Коварная ложь

                           Глава 41
                              Нэш
Я перечитывал переписку с Дургой, состоявшуюся два дня назад, чувствуя себя виноватым. А я никогда не чувствовал вины по отношению к Дурге.
Бенкинерсофобия: Что на тебе?
Я написал ей это потому, что она спросила об этом раньше. А потом мысли о ней преследовали меня.
Дурга: Футболка. Свободная и длинная, до бедер. Под ней ничего нет, и если хочешь, я сниму ее.
Бенкинерсофобия: Не надо.
Бенкинерсофобия: Ты на спине?
Дурга: Да.
Бенкинерсофобия: Перевернись.
Бенкинерсофобия: Скажи, когда сделаешь.
Дурга: Я на четвереньках.
Бенкинерсофобия: Потянись и проведи большим пальцем по клитору. Простони мое имя.
Дурга: Я не знаю твоего имени.
Бенкинерсофобия: Правила.
Она не ответила.
Бенкинерсофобия: Просто зови меня Бен.
Все так же нет ответа.
Бенкинерсофобия: Просто зови меня Бен.
Все еще нет ответа.
Бенкинерсофобия: Чувствуешь холод, задевающий твою киску?
Дурга: Да.
Бенкинерсофобия: Мне нравится мысль о твоей оттопыренной заднице, когда ты кончишь, как она ждет, когда я войду в тебя, зная, что этого никогда будет.
Дурга: Никогда не говори никогда.
Я прекратил читать, переоделся в футболку и спортивные штаны и пошел бродить по отелю, пораженный тем, каким чертовски пустым он был. Рид проведет эти выходные с Бэзил и мамой, Делайла с мужем несколько минут назад улетели в Нью-Йорк, и мои планы на выходные включали в себя Дургу, которая вела себя странно, и мой кулак, потому что поиск бессмысленного траха никак бы мне не помог.
Вероятно, это была поднявшая голову карма, и она была уродливее, чем Роско.
Я посмотрел запись игры «Хорнетс» против «Лейкерс» вместе с ночным охранником, выпил с ним пару бутылок пива, выругался, как полагается, когда «Хорнетс» проиграли, хотя мне было все равно, и пошел бродить по этажам.
Когда я поднялся на пятый этаж и услышал смех, я пересчитал пиво, которое выпил с охранником.
Даже близко недостаточно для галлюцинаций.
Особенно учитывая тот факт, что я узнал смех.
Я должен был развернуться и оставить ее одну, но я оправдал свое вторжение тем, что она пробралась в мой душ и в мою душу.
На Эмери была футболка с надписью «липофрения» и наушники. Она лежала на диване, завернувшись в самое потрепанное одеяло, которое я когда-либо видел. Испещренное дырами и выцветшее до такой степени, что я не мог сказать, были ли повсюду рассыпанные рисунки точек или пятна.
Ее глаза оставались закрытыми, когда она разразилась беззаботным смехом. Они открылись и мгновенно, с безошибочной точностью, нашли мой взгляд. Я ожидал удивления на ее лице, но увидел лишь приподнятое плечо и ленивую улыбку.
Улыбку.
Она странно вела себя с тех пор, как я сдался и купил ту статую Сизифа. Обычно, когда она думала, что я не обращаю внимания, она выглядела чистой, невинной и прекрасной, словно опавший кленовый лист, прежде чем кто-нибудь наступит на него. Я удивился, как не замечал этого раньше. Может быть, Фика был прав. Может быть, в ночь котильона я неправильно истолковал услышанное. В конце концов, я ошибался насчет того, кому принадлежал гроссбух.
Эмери потянулась. Ее печальное подобие одеяла упало на пол. Это движение приподняло низ ее футболки, озарив меня белизной кожи.
– Мне кажется, голос Себастиана Йорка – это что-то вне времени. Немое кино, узкие джинсы и Себастиан Йорк – то, что никогда не устареет.
Меня охватило внезапное желание вырвать голосовые связки этого мудака. Она никогда не разговаривала ни с кем, кроме Рида, и я предполагал, что у нее никого больше не было.
Черт, нет, ты не мог сказать только что «никого больше».
Я обогнул диван.
Она заметила мой взгляд и снова рассмеялась.
– Можно подумать, я сказала тебе, что принесла вчера в жертву младенца. В чем дело? – Он села и, склонив голову, внимательно посмотрела на меня. – Он чтец. Я позаимствовала аудиокнигу из библиотеки. «Искушая» Авы Харрисон. – Носком своего конверса она задела мои «Брионис». – Это роман о разнице в возрасте.
– Ты одолжила книгу. В библиотеке, – повторил я, полностью осознавая, что ее конверсы снова коснулись моих ботинок, не случайно на этот раз.
