сичень сложил руки перед собой.
— Я признателен за щедрость главы Цзинь, — его голос звучал ровно, но твёрдо. — Однако клан Лань из Гусу придерживается старых традиций: мы заключаем браки лишь по любви, а не по расчёту. И женимся один раз в жизни.
Пауза.
— Поэтому я вынужден отказаться от столь щедрого предложения.
В зале зашептались. Мен Яо опустил взгляд. Цзинь Гуаншань натянуто улыбнулся, хотя лицо его чуть подёрнулось.
— Что ж... если Молодой господин Лань так решил... — мягко проговорил он. — Помолвка отменяется.
Сичень поклонился и вышел из зала, чувствуя, как внутри него поднимается жара.
Гон. Он начинался.
Он пошёл по длинному коридору, ведомый не разумом, а памятью. Он знал, куда идти.
К тому самому месту, где восемнадцать лет назад случайно столкнулся с омегой Цзян Ченом.
Он встал у павильона с каменной аркой, где росли сливы. Воздух был пряным, плотным. Жар в теле рос. Он наложил на себя защитную печать, не позволяя гону вырваться, пока не станет слишком поздно.
Он ждал.
И, как тогда, Цзян Чен вышел из-за поворота. Один. Без охраны.
Он не заметил его сразу — до тех пор, пока не врезался в него плечом.
— Осторожн—! — хотел сказать Сичень.
Но омега уже задрожал. Его глаза расширились. Он вдыхал воздух прерывисто, с усилием. Сичень сразу понял — течка началась. Омега попал под влияние его феромонов.
— Ты... — Цзян Чен не договорил. Веки дрожали. Он с трудом удерживался на ногах.
— Пойдём, — Сичень сказал мягко, спокойно, почти прошептал. — Здесь слишком открыто.
Он аккуратно поддержал его и повёл в сторону гостевых покоев, которые заранее были выделены для наследника Лань. Он знал, что за дверью — безопасность. Уединение. И начало новой судьбы.
Когда двери за ними закрылись, Сичень выключил защиту.
Они остались наедине. Альфа и омега.
Те, кто должен был быть вместе.
Цзян Чен пытался что-то сказать, но не смог — его трясло. Он жаждал прикосновений, жаждал утешения.
Сичень подошёл ближе, обнял его. Ладони осторожно скользнули по спине омеги. Не с вожделением, а с нежностью.
— Я не хочу причинить тебе вред, — шепнул он в темноту. — Я просто хочу быть рядом.
С тобой. Навсегда.
Эта ночь не была похожа на ту, что он помнил. Она была лучше. Потому что теперь, даже в жаре и страсти, Сичень думал только об одном:
Больше он не допустит, чтобы кто-то отнял у него любовь.
Не старейшины. Не кланы. Не чужие интриги.
Никто.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Утро было тихим. Воздух — свежим, будто ночь страсти и жара была лишь сном, не более.
Цзян Чен проснулся первым.
Тело ломило, разум путался, сердце било тревогу, а рядом... никого. Лишь лёгкое дыхание Лань Сиченя, который всё ещё спал — спокойный, уязвимый, такой... родной.
Омега встал быстро.
Он оделся на ощупь, не глядя на себя в зеркало. Не заметил тонкой метки на своей шее — серебристо-золотистого отблеска брачного укуса, что сиял, скрытый воротом.
Он ушёл без звука.
Ушёл — как тогда. Думая, что всё это ошибка, внезапность, порыв. Не осознавая, что судьба уже сделала свой выбор.
Когда Лань Сичень открыл глаза, солнце уже было высоко.
Комната пуста. Пусты и простыни. Воздух несёт на себе слабый аромат сливы и соли.
Он сел, провёл рукой по месту рядом.
Он ушёл.
Как тогда.
Но на этот раз — Сичень не почувствовал отчаяния. Потому что... всё было по-другому.
Он прикрыл глаза, вспоминая его дыхание, шепот, тепло под пальцами. Теперь между ними — брачный узел. И даже если Чен пока этого не осознал... это случилось.
Он будет терпелив.
Но прежде чем вернуть любимого — нужно было решить другое. Вопрос, который стал причиной всех несчастий.
Он отправился в Гусу.
Уже в Облачных глубинах, когда он вернулся в Ханьши, день был серым, холодным. Он снял верхние одежды, погрузившись в привычную тишину, как вдруг...
Двери раздвинулись.
Вошли старейшины.
— Лань Сичень, — начал один из них с лицемерной вежливостью. — Мы слышали о вашем непростительном поступке. Вы отменили помолвку с кланом Цзинь... без совета с нами.
— Я следовал сердцу, — спокойно ответил Сичень.
— Лани не следуют сердцу. Лани следуют традиции.
— Традиция — это уважение. Но не слепое подчинение.
Один из старейшин шагнул ближе, рукав его одежды скользнул — и Сичень почувствовал, как вокруг начинает сжиматься духовное давление. Они собирались... повторить это.
Повторить то, что уже однажды с ним сделали.
Заклинание искажения.
Но на этот раз — он был готов.
