- 15 -
Утро субботы не принесло большой радости. Я была наказана. "На–ка–за–на"– это слово всегда вызывало у меня самые досадные ассоциации. Нет ничего хуже, чем быть наказанной. Лучше уж я буду мерзкой дрянью, доставляющей массу проблем или неизлечимо–больной, чем наказанной. Кем угодно, но только не ей.
Впрочем, кто такая эта Клавдия, чтобы указывать мне? С какого переполоха она вообще командует?
Мне не хотелось провести выходные слушая беспрерывный кашель брата и противное ворчание тетушки, поэтому, наплевав на все запреты, я бесстрашно выскочила за ворота и направилась к дому Нины.
Не всегда же мне быть прилежной девочкой? Порой внутренние чертики тоже нуждаются в прогулке. И тем более, что мне может сделать опекунша за непослушание? Накажет? Едва ли теперь меня этим напугаешь.
Встретившись с подругой, я отдала ей ее браслет. Нина действительно обронила его перед школой, когда отчаянно боролась с Рыбиным, дабы вернуть свой рюкзак, только вот упала, подрала коленки и расстроенная вернулась домой. Ох, ее негодованию не было предела, когда та узнала, к чему привела обычная потеря фенечки, а привела она к унизительному мероприятию в лесу. Однако, подруге тоже досталось. Ее коленки были замазаны зеленкой, что смотрелось непривлекательно и болезненно.
Мы решили уйти подальше от дома, на случай если озверевшая тетушка кинется меня искать. Кладбище – пожалуй, самое укромное и малолюдное место, где можно было в действительности расслабиться и выдохнуть с облегчением. Туда мы и направились.
– Так значит, Саша тоже точит на тебя свои идеальный зуб? – спросила Нина, подставляя травинку на фото усопшей женщины, тем самым добавляя ей импровизированные усы.
Когда я услышала "Саша", то невольно покрылась мурашками. Зубы застучали. Ну почему так всегда? Почему?!
– Ага, – печально вздохнула я, опустив голову. – Только вот причины его ненависти мне до сих пор неизвестны. Хотя, Сема выдвинул одну из них.
– Сема? – подруга отвлеклась от памятника. – Ты общалась с ним?
– Да, вчера мы прогуляли школу.
– Вдвоем? – эмоционально переспросила она, а потом запнулась. – То есть... Что именно он сказал тебе?
И я бы могла ответить ей, но тогда бы мне пришлось поднять неприятную тему Сашиного детства и его аллергию на предательство, на что я не имела никакого права. Сема поделился со мной не для того, чтобы об этом знала вся деревня. Мне пришлось сдержаться.
– Глупость, – лживо ответила я. – Он сказал мне полную глупость. Это же Сема, он всегда говорит всякие глупости, – губы изобразили сомнительную улыбку.
И зачем я только начала этот разговор?
– Понятно, – недоверчиво прошептала Нина и вернулась к фото.
Меня смутила ее реакция. Что именно ее огорчило? Ведь, очевидно, что огорчило.
– Постой–ка, ты ревнуешь Сему! – догадалась я. Ты ревнуешь, потому что мы прогуляли вместе школу?
Костлявые плечи Нины напряглись. Она обернулась и посмотрела на меня самым разочарованным взглядом.
– У тебя Каштанка в носу торчит и глаза квадратные, – выпалила она. – А еще, ты – Гулливер.
Я поморщилась.
– Что за чушь ты несешь?
– А я разве неправильно поняла нашу игру? Я думала мы должны нести полный бред пока первый не сдаться, не так ли? Ибо то, что я ревную Сему – просто неземная чушь! Как ты вообще могла так подумать?! – насупившись, Нина снова отвернулась.
Ох, она могла всячески отрицать свою симпатию, только вот мы – девочки и отлично читаем друг друга. Слишком легко вычислить если девушка влюблена. Необоснованная агрессия, смущение, растерянность, розовые щечки и бегающие глаза – самые очевидные симптомы, которые не обошли стороной даже хладнокровную Нинку.
– Страшновато в деревне стало, – буркнула подруга, водя травинкой по бесцветному фото. – Сначала твоего дедушку убивают, приезжают мерзкие тетки и претендуют на жилье, потом всякие сомнительные банды образовываются... А завтра что? Рыбин станет участковым и позволит воровать да бить, а тот, кто не согласен будет повешен на столбе? Нет уж. Я так жить не хочу. Как только будет возможность, обязательно свалю отсюда.