– Боже, Нэш, ты что, неграмотный? Ты знаешь, что такое книга? Это такая штука, полная слов, и когда ты ее читаешь, ты живешь другой жизнью. Тебе стоит как-нибудь попробовать. Это помогло бы справиться с капризами.
Насмешка не задела меня.
– К черту Себастиана Йорка. Прозрачно, как целлофановая обертка.
– Реально? А ты вроде говоришь совсем как он.
– И как он говорит?
– Как ты. Я буквально только что это сказала.
– Осторожнее. – Я сел рядом с ней на диван, заняв большую часть места. – Рабочее время кончилось. Я могу вызвать охрану.
– А я создам петицию. Твоя оплата интернам унизительна, а мне выплачивать студенческий кредит через два дня. – Она опустила телефон и кивнула на телевизор. – Я пользуюсь аккаунтом компании на «Нетфликсе», развлекаюсь и по-прежнему могу платить счета за коммуналку. Перед этим я смотрела «Сумерки».
Я чуял, что она несет чушь, но не стал говорить ей об этом. В основном потому, что для этого требовалось признать, что я изучал ее историю и знал о ситуации с Деми.
– А до этого... Она оборвала меня.
– Как ты думаешь, что случится, если Эдвард Каллен встретится с другим телепатом? Кто будет читать чьи мысли?
Я позволил ей эти неубедительные попытки отвлечь меня.
– Никто, потому что чтения мыслей не существует.
– Не помню, чтобы ты был таким нудным.
Не обращая внимание на пустое оскорбление, я осмотрелся. Телефон, зарядка, одеяло и наушники.
– Ты каждую ночь приходишь сюда смотреть «Нетфликс»?
Она играла с подолом своей футболки, дразня меня и даже не осознавая этого.
– Недавно начала.
– А раньше чем пользовалась?
– Аккаунтом моего бывшего с первого курса. Я встречалась с ним около двух дней. Он изменил, но я получила четыре года «Нетфликса» бесплатно. Думаю, из этих отношений я вышла победителем. – Она прислонилась к спинке дивана. – Он сменил пароль несколько дней назад.
– Он не знал, что ты пользуешься его аккаунтом? – Что-то тут не сходилось. – Разве в нем нет истории просмотра?
– Фокус в том, чтобы создавать нового пользователя каждый раз, когда смотришь, и удалять его после. Молчаливая месть – лучшая месть.
Ее слова подстегнули мой порыв.
Я хотел прижаться губами к ее губам для второго поцелуя, но закинул ноги на столик и глубже погрузился в диван.
– Ты напоминаешь мне Делайлу.
– Комплимент. Она умнее и красивее тебя. – Она подняла свое одеяло. – Она должна управлять компанией.
– Звучит так, будто ты просишь, чтобы тебя выперли. – Я мог выгнать ее, но не стал.
У Рида были планы сделать предложение, или что он там собирался сделать, а у меня... была компания, на которую мне было плевать, подруга, которую я не мог заставить себя назвать лучшей подругой, Дурга, которая вела себя странно, и... Эмери.
– Ты не можешь меня выпереть. – Ее легкомысленный тон предполагал, что она знала, что я этого не сделаю. – На следующей неделе мой день рождения.
– Если вспомнить твои слова, этот день не делает никого особенным.
– Почему ты тот, кто меня понимает? В какой момент, черт возьми, это произошло?
Еще более насущный вопрос: с каких это пор она так откровенно рассуждает о нас?
Вместо того чтобы ответить, я заказал доставку из всех еще открытых ресторанов, потому что выглядела она так, будто ей нужно было десять чизбургеров, и я не дал бы ей предлога не съесть хоть один.
– Можем посмотреть фильм, пока ждем, – предложила она. – Предупреждаю – я придирчива, учитывая обстоятельства, у меня нет подборки на «Нетфликсе», и я могу выбирать вечно.
Она взяла пульт и пролистала варианты.
– Я прочту список рекомендаций, но с этого аккаунта смотрят в основном Шантилья и Ида Мари. «Красавица и чудовище»?
– Если у тебя стокгольмский синдром. «Спящая красавица»?
Я представил себе ад, состоящий из подборки фильмов Шантильи на повторе.
– Потому что поцелуи решают все? – Ее губы приоткрылись, когда я взглянул на них. – Не говоря уже о двойных проникновениях. «Аладдин»?
– Три, пока что-нибудь не получится. Отличный урок детям.
– Зато реалистично. Ложь и воровство обеспечат тебе девушку...
Один из ночных охранников прервал нас, внеся пакеты с доставкой. Перуанская. Тунисская. Американская. Ублюдочная американо-итальянская еда.
Эмери сразу схватила пакет с тунисской, порылась в нем и откусила по кусочку от всего, прежде чем остановиться на шакшуке.
Мы попробовали четыре разных кухни, прокручивая подборку Шантильи на «Нетфликсе» и высмеивая все фильмы, пока не нашли тот, на который оба согласились. «Джон Уик», потому что, вопреки убеждению Делайлы, я не ненавидел собак. Только тех, что напоминали крыс.
Я засунул объедки в холодильник и снова сел. Она поглядывала на меня каждую минуту, сосредоточившись на моих губах, как будто хотела поцеловать меня. К этому моменту никто из нас не притворялся, будто смотрит фильм.
Я открыл «Кэнди Краш», потому что мне нужно было чем-то занять руки, иначе я накрыл бы ее тело своим и целовал бы до тех пор, пока ее губы не покроются синяками. Она вытащила свой блокнот для рисования и принялась штриховать.
Все так и продолжалось. Я прошел десять уровней. Она смотрела «Джона Уика», рисуя в своем блокноте модные платья. На самом деле у меня не было причин быть тут, кроме той, что мой пентхаус был пуст, а компания Эмери мне нравилась.
Вот.
Я сказал это.
И что теперь, мать вашу?
Когда фильм закончился, она отложила свои рисунки, подтянула колени к груди и спросила:
– Что у тебя с «Кэнди Краш»?
Я провел пальцем, стирая уровень. Она ждала моего ответа, сжигая своим вниманием половину моего лица.
Я подумал над своим ответом, но папа считал ее членом семьи, а это значило – о на заслуживала правду.
– Папа часто играл в нее во время своих процедур. Мы сидели бок о бок, соревнуясь, кто быстрее наберет уровни. Это отвлекало его от игл, закачивающих дерьмо в его руки.
– Химия?
– Нет, – я положил телефон и внимательно посмотрел на нее, довольный тем, что она наблюдает за мной, – оно не сжирает твое здоровье, как химия. По факту, от этого ему становилось лучше. Он выздоравливал. Стал сильнее. Эта штука помогала его сердцу работать. Но лекарства вводились внутривенно и, судя по тому, что я слышал в клинике, болезненно.
Она закусила губу. Слезы наполнили ее глаза до краев. Такая яростная и такая нежная. Типичная Эмери, длиннющие когти и добрейшее сердце.
– Хотела бы я, чтобы Хэнк рассказал мне и Риду.
– Чтобы вы двое тоже страдали? Никогда. – Я покачал головой, вспоминая, как нам с мамой и папой порой едва удавалось сохранить эту тайну. – Ма с трудом удавалось сдерживаться. Она не хотела, чтобы Рид страдал от этого, а папа не хотел, чтобы ты считала его слабым.
– Я люблю Хэнка и Бетти, но это было так эгоистично. Мы заслуживали знать, что каждый момент с ним мог стать последним. Я могла относиться к нему лучше.
– Ты относилась к нему наилучшим образом, Тигренок. Он это знал.
Я сглотнул мысль о том, что в этом она приняла сторону Рида, о ее возможной причастности к хищениям, хотя теперь у меня были сомнения. Она была предана Гидеону, но она также была предана нам.
– Слушай, – добавил я, глядя в ее наполненные слезами голубой и серый глаза, – его болезнь не была заразной, но она передалась от него маме и мне. Его сердцебиение. Я чувствовал, как чаще бьется мое сердце, всякий раз, как принимал удар ради него. Мама чувствовала это всякий раз, когда работала в двой ную смену. Всю мою жизнь я, мать его, чувствовал это. Мы не дали заразиться тебе и Риду. Ты считаешь, что я не имел права принимать такое решение, и ты права. Это было решение папы, потому что, если бы его не убило его сердце, он бы умер от душераздирающего зрелища, как два его любимых человека страдают из-за него.
В этом вся суть болезни. Ты не страдаешь один. Ты страдаешь вместе с людьми, которых любишь, и тогда страдания становится непомерно много.
Эмери приняла мой ответ. Молчание не беспокоило меня, в основном потому, что я знал – оно ей нравится.
Всегда нравилось.
– А что насчет благотворительности? – спросила она через десять минут после начала второй части «Джона Уика». – Почему ты волонтеришь в столовых?Я делаю это, чтобы заглушить чувство вины. Я сжег гребаный гроссбух, когда думал, что смогу использовать эту информацию, чтобы создать свою компанию и спасти отца, но оказалось слишком поздно. Жизнь и сожаление – вот мое наказание. Отдавать всего себя – вот мое искупление.
– Искупление, – сказал я, не вдаваясь в подробности.
Ее взгляд метнулся к моей татуировке, не скрытой футболкой. Кончик языка мазнул по губам и исчез.
– Какие грехи ты искупаешь, Нэш?
– Не лезь не в свое дело, Тигр.
– Давай сыграем в игру. – Она подобрала ноги под себя, склонившись ближе ко мне.
