Часть 12
С самого утра Облачные Глубины словно ощущали перемену. Тишина здесь была другой — не убаюкивающей, как раньше, а натянутой, как струна гуциня перед ударом.
Лань Сичень шёл по внутреннему двору, и его шаги отдавались эхом в сердцах тех, кто успел его заметить. Он был как буря, надвигающаяся на долину: величественный, спокойный — и пугающий.
Он вошёл в зал собраний клана.
— Я требую развода, — спокойно сказал он, глядя в глаза старейшинам.
В зале замерло всё.
— Что ты сказал? — один из старейшин поднялся, его голос сорвался. — Лань Сичень, ты... ты с ума сошёл? Развод?! Лани женятся раз и на всю жизнь!
Сичень не моргнул.
— Так и должно быть. Но... не тогда, когда брак навязан заклинанием. Не тогда, когда любовь украдена. Не тогда, когда мою жизнь использовали как политический инструмент.
Старейшины поднялись один за другим. Кто-то в гневе, кто-то в растерянности.
— Это оскорбление. Ты подрываешь основы клана!
— Ты старший нефрит, ты должен быть примером!
— Мы защищали тебя!
Сичень вскинул голову.
— Вы использовали на мне запрещённое заклинание подчинения. Вы вычеркнули часть моей памяти. Вы предали мой выбор и мою любовь. Это преступление.
— У тебя нет доказательств!
В это мгновение в зал вошли Лань Чжань и Вэй Ин. Вэй Ин, привычно жующий цукат, махнул рукой:
— Ну вот, опять без нас всё самое весёлое начинается. Не переживайте, доказательства будут.
Он бросил на стол артефакт — запечатанный кристалл воспоминаний и свиток с анализом следов магии. Чжань положил рядом отчет о снятии печати.
— Лань Сичень был подвергнут насильственному воздействию. Заклинание уровня запрета. И мы это сняли.
Гробовая тишина.
Старейшины побледнели. Один из них чуть не потерял равновесие.
Другой прошептал:
— Это... Это подло...
— Попробуйте опровергнуть, — спокойно сказал Лань Чжань. — Мы готовы вынести это на Совет кланов.
Сичень сделал шаг вперёд.
— Я больше не буду марионеткой. Я не позволю вам разрушать жизни моих детей. Цзян Мей — моя дочь. Лань Цзыньи — мой сын. Их папа — Цзян Чен, и я не отрекаюсь ни от одного из них.
Он посмотрел в глаза каждому из старейшин.
— Сегодня я разрываю узы, которые вы навязали мне. Я развожусь. А если вы захотите опротестовать — ждите Совет. Там вы будете отвечать не только передо мной.
В этот момент мир клана Лань дрогнул.
Люди, веками сдерживавшие чувства, стоящие за каждой чертой приличия, — вдруг услышали, что даже нефрит может рвать цепи.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
После завтрака с папой и сестрой Цзыньи впервые за долгое время чувствовал нечто похожее на спокойствие. Папа всё ещё робко касался его руки, будто не верил, что он здесь. Сестра вела себя сдержанно, но честно, и это было намного больше, чем он, по его мнению, заслуживал.
Они направлялись к тренировочной площадке, и Цзыньи вдруг остановился.
— Мэй... — тихо произнёс он. — Я не хочу возвращаться в Облачные Глубины. Я... не могу.
Она шла впереди и не сразу ответила. Лишь замедлила шаг, не оборачиваясь.
— Знаю, — сказала она. — И не осуждаю.
Они продолжили идти, но в этот момент до них донеслись оживлённые голоса слуг, спешащих мимо:
— Ты слышал?! Говорят, на Лань-сиченя было наложено заклинание искажения памяти!
— Он... разводится! Впервые в истории клана Лань!
— Это невозможно! Это...
Слуги пробежали мимо, а Мэй остановилась, медленно обернувшись к брату. Её лицо словно вспыхнуло изнутри светом.
— Значит, дядя Вэй всё-таки справился... — прошептала она, и её губы тронула огромная счастливая улыбка.
Цзыньи стоял, как вкопанный.
— Заклинание... это правда? Это всё правда?.. Тогда... он... он вспомнил?.. Он...