Мои плечи поникли.
– Я бы тоже уехала, но только у меня Пашка. Двоих мне не прокормить. Остается только смириться со всем этим беспределом. С тетушкой и с мерзким братством. А лучше сделать так, чтобы и те и другие позабыли о нашем существовании.
– Как это? – усмехнулась Нина. – Сыграем фальшивые похороны и оставим записку: «Не ищите. Мы в Раю»?
– Хорошая идея. Только умереть вместе – не получиться. Кому-то же надо будет готовить похороны и писать записки.
– Пусть твой малец возиться. Уверена, он мастак убедительно врать.
– Кто? Пашка? Да покажи ему конфету, и он тотчас расколется. Нет. Нам нужен дугой план.
Нина состроила серьезное лицо и покачала головой.
– Остаётся только один вариант – купить невидимые ягоды. Хотя нет. Зуб даю, что у тебя и на них аллергия. Облом, – она призадумалась. – О, придумала! Пусть Рыбин женится на твоей тетке! Уверяю тебя, года не пройдет, как они перегрызут друг другу глотки! Вуаля, и проблемка решена!
– Да ты само зло! – поморщилась я.
– Но план отличный!
Стало смешно. Сумасбродные идеи о том, как избавиться от наших недоброжелателей сыпались одна за другой, и в конечном итоге, все стало походить на диалог сумасшедших маньячек. И что только твориться у нас в головах?
После кладбища мы направились в "тайное место", чтобы убедиться в сохранности нашего домика на дереве. Стало даже грустно, ведь, всего несколькими месяцами назад мы делали это в компании Саши и Семы, а сейчас нам приходиться развлекать себя сугубо женскими занятиями. Теперь я, как и Нина считала, что мальчишеские занятия в разы интереснее девчачьих. Собирать букетики – скукотища, если можно прыгать с тарзанки, рвать платья и трусы, позабыв о страхе и манерах, а прыжки на скакалке никогда не заменят прыжки через высокие овраги. Да уж, те летние деньки проведенные вместе были самыми безумными в моей непродолжительной жизни.
Мне было пятнадцать, а я хотела десять.
Однако, добраться до домика нам так и не удалось, потому что впереди показались две лысых головы – Саша и Рыбин. Они уверенно двигались в нашу сторону, как свирепые быки, отчего хотелось отпрыгнуть с дороги и спрятаться в кустах. Но, сворачивать было слишком поздно и наши разнокалиберные тела поравнялись.
– О, Цветкова и Павленко – мои любимые девчонки! – расставив руки в стороны, притворно возрадовался Рыбин. – Куда идем?
– Мимо, – фыркнула Нина, выставив вперед средний палец.
Рыбин хохотнул, но даже не попытался сломать этот палец, что было весьма удивительно. Кажется, сегодня, ментовский выродок был в хорошем расположении духа.
Я же замерла на месте, робко поглядывая на Сашу. Его интересовало небо. Он изнемогающе задрал голову, словно его невероятно раздражало наше присутствие, как и сама встреча с нами. Что ж, меня она тоже не особо радовала.
– Может с нами на станцию? – предложил Рыбин. – Не бойтесь, мы присмотрим за вами. Тем более, в деревне ловить нечего.
Мы с Ниной переглянулись. И если подруга судорожно замотала головой, то я задумалась. Может если мы перестанем их бояться, избегать и притворимся "своими", то они отстанут от нас? Может, мы позабудем про братство "V" и перестанем получать эти раздражительные записки? Весьма наивное предположение, но я решила рискнуть.
– Хорошо, – ответила я. – Мы с вами.
Глаза Нины округлились. Впрочем, Соколов старший тоже удивился, и только Рыбин был доволен, как никогда. Идиот решил, что все только и мечтают, чтобы потусоваться в их изощренной компании. Не совсем. Я преследовала свои цели, пусть даже нелогичные. Да и вообще, все это попахивало легким сумасшествием.
– Ну тогда не отставайте, куропаточки!
Несмотря на внутренний протест, на станцию пошли все четверо. Я всячески игнорировала негодование Нины и, проглатывая ком колючей ненависти, через силу посмеиваясь над шуточками Рыбина. Я изменила собственным принципам, которым так яро придерживалась, но все же. Вполне возможно, что данный поход мог обеспечить нам последующую неприкосновенность или же сделать только хуже.