– Давай не будем.
– Правда или действие?
Я бросил на нее взгляд, зная, чего она от меня хочет, и выбрав противоположное.
– Действие.
– Выбирай правду.
– Боже, ты когда-нибудь следуешь правилам?
– Тут нет правил. Это игра в «Правду или действие». А теперь говори «правда».
– Правда, – сказал я для того, чтобы заткнуть ей рот, а не потому, что на щеке у нее все еще была видна дорожка от слез.
– Как ты на самом деле относишься к своему отцу? – В ответ на мое молчание она добавила: – Можешь не отвечать, если не хочешь.
Я поразмыслил над ответом.
– Не думаю, что для этого есть слово.
– Испытай меня.
– Я не могу, – выдавил я, – если таких слов нет.
– Хочешь знать, почему мне нравятся слова? – Я не хотел, но не стал говорить ей об этом.
Она все равно продолжила:
– Я люблю слова, потому что они мои. Полностью, абсолютно мои. Я могу делиться ими с другими. Я могу сохранить их себе. Я могу использовать их снова и снова. Вне зависимости от того, что я делаю, они всегда мои. Никто не может отнять их у меня. Знаешь, что в этом самое лучшее?
– Уверен, ты мне расскажешь.
– Существование слова доказывает, что кто-то в истории человечества чувствовал то же, что и я, и дал этому имя. Это значит, что мы не одиноки. Если есть слово для того, что мы чувствуем, мы никогда не одиноки.
– Скажи, что ты чувствуешь по отношению к моему папе.
– Лакуна, – она схватила мою руку и сжала, – пустое место. Отсутствующая часть.
Прямо в точку.
Я посмотрел на экран, где Киану Ривз, истекая кровью, бежал по Нью-Йорку.
Когда я не ответил, она спросила:
– Правда или действие?
– Ничего из этого. Ты использовала свою очередь.
– Ты не ответил на вопрос. – Она придвинулась ближе, желая знать обо мне столько, сколько не желал знать никто до этого. – Правда или действие?
– Просто, мать твою, задай вопрос. – Я провел пальцами по волосам. – Я знаю, ты хочешь.
– Почему ты не целуешься?
У всех есть частичка меня. Это то, что я не должен отдавать.
Я чувствовал вкус ее дыхания. Я отвернулся не потому, что не хотел, чтобы меня поцеловали, а потому, что хотел. Это уже само по себе было незнакомым ощущением. Большинство не могли сказать ничего, что мне бы понравилось, и то, что срывалось с их губ, разочаровывало меня сильнее всего.
Я испытывал отвращение к поцелуям.
Но к поцелуям с Эмери?
Нет.
Дерьмо собачье, учитывая, что я давно не целовался. Когда я начал участвовать в подпольных боях, я возвращался домой с порезами и синяками, которые пытался скрыть под одеждой, позволяя всем считать, что это последствия тренировок и столкновений на футбольном поле.
Проблемы с поцелуями начались потому, что прикосновения были слишком болезненны для моего избитого тела. Это позже трансформировалось во всеобщее презрение к людям, прикасающимся ко мне. Какого хрена мне позволять кому-то, кого я терпеть не мог, прикасаться ко мне?
– Я целовал тебя, разве нет? – выпалил я в ответ беспечным тоном.
– Да, целовал. – Ее тяжелый взгляд опустился к моим губам и задержался на них. Она вдруг улыбнулась и потянулась, вставая. – Мне пора. Автобус скоро уходит.
– И снова то же самое. Уже поздно и темно. Я довезу тебя до дома.
– Я еду в Истридж. – Она вскинула бровь. – Довезешь меня до Истриджа?
Дерьмо, я обещал маме, что буду держаться подальше, пока Рид там. Но в этом случае мама сделала бы исключение. Автобус до Истриджа шел долго, а по пути было слишком много темных остановок.
Я цапнул визитку со стола Эмери, наблюдая, как она собирает вещи.
– Да, но мне нужно от тебя кое-что. Адрес твоего отца, пожалуйста. Она помолчала и склонила голову.
– Это незаконно?
– Нет.
– Сексуально?
Черт, она выглядела очень увлеченной этой мыслью.
– Нет.
– Если ты пойдешь со мной на поздний завтрак с моей мамой, – сказала она, решив поторговаться, – Эйбл будет там, а поскольку Рид проводит выходные с Бэзил...
Пойти. И вышвырнуть придурка.
Я бы сказал нет из-за моего обещания маме держаться подальше от Истриджа, но Эйбл «Маленький Член» Карт райт был из тех богатых придурков, которые думали, что им сойдет с рук все, вплоть до убийства.
– По рукам.
– По рукам, – согласилась она, предавая отца с улыбкой на губах.
Она еще не знала об этом.