Он прижал руку к груди — сердце колотилось, словно хотело вырваться. Мэй подошла ближе, коснулась его плеча.
— Это твой шанс, Цзыньи. Ты сам хотел всё исправить? Так покажи, на что готов ради папы. Расскажи всё. Уведи отца из этих руин. Приведи его... домой.
Глаза Цзыньи вспыхнули решимостью. Он кивнул, не в силах говорить — лишь прижал её руку к своей щеке, на мгновение, как в детстве.
Потом отступил назад, взял меч, встал на него, и, не переодеваясь, взмыл в небо, оставив за собой только вихрь пыльцы лотосов и звенящую тишину.
Он летел с сердцем, разрывающимся от предчувствия, от надежды, страха — и жгучего желания всё исправить. Навсегда.
Мэй смотрела ему вслед. Лотосовые лепестки кружились в воздухе, отражаясь в её глазах.
Она развернулась и пошла искать папу. У неё тоже было предчувствие.
И на этот раз... она собиралась его игнорировать.
Дорога к павильону казалась Цзян Мэй странно тихой. Слишком тихой.
Ни звука от слуг. Ни движения. Ни ветра. Ни шороха.
Инстинкт заклинателя зашептал внутри, что что-то не так. Слишком не так.
И в следующий миг всё рвануло.
Вспышка — и тени вынырнули из воздуха. Шестеро, восемь... Нет, десять человек в масках, в чёрных одеждах. Без знаков клана. Без слов.
Первый удар — меч сбоку. Она отбила. Второй — снизу. Третий — сверху.
Цзян Мэй закрутилась в смерче движений, отточенных тренировками с малых лет. Её клинок пел, рассекал, отражал, жалил, хлестал. Но каждый шаг отнимал силы. Каждый взмах — дыхание. И когда последнего из нападавших она пронзила насквозь, вырвав клинок с хрустом из его тела, только тогда она почувствовала боль.
Внизу живота — горячая, расползающаяся, липкая боль.
Рана. Глубокая. Сквозная.
Мэй стиснула зубы. Не сейчас. Только не сейчас.
Она зажала рану рукой. Кровь хлынула сквозь пальцы. Но она пошла дальше. Полусогнувшись, почти падая — вперед. К залу.
Двери были открыты.
И она увидела его.
Папа.
Цзян Чен сидел, привалившись к стене, лицо белее рубашки, грудь вся в крови. Он был жив. Едва.
Перед ним стоял один нападавший — последний. Тот, кто, вероятно, нанёс удар. И тот, кто не ожидал, что кто-то ещё появится.
Клинок Мэй пронёсся сквозь воздух, как шепот смерти. Он даже не успел обернуться. Лезвие вошло между рёбер, вырвав из врага хрип и кровь. Он упал.
Она тоже почти упала.
На коленях, пошатываясь, она подползла к отцу и села рядом, обхватив его одной рукой, другой всё ещё прижимая рану.
— Папа... — прошептала. Голос дрожал. — Я... я здесь... Мы в порядке, слышишь? Сейчас... сейчас всё пройдёт... Эта сонливость... она просто от потери крови, ты знаешь... Сейчас чуть-чуть, и всё будет хорошо...
Цзян Чен поднял на неё глаза. Его руки дрожали, но он прижал ладонь к её лицу. Его пальцы были в крови, но касание было тёплым.
— Глупая девчонка... — пробормотал он. — Ты... не должна была...
— Я должна была... — улыбнулась она сквозь слёзы. — Мы же... семья. И я же обещала тебе что всегда буду рядом с тобой
Он усмехнулся. Слабо. Сухо. И закрыл глаза, не теряя сознания, но будто пытаясь удержать боль. Мэй прижалась к его плечу. Она чувствовала, как медленно уходит тепло. Из её тела — и его тоже.
И тогда заполыхал огонь.
Где-то на втором уровне павильона вспыхнул факел. Пламя растекалось по потолку. Всё было продумано: огонь был частью нападения. Их хотели не просто убить — стереть всё до пепла.
Мэй задохнулась от дыма. Папа закашлялся. Доски начали трещать. Воздух был тяжёл, как свинец.
Но в этот ад вдруг ворвался голос. Резкий. Громкий.
— Мэй! Папа!