– О чем ты только думала? – возмущалась шепотом подруга. – Зачем мы идем с ними?
Не знаю о чем я думала, но кажется, в этот момент мой разум уменьшился до размера «Пашка». И в тоже время, стоит попробовать.
Станция – гиблая точка, где обычно собиралась не лучшая часть нашей деревни. Это место находилось недалеко от пирона, где останавливались товарные поезда и электрички. Жители редко покидали Каменку, поэтому станция практически всегда пустовала. Да и проезжающий состав считался той еще редкостью. Железные пути были покрыты проросшей травой, но отлично заменяли сиденья. Особенно летом. Особенно, когда нагревались.
Когда я заметила Кукушкину и еще несколько парней, то моя уверенность сменилась разочарованием. Я и подумать не могла, что высокомерная Кукушкина спуститься с небес и будет протирать свою белоснежную юбку на измазанных мазутом рельсах. А что в ее руках? Грязный стакан с алкоголем? Слюнявая сигарета? И даже не побоялась лесной мошкары? Этот мир не переставал меня удивлять.
Мне было пятнадцать, и все мои прежние убеждения перестали быть значимыми. Я совершенно не разбиралась в людях, от слова «совсем».
Рыбин и Саша уселись по правому бортику, там, где сидела их компания, мы же с Ниной робко заняли противоположную сторону. Ох, какое же это неприятное чувство находиться рядом с обиженным Соколовым – ты ощущаешь на себе его не долгосрочный взгляд, но этого вполне хватает, чтобы почувствовать себя ничтожной блохой.
– Цветкова, а ты чего такая бледная? – пропела Кукушкина. – Снова твоя аллергия? Даже солнце отказалось к тебе прикасаться, Заразная?
Переглянувшись с подругой, мы состроили два аналогичных выражения лица по типу «Кто эта болонка и что она там тявкает?», но ничего не ответили.
Едва ли мы с Ниной слились с этой компанией, наоборот, мы были каплей молока на угольном пергаменте. Кукушкина же смотрела на нас прожигающим взглядом, и только тушь на ее ресницах мешала превратить нас в пепел, потому что заменила беспросветные створки.
– Выпьем? – предложила Надя и взмахнула алюминиевой кружкой перед нашими лицами. – Или мы примерные девочки и не употребляем алкоголь?
Одной рукой она держала стакан, другой удерживала Сашу. Единоличница боялась, что ее избранник подышит в другую сторону, но не потому, что испытывала глубокие чувства, дело в репутации. Изволь ее друг взглянуть на другую, как Надежда перестанет быть совершенством, а это, для нее, конечно же, сопоставимо с падением Римской империи. Абсурд!
Черт, как же она меня раздражала.
– А давай, – брякнула я, наблюдая за ее шаловливыми руками и вырвала кружку.
Мне было пятнадцать, и я не училась на своих ошибках, а только повторяла их. Бестолочь, что с меня взять?
– Ого, Цветкова, только держи себя в руках, – посмеялась она, но я пропустила ее заявление мимо ушей и смело осушила стакан. Что-то сладкое попало в мой желудок и одновременно противное. Я вспомнила про мед, о котором говорил мне Сема и поморщилась. Приторная субстанция была отравой.
– И это все? – не унималась Надя. – Ах да, еще несколько глоточков и наша поганка превратиться в сварившегося рака.
– Залепи ватрушку, – заступилась Нина, но я уже опустошила две соседних кружки. Впрочем, хозяева кружек не жаловались, потому что кроме своих ног их уже больше ничего не интересовало. – Злата, ты как?
– Нормально...
Мир превратился в легкую карусель. Ненавистные люди стали ужаснее, а красивые – прекраснее. А главное, прежний холод теперь обжигал...
Я смотрела на улыбающегося Сашу и не могла поверить, что когда–то он беззаботно вырезал на дереве "С" и "Z". Оболочка осталось прежней, но внутри он изменился. Стал чужим. Холодным, как камень. Алкоголь в моей крови призывал схватить его за руку, посадить рядом с собой, успокоить и никогда не отпускать, но меня опередила Надя. Причем так на месяцев несколько.
Глоток, и она трогает его за шею. Два глотка, и она кладет свои длинные ноги на его колени. Три глотка, и Надя касается огромными губами его уха. Два стакана, и Кукушкина превращается в мерзкую медузу, которая пьет кровь парней и питается девичьей ненавистью.
Я дошла до той кондиции, когда поболтать с собой было делом вовсе недурным: «Эх, Саша, Саша. На кого ж ты меня променял? Разве тебе нравиться целовать эти пухлые напомаженные губы? В твои зубы вопьется эта коралловая помада и больше никогда не отстирается. Чем ни три, не получится. А эти километровые ноги? Через годик, два, Кукушкина перерастет нас всех, а ты будешь болтаться рядом, дышать в пупок и походить на сына. Ты будешь тратить все свои деньги, заработанные на калыме и спускать их на тонны черной туши. И что ты в ней нашел? Зубы белые, неестественные. Глаза большие, словно ей ногу оттоптали. А эти волосы? Шелковистые, струятся. Они будут попадаться в голубцах, борще, окрошке, а ты будешь давиться ими, как давятся коты своей шерстью. Фуй, ну и гадость. Жаль мне тебя Саша. Искренне. Аж плакать хочется».
– Слава СССР! У-у-у!
Я была так сильно увлечена Соколовым и Кукушкиной, что пропустила тот момент, когда вся остальная компания превратилась в бодающихся животных. Алкоголь проливался мимо кривых ртов, а глаза подростков смотрели в разные стороны.
– Пошли домой, – пробурчала Нина. – Мне здесь не нравиться.
– Ты что трусишь? – мой голос превратился в хитрый писк. – Плевать. Я остаюсь. Если хочешь, уходи.
Мы поменялись ролями. Мне хотелось протестовать. На мгновение я почувствовала себя бунтаркой, у которой вместо сандаликов железные подковы, а заместо аллергии – неземное могущество. Что ж, мне хотелось так думать, потому что со стороны все выглядело иначе.
Ревность – это чувство не прикрыть самой плотной маской и не залить самой едкой отравой. Она всегда будет вырываться наружу с криками: «А вот и я!».
Я видела только Сашу. Только его. Я превратилась в ржавый котел, в котором смешалась влюбленность, надежда, обида и разочарование. И всю эту радиоактивную смесь разбавил алкоголь, который изуродовал реальность и исказил чувства. Все превратилось в кислую кашу. Невкусную, и до боли ядовитую.
– Златка, ты как хочешь, а я домой, – не выдержав, предупредила Нина. – Надеюсь, ты не пожалеешь об этом.
Отвесив сомнительный поклон, я проводила подругу взглядом.
Пусть валит. Слабачка. У меня еще полно сил, чтобы держаться уверенно.
– Что, Цветкова, кинули тебя? – невнятно проговорила Надя. – Удивительно, что ты еще здесь. Обычно ты первая убегаешь, поджав свой...свою милую косичку.
Я икнула и, почувствовав неприятную боль в грудной клетке, поморщилась.
– Да что тебе нужно от меня? Кукушкина, иди «ку–кукай» в другом месте. Меня от тебя тошнит.
– А меня тошнит от твоего вида. Ты посмотри на себя. Это ты у своей овчарки шмотки воруешь?
– Боже, – моя рука прилипла ко лбу. – В жизни не слышала ничего тупее.
– Ты меня тупой только что назвала?!
– Нет, но ты действительно тупая!
– Ну, хватит, барышни! – влез Рыбин. Его влажная рука коснулась моего плеча, отчего все внутренности сжались.
Я напряглась и посмотрела на Сашу. Его интересовало что угодно, но только не наша перепалка. Но что–то мне подсказывало, что выбери он одну из сторон, легче от этого мне бы не стало. Он скорее лишиться слуха, чем заступиться за меня.
– Сокол, заводи шарманку, пока бабы не передрались, – сказал Рыбин, и Саша поднял с земли черную гитару.
Убрав от себя мерзкие ручищи, Рыбина, я уселась на рельс и попыталась успокоиться. Щеки горели. Голова кружилась. Мутило.
Я ненавидела Рыбина. Я ненавидела Кукушкину. Что я вообще здесь делаю?
«Ты не пой соловей возле кельи моей, и молитвы моей не мешай соловей».
Кожа покрылась мурашками. Чуть слышно, очень спокойно Саша произносил слова песни, но это не было похоже на обычную речь. Он пел. Пел так, как не поют, выходя на сцену. Это было что–то успокаивающее и до глубины души пронзительное.
Мне нравилось наблюдать за ним. Можно было вечно смотреть, как он бережно перебирает пальцами по струнам. Ни один цыган бы не смог загипнотизировать меня так, как завораживала его игра.
Я хотела подпевать ему, да только не могла отлепить язык от неба.
«Я и сам много лет в этом мире страдал, пережил много бед и отрады не знал».
– Ну вот, отходим, – неожиданно прервал чудесное пение Вася. – Колбаса на походе.
Мне хватило минуты, чтобы сообразить, о чем он говорит. К этому времени, вся остальная компания уже слезла с рельс и отошла ближе к лесу. Я почувствовала слабую дрожь в железе и неохотно приподнялась. «Колбаса» – так в понимании Рыбина назывался грузовой состав.
– Вы бы еще в лес убежали, трусы! – смеясь, выпендривалась Надя. – Даже Цветкова ближе стоит! Рыбин, а я думала, что ты у нас самый смелый! Иди сюда, – на этих словах Кукушкина начала толкать его в спину, приближая к железным путям. На мгновение я осознала, что хочу ей помочь.
Взбесившись, Вася оттолкнул Надю, и та повалилась на траву.
– Только тронь меня еще раз и...
Больше я ничего не слышала. В голове промелькнули воспоминания прошлого. А точнее, жуткой ночи, когда не стало дедушки.
«Только тронь меня, Федор. Отец узнает и будет худо».
Крики. Угрозы. Драка. Выстрел. Какая часть событий начала восстанавливаться в памяти. Лишь самая малость, но этого хватило, чтобы застыть от ужаса. Я слышала нарастающие звуки приближающего поезда, но не могла сдвинуться с места. Окаменение. Полный ступор.
– Эй, дура, тебя сейчас по шпалам размажет, – злорадствовала Кукушкина. – Ты хочешь, чтобы нас твоими кишками забрызгало?
– Цветкова, если ты решила сдохнуть, то ляг поперек рельс! Будь добра! Я всегда хотел увидеть тело без головы! – выкрикивал Рыбин.
– Она что, серьезно не собирается уходить оттуда? – промычало подобие на человека, которое днем ранее помогало Рыбину удерживать меня в лесу, а теперь притворяется, будто его заботит моя жизнь. – Черт, да она точно больная!
Пара фонариков вдалеке разбавила темноту. Я не знала для чего именно я продолжала стоять, но я стояла как вкопанная. Страха не было. Были лишь повторяющиеся раз за разом слова, которые звучали в моей голове.
«Теперь посмотрим, что скажут о тебе Соколовы».
– Ого, да она самоубийца!
– Цветкова, ну хватит, иди к нам!
– Я не собираюсь сидеть из–за тебя!
«Только попробуй проболтаться. Мне нечего не будет.»
– Злата, твою мать! – голос Саши вывел меня из оцепенения.
Поезд был совсем рядом. Глаза начало слепить. Дыхание перехватило. Словно на прощанье, я взглянула на Сашу. На прежнего Сашу. На макроскопическую долю секунды он вернулся. Неподдельное беспокойство промелькнуло в его глазах, отчего мое сердце согрелось. Стало радостно. Захотелось петь.
«Просвисти нежно ей, как я болен душой. Вспоминая о ней, заливаюсь слезой».
Меня оглушил звук несущегося поезда. А потом мне стало больно. Грудь сдавило. И темнота, ею заполнилось все пространство. Я молилась. Беспрерывно. Я молила господа отправить меня в Рай.
– Какая же ты дура, Злата, – тяжело дыша, выругался Саша.
Неужели, мои молитвы были услышаны, и я попала в Рай?
– Дура. Долбанная дура.
Открыв глаза, я увидела злое лицо Саши. Он навис надо мной, упираясь руками о землю. Соколов был в ярости и дышал так, будто это были его первые глотки воздуха. Его вздымающаяся грудь касалась моей, а губы тряслись.
Я и впрямь дура! Я не умирала! Саша спас меня!
– Больше такого не повториться. Это в последний раз, – рычал он, словно оправдывался за свой поступок. – Это в последний раз. В последний.
Саша был не в себе. Он был диким. Казалось, что это он едва не погиб под колесами поезда, а не я. Так в чем же моя вина?
– «Ненавижу», – одними губами произнес он, и оставил меня лежать на покрытыми камнями земле любоваться звездным небом.
***
Саша покинул станцию, позабыв о гитаре, а я, с трудом передвигая ушибленными ногами, пыталась его догнать. Я не должна была этого делать. Мне следовало оставить его в покое и больше никогда не попадаться ему на глаза, но я снова и снова действовала вопреки логике. Мне нужно было поговорить с ним, как будто это стоило мне жизни. Забавно, ведь своим поведением я показывала, что она ничего для меня не значит. Следовательно, разговор с Сашей был мне нужен больше, чем воздух. Да уж, коварные алкогольные чары заводят тебя в невероятные рамки. Все значительное сравнивается с посредственным: стоять или падать, любить или ненавидеть, смеяться или умереть.
– Саша, стой, – я остановила его у самой калитки, жадно схватившись за рукав его рубашки. – Пожалуйста, поговори со мной.
– Чего тебе?! – фирменный вопрос прозвучал агрессивнее, нежели это было раньше. – Отвяжись!
Какой же он был сложный. То он спасает меня, то не изнемогает от одного лишь присутствия. Почему? Эта неизвестность душила меня.
– Что с тобой случилось? – начала я. – Почему ты злишься на меня?
Его глаза сузились. Превратились в тончайшие щелки, через которые сочилось презрение.
– Я не злюсь, – обрубил он. – Мне плевать на тебя.
– Плевать? Это не правда. Ты только что спас меня.
Саша фыркнул.
— Это была обычная реакция, о которой я сильно сожалею. Не подходи ко мне, Злата, или я собственноручно привяжу тебя к тем чертовым рельсам.
Сколько же ненависти было в его словах. Мне стало ясно – все это не беспочвенно. Есть какая–то причина его неприязни, ибо такая смена настроения не бывает на пустом месте.
– Все из–за моего отказа? – выпалила я, уже не в силах себя контролировать.
– Что ты мелешь?
Ерунда или нет, но меня посетила новая мысль. А точнее тот довод, который выдвигал Сема.
Саша был из тех котов, которых нельзя гладить против шерсти.
– Я знаю, – сказала я, набирая воздуха в легкие. – Ты не терпишь отказы, предательства, поэтому, начинаешь ненавидеть! Только это неправильно! У меня не было выбора, Саша! Вы едва не погибли! Скажи, я права?! Это из-за того случая на дамбе?!
Задрав голову, Соколов нервно рассмеялся.
– Тебе нужно отрезветь, Цветкова! Твои слова – ересь!
– Нет! Я права! – меня накрыла истерика. Ткань рубашки заскрипела. – Скажи, ты ведь не терпишь отказов, так?! В этом все дело?!
Парень смотрел на меня, как на полоумную. С сочувствием.
– Я не твой отец, Саша! Я не предавала тебя! – слова вылетели прежде, чем я успела подумать.
Казалось, его сердце прекратило ход. Мышцы лица задеревенели. Повеяло холодом. Жалкая секунда замешательства, и меня схватили за грудки.
– Не смей говорить о моем отце, – прошипел он. – Никогда больше не позволяй себе говорить о нем.
Я задохнулась, но не переставала смотреть в его искрящиеся глаза.
– Да, ты не предавала меня. Но, ты сделала кое-что похуже. Ты понимаешь, о чем я. Понимаешь. Просто сама не хочешь верить в это.
Я не понимала. Искренне не понимала, но и не могла произнести ни слова, чтобы воспротивиться.
– Больше никогда не пытайся возобновить наше общение. Этого не будет. Никогда, слышишь? – на этом, он откинул меня в сторону и скрылся за воротами.
Я осталась одна, наедине со своими мыслями, которые напрочь перемешались. Одно я знала точно – он ненавидит меня. Ненавидит так, как когда-то ненавидел своего отца. Разве можно по щелчку пальца стереть все то, что так крепко связывало? Вероятно можно, но вот только у меня этого не получалось...
Бывает, что ты обжигаешься. Это неприятно и больно. Со временем все проходит, – бинты и мази заживляют рану, но безобразный шрам напоминает о прошлом, и тогда возникает фантомная боль. Самая коварная и ничем неустранимая. Что ж, я обожглась об это лето. Обожглась об эту дружбу. Я обожглась об него.
Как же это больно осознавать, что я хочу держатся только за те руки, которые без стесненья будут аплодировать на моих похоронах.