Коварная ложь

                            Глава 21
                              Нэш
Дергалось.
Все во мне дергалось.
Челюсть.
Жилка на шее.
Жилка на виске.
Жилка на моем гребаном члене.
Рука Эмери метнулась в слепых поисках регулятора температуры. Она повернула его и шагнула назад. Вода каскадом стекала по ее лицу изгибам ресниц, по губам и ниже.
Я отказывался смотреть на ее тело, пусть даже она заполняла пространство своим присутствием. Все в ней было слишком.
Слишком разрушительно.
Слишком токсично.
Слишком безрассудно.
– Что за простушка, – солгал я, сгорая от того, как пронизывающе смотрели эти разноцветные глаза.
Горячий туман вскипел в комнате, окутывая одежду и все участки кожи, до которых только мог достать. Я прислонился спиной к раковине, перенеся свой вес на нее, снял пиджак, бросив его на запотевшую от пара плитку и не торопясь закатал рукава своей шелковой рубашки.
Шею сдавливало, но я держал ворот застегнутым, не желая дальше раздеваться перед обнаженной двадцатидвухлетней девушкой. Особенно когда четко разглядел красную бутылку с синей этикеткой и крадущимся волком на ней.
Она использовала мой старый гель для тела. Тот же бренд. Тот же запах. Вор, по ускользающим от меня причинам крадущий мою сущность.
Вот почему в лифте я узнал ее запах.
Она втирала меня по всему своему телу.
– Мне жаль вас, мисс Родес, – я сделал акцент на ее фамилию, наслаждаясь тем, как она реагирует на нее. Словно я ударил ее по спине. – Вы неспособны понять простые слова. Так скучны. Так беспросветны. Вы напоминаете мне вашу мать.
На самом деле они были полной противоположностью.
Вклад Вирджинии Уинтроп в общественное развитие включал в себя поощрение анорексии у молодежи Истриджа, надзор за стыдливыми домохозяйками, имеющими секс, который она бы хотела иметь, но не могла себе позволить, и ежедневное употребление шампанского в количествах достаточных, чтобы отрубить слона с избыточным весом.
Тем временем Эмери забавлялась тем, что бросала вызов своей матери, сражаясь с проектом «Вирджиния 2.0», как будто от этого зависел ее рассудок. Однако в конце концов она узнала о растрате Гидеона и ничего не сделала.
Тысячи людей потеряли работу и сбережения. Ангус Бедфорд умер. Папа умер. Может быть, Эмери была такой же, как Вирджиния.
– Возьми свои слова обратно! – Вся ее поза стала вызовом, когда она закричала, вскинув подбородок и подавшись вперед. Я не сомневался, что она набросилась бы на меня, если бы нас не разделяло стекло и четыре фута пространства.
– Так мило, что ты думаешь, будто имеешь контроль надо мной.
Я шагнул к душу, так что мы стояли нос к груди, единственное, что разделяло нас, – тонкий слой стекла и мое истончающееся здравомыслие. Я опустил пальцы в карман и вытащил ее портмоне. Мое портмоне.
Фото Рида бросилось в глаза первым. Вынув его из кармашка, я лизнул его в том месте, где было ее лицо, и впечатал фото в дверцу душа. От влажности она сразу прилипла к стеклу.
Она вздрогнула, когда дверь задрожала, глядя так, словно ее ударили под дых. Я дал ей три секунды, чтобы посмотреть на него, запомнить, насладиться им в последний раз, прежде чем разорвал фото надвое. Вопль вырвался у нее из горла, исчезло вызывающее выражение лица.
Хорошо.
Я здесь не для того, чтобы вести себя с ней по-дружески.
Я здесь даже не для того, чтобы признавать ее существование.
Насколько отчаянно она нуждалась во внимании, раз ей понадобилось вламываться в мой пентхаус и оголяться в моем душе?
Две половинки фото упали на пол, Рид на одной, Эмери – на другой. Насколько я понимал, я оказал ей услугу.
«Урок номер два, детка. Нет никаких тебя и Рида. Он не для тебя. Послушный. Предсказуемый. Прирученный. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше».
– Ненавижу тебя, – слабое шипение. Тихое и странно женственное. Мне захотелось закупорить его и слушать, как оно шепчет грязные слова.
Она уже говорила эти слова раньше, в лифте, под покровом темноты. Тогда она говорила это со зла, но, может, сейчас она была серьезна.
– Сильные слова, – поддразнил я, закидывая ногу за ногу, – когда произносишь их, чувствуешь, будто у тебя есть стержень? Потому что я не вижу в тебе ничего прочного.