Дверь в зал распахнулась. В облаках дыма и пламени на пороге стоял Цзян Цзыньи. В глазах — паника. На губах — отчаяние.
Он бросился вперёд, через рушащийся потолок, дым и огонь.
— Я здесь! Держитесь! Я вытащу вас!
Мэй подняла голову. Улыбнулась сквозь копоть. Папа тоже приоткрыл глаза.
Цзыньи увидел их в дальнем углу зала. Он побежал.
Но в этот миг потолок треснул.
И с хрустом, с оглушающим грохотом — прямо на Цзыньи обрушилась горящая балка.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
После официального развода с Мэн Яо Лань Сичень чувствовал не облегчение, не свободу — а надежду.
Надежду, впервые за восемнадцать лет.
Он уже не был узником чужой воли. Он сам распоряжался своей жизнью — и знал, куда идти.
Сразу после подписания разводных бумаг он сел за письмо. Слов было немного, но каждое — от сердца:
«Цзян Чен, Цзян Мэй. Прошу, приезжайте в Гусу. Мы должны поговорить. Это важно. Очень важно. — Лань Сичень.»
Он запечатал послание и передал гонцу, который тут же отправился в Пристань Лотоса.
Через несколько часов, вместо ответа от Цзян Чена или хотя бы его дочери, Сиченю вручили другое письмо.
В нём не было чернил — только кровь на краях бумаги и смятые строки, написанные рукой спешащего гонца:
«Нападение... Пристань Лотоса... павильон сожжён... глава клана... наследница... и... Лань Цзыньи... погибли...»
Он перечитал эти слова пять раз, пока не понял, что они не исчезнут, как бы он того ни хотел.
И всё покатилось в бездну.
Вей Ин выронил чашку. Лань Чжань, стоявший за его плечом, обхватил его за плечи, как будто сам потерял опору.
Лань Вейшен и Лань Ланхуа — замерли.
— Мы летим туда. Сейчас же, — голос Вэй Ина дрожал, но не был слабым. — Они могли ошибиться. Они должны были ошибиться.
Сичень не ответил. Он просто встал. Резко, почти механически. И вышел — не оборачиваясь.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Они прибыли в Юньмэн к вечеру.
С неба, как на ладони, открылся вид на то, что осталось от Пристани Лотоса.
Сгоревший павильон, обугленные доски, запах гари и смерти. У воды стояли ученики в сиреневых одеждах, кто-то плакал. Кто-то стоял в молчании.
На лицах — тьма, в глазах — отчаяние.
Сичень спрыгнул с меча раньше всех. Подбежал.
— Где Цзян Чен? Где Мэй?! Где мой... сын?
Старший адепт низко поклонился, но даже это движение не могло скрыть слёз.
— Мы... Мы нашли тела главы клана, наследницы и юного Лань Цзыньи в горящем зале... Они погибли до прибытия подкрепления... Простите нас, господин Лань...
Сичень стоял, будто в окаменении. Он смотрел на павильон. На пепел. На остатки жизни.
Секунды растягивались в часы. Всё вокруг тонуло в звуке крови, стучащей в ушах.
За миг до счастья — он потерял всё.
-⊱ஓ๑🪷๑ஓ⊰-
Похороны прошли в молчании.
Сичень не произнёс ни слова. Он стоял, как тень. Когда урну Цзян Чена опустили в землю, его пальцы дрожали. Когда вторая урна с прахом Мэй была покрыта цветами — он отвернулся. А когда третью — с прахом его сына — положили рядом, он захрипел, будто его душили изнутри.
После похорон он не вернулся в Гусу.
Он остался в Пристани Лотоса. В храме предков, разрушенном, но всё ещё стоящем.
Он не ел. Не пил. Не спал.
Просто сидел у алтаря, глядя на три таблички с именами:
Цзян Чен. Цзян Мэй. Лань Цзыньи.
Его любовь. Его дочь. Его сын.
Он шептал их имена снова и снова, пока язык не заплетался, пока глаза не перестали видеть.
Он рухнул лицом на пол. Всё тело сотрясала дрожь. Боль была больше, чем тело могло вынести.
И когда его наконец окутала тьма, он не сопротивлялся.
Это была спасительная тьма.