Прежде чем они закончили движение руками, из-за ширмы раздался голос:
— Довольно.
Старейшины замерли.
Из тени выступил Лань Цыжень — строгий, в белоснежном одеянии, с печатью старшего из рода на рукаве. Его взгляд — холодный, несгибаемый. Дядя Сиченя.
— Я слышал достаточно, — его голос звучал, как сталь. — Старейшины клана Лань, вы попытались применить запрещённое заклинание на наследнике рода.
С этого дня вы отстранены от всех должностей. С вами будет проведено разбирательство в Храме Правосудия.
— Но... вы не понимаете! Он нарушает вековые—!
— Я всё понимаю. А теперь — вон.
Старейшины, сжав губы, покинули покои. Ханьши вновь погрузился в тишину, только Сичень всё ещё стоял, дыша тяжело. Дядя подошёл ближе.
— Ты в порядке? — тихо спросил Цыжень.
— Да.Спасибо дядя.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-Flashback-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Несколько часов назад.
Сичень стоял на коленях перед Лань Цыженем в главном зале, склонив голову:
— Я пришёл просить у вас благословения, дядя. Я разорвал помолвку с Мен Яо. И... прошу разрешения помолвиться с Цзян Ваньинем из клана Цзян.
— Омегой клана Цзян? — переспросил дядя, но голос его был не осуждающим, а просто уточняющим.
— Да. Омегой. Которого я... люблю. С тех пор, как увидел. С тех пор, как был с ним. Я не хочу больше лгать себе, лгать вам... и жить чужой жизнью.
Дядя долго молчал. Затем кивнул.
— Ты стал настоящим главой. Мой брат был бы горд. Я благословляю вас.
Сичень тогда не знал, что впервые за долгие годы у него влажнеют глаза.
— Но... дядя, я чувствую, что старейшины что-то готовят. Я не могу доказать это, но прошу... быть рядом. Если я ошибаюсь — пусть накажете меня. Если нет...
— Я буду рядом, — пообещал Цыжень. — Всегда.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-End Flashback-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Сейчас, стоя рядом с ним вновь, Лань Цыжень спокойно добавил:
— Ты сделал всё правильно, Сичень.
— Я только начал. Теперь мне нужно... найти А-Чена.
— Он сбежал?
— Он боится. Но он мой омега. И я его не оставлю.
Цыжень кивнул.
— Тогда иди. Иди и не возвращайся... пока не приведёшь его домой.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Небо было ясным. Ветер — ровным.
Лань Сичень мчался над водной гладью, преодолевая путь от Гусу до Юнмэна без остановок.
Он знал, чего хочет.
Он знал, кого хочет.
Пристань Лотоса встретила его тихо — ни враждебно, ни радушно. Просто... сдержанно.
Слуги провели альфу в павильон для гостей, где его уже ждали Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань — родители Цзян Чэна. Лицо главы клана было спокойным, хотя за этой маской легко читалась настороженность. А в глазах его жены — холодная сталь.
— Молодой господин Лань, — начал Цзян Фэнмянь, — мы... немного удивлены столь неожиданному визиту. Особенно учитывая, что произошло на недавнем банкете.
Сичень вежливо поклонился:
— Я приехал с искренними намерениями. Прошу вашей благосклонности... и руки вашего сына.
— Ты... — Юй Цзыюань моргнула. — ...ты серьёзен?
— Более чем. Я люблю его. Мы провели ночь... по его согласию. Я... пометил его. Я понимаю, что это влечёт за собой обязательства, и готов быть с ним всю жизнь.
Фэнмянь тяжело вздохнул и переглянулся с женой. Молчание длилось долго.
— Ты... благороден. Ответственность, чувство, искренность... Мы не можем не оценить этого. Ты — достойный муж.
Юй Цзыюань кивнула, всё ещё чуть нахмурившись, но произнесла:
— Но если ты предашь его — мы тебя найдём.
Сичень не дрогнул.
— Я понимаю. И обещаю: никогда не причиню ему боли. Ни словом, ни поступком.
Позже, когда они остались вдвоём — Цзян Чен стоял у стены, слегка покрасневший, напряжённый.
— Я... слышал, зачем ты пришёл, — буркнул он, избегая взгляда Сиченя.
— Тогда ты должен знать: я не здесь из долга. Я здесь, потому что... тебя люблю.
Чен вздрогнул.
— Лань Сичень... Ты говоришь такие вещи... словно это так легко.
— Это и есть легко. Потому что правда всегда проста. Ты — тот, кого я не могу и не хочу забывать. Я не жду, что ты мне поверишь сразу. Я только...
— Заткнись.
Сичень замер.
Цзян Чен подошёл ближе, поднял взгляд, в глазах — злость, растерянность... и дрожащая нежность:
— Я... тоже тебя люблю, идиот. С того дня, когда мы... С того дня, как ты посмотрел на меня не как на омегу из клана Цзян, а как на человека.
— Тогда... — прошептал Сичень, — стань моей парой. Официально.
— Только если ты перестанешь смотреть на меня, как на фарфоровую вазу.
— Никогда, — с улыбкой прошептал альфа. — Ты мой драгоценный фарфор.
Чен закатил глаза, но не возражал, когда Сичень взял его за руку.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Свадьба состоялась спустя месяц. Без пышных торжеств — только круг самых близких.
Цзян Чен в ярко красном, с золотыми нитями и Сичень — в тёмно-красном облачении главы Лань.
Они обменялись брачными лентами, вейцзы с выгравированными иероглифами "сердце" и "вера". И когда руки их сплелись — храмы Гусу впервые за долгое время зазвучали хором, а старейшины — склонили головы.
После свадьбы Цзян Чен переехал в Облачные Глубины.
Ему пришлось привыкать: к порядку, к тишине, к запретам... но Лань Сичень был рядом, и дом, каким бы строгим ни был, стал домом.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Через несколько недель он стал чаще уставать, его тянуло ко сну, еда не радовала. Сначала он подумал — усталость. Потом — духовное истощение. Но когда Лань Сичень настоял на проверке, Цзян Чен долго молчал, сидя с застывшим лицом, слушая лекаря.
— Вы... беремененны, — сказал тот.
Сичень чуть не уронил чашку с чаем.
Цзян Чен медленно закрыл глаза.
— Конечно. Почему бы и нет.
— Любимый, — прошептал Сичень, подойдя и став на колени. — Это... это чудо. Это... наш ребёнок.
— И ты... хочешь этого?
— Я хочу всё, что связано с тобой. И я хочу быть рядом. Всегда.
Цзян Чен прижал ладонь к животу.
— Тогда... пускай.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Беременность Цзян Чэна прошла тяжело.
Всё, как обычно у сильных: сжав зубы, не жалуясь, терпел, пока ломило спину, поднималась температура, мутило по утрам и тянуло низ живота. Он лишь хмурился и бурчал, что «всё под контролем», отмахивался от заботы, хотя глаза порой сами слезились от боли.
Но Лань Сичень знал: омега страдает.
И не потому что слабый, а потому что сильный. Потому что однажды его уже заставили пройти через это — в одиночестве. На этот раз — Сичень не позволил.
Он был рядом каждое утро и каждый вечер, поддерживал, когда омеге было тяжело встать, терпел ворчание, обнимал, когда тот не мог уснуть, разговаривал с ещё не рождёнными детьми, прикасаясь к округлившемуся животу и шепча:
— Отец вас любит. И ваш папа тоже. Больше, чем звёзды небо.
Старейшины сначала были шокированы, потом — раздосадованы.
Но Лань Цыжэнь — всё ещё живой, всё ещё непоколебимый — вышел вперёд.
— Это благословение, а не позор. Если кто-то возразит — выйдите и скажите это мне.
Никто не вышел.
На восьмом месяце Цзян Чен почти не ходил. Он ворчал, что похож на лодку, что всё болит, что Сичень слишком смотрит, дышит, трогает. А потом — держал его за руку, крепко, не отпуская, когда начались схватки.
Роды были долгими. Сложными. Беспокойными.
Сиченя не пустили внутрь, и он почти сломал дверную раму, вцепившись в неё, ожидая хоть одного звука.
Время потянулось вязко, как туман в горных долинах.
И только к вечеру — крик.
Сначала один.
Потом — второй.
Младенцы.
Онемевший Сичень не мог пошевелиться.
Когда Лань Нян вышел из палаты и сказал:
— Всё прошло. Двое. Один альфа. Вторая омега.
Сичень рухнул на колени.
— И он?.. Чэн?..
— Устал. Без сил. Но жив.
Ему разрешили войти, только когда всё было убрано, папа и дети — в покое.
Цзян Чен лежал бледный, уставший, но с таким лицом... каким Сичень его не видел никогда.
Он прижимал к груди двоих спящих крошек: альфу и омегу, укутанных в мягкие одеяла.
Сичень подошёл осторожно. Как к святыне.
— Они... — прошептал он. — Они... прекрасны. Ты... ты подарил мне чудо, Чэн. Ты... моё всё.
Чэн устало усмехнулся, слегка прикрывая глаза:
— Не захлебнись в нежности, Лань Хуань.
— Прости... просто... я боюсь дышать, чтобы не разрушить этот миг.
Он сел рядом. Положил руку поверх его.
— Я думал об именах, — шепнул он. — Хочу назвать сына Цзыньи а дочь — Цянвей. Чистая, как небо, сильная, как ты.
Цзян Чен посмотрел на него. Молча. Долго.
Потом чуть кивнул.
— Хорошо... Только они — Лани. Но и — Цзяны. Не забывай этого.
— Никогда.
Он поцеловал его в висок, тихо, не тревожа малышей.
И — посмотрел на своих детей.
Два сердца. Две искры. Две жизни, которых бы не было, если бы не любовь.
Он плакал.
Слёзы катились по щекам, обжигая кожу. Он даже не пытался их утереть.
А Цзян Чен, которого он любил всеми фибрами души, смотрел на него — и улыбался.
Потому что впервые с тех пор, как они потеряли всё,
они получили больше, чем могли мечтать.
Семью. Дом. Будущее.