Пальцы зарылись в волосы, отбрасывая с лица густые черные пряди. Огонь вернулся в десятикратном размере, поглотив весь воздух в комнате. Я знал, что, глянув вниз, я увижу голую грудь, вздымающуюся от частого дыхания.
Я не смотрел вниз, но мой член хотел, чтобы я взглянул туда. Сквозь ткань моих брюк он указывал прямо на нее. Не замечая этого, она смотрела прямо на меня.
Она выглядела такой непокорной, что я невольно вспомнил о том, как она просила у матери машину, когда ей исполнилось шестнадцать. Я стоял на краю бассейна, чистил его, пока папа был на приеме у врача. Вирджиния лежала в шезлонге, загорая топлес и читая еженедельник «Юсэй! Викли».
– Я знаю, чего хочу на свой день рождения, – заявила Эмери, прежде чем прыгнуть в бассейн. Минуту спустя она вынырнула там, где было неглубоко, – машину. Одну из старых папиных, из гаража. Он и половиной из них не пользуется.
Вирджиния отложила журнал и сдвинула на макушку огромные солнцезащитные очки.
– Дорогая, машины водят террористы. У Уинтропов есть водители.
Этим все и кончилось.
Эмери подарили сумку «Биркин», сделанную из страусиной кожи рвотного оттенка, которую она продала на следующей неделе, а потом умоляла меня отвезти ее в салон подержанных автомобилей за старой доброй «Хондой Йоланда» на моем «Аккорде» девяностых годов выпуска, который был на ходу и тысячу лет спустя.
Она купила подержанное корыто и по пути домой пожертвовала остаток денег с продажи сумки приюту для животных, миновав Вирджинию и ее друзей, отдыхавших в загородном клубе.
На следующий день Вирджиния заставила моего отца отвезти машину на свалку для утилизации, а Эмери повернулась к Риду, сказала: «Оно того стоило», – и на лице у нее было такое же выражение, как сейчас.
Дерзкое.
Самодовольное.
Непобедимое.
Я ждал, что она скажет что-нибудь, но она по своей привычке бормотала слова, которых я не мог расслышать, выбешивая меня этим. Я изучал ее губы, пытаясь расшифровать, что они произносили, пока не понял, что просто пялюсь на ее губы.
Тем временем насадка душа все еще работала, подавая столько воды, что хватило бы спасти Калифорнию от следующей засухи.
Наконец Эмери встретилась со мной взглядом и прижала ладонь к двери душа, прямо напротив моей щеки.
– Мне нравится, когда ты называешь меня «малолеткой», Прескотт. Это значит, ты хочешь меня.
Мои ноздри раздулись, глаз дернулся. Я понятия не имел, к чему она вела, но она играла в опасную игру. Ту, в которой я не хотел проиграть. Часть меня считала, что эти утверждения небезосновательны, но я хотел пресечь все это в зародыше.
– Осторожно, Уинтроп, ты смотришь на меня так, будто хочешь трахнуть, а мы оба знаем, это может случиться, только лишь если ты притворишься, будто приняла меня за другого.
– Ты не изменился, Нэш. – Ее презрительный тон задел меня... И я ненавидел себя за это. – Десять лет прошло, а ты по-прежнему лезешь в драку ради драки.
Она смотрела на меня так, будто видела насквозь. Мне нужно было доказать, что ничего она обо мне не знает.
– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – Я расстегнул ворот и ослабил его, слова и движения были неторопливы. Пусть попотеет под потоком воды, – я не лезу в драки ради драк, черт подери. Я ввязался в драку, сбил костяшки пальцев, пролил кровь и сломал свои кости ради моего отца. Это преданность, которую Уинтропам никогда не понять.
«Ты не знаешь меня так хорошо, как тебе кажется. А, детка?» Бравада рухнула, как упавший занавес.
– Твой отец, – она запнулась на мгновение, но я не поддался на эту уловку. Я бы скорее доверил национальную безопасность Бену Ладену.
– Шокируй меня... Нечто, чего не знает всезнающая Эмери Уинтроп. – Я расстегнул три верхние пуговицы бесясь от того, как она прогнулась и уставилась на меня, бесясь от того, что мне это нравилось. Намеком показалась моя грудь, тут же покрывшаяся жгучими каплями конденсата. – У папы было больное сердце, ему требовались лекарства ежемесячно. Лекарства, которые стоили больше, чем могли позволить себе мои родители. Я узнал об этом, когда подслушал, как мама с папой спорили из-за счетов. Мне нужна была работа, но никто не платил достаточно хорошо. У нас не было медицинской страховки, а таблетки стоили три тысячи в месяц. Богатые жители Истриджа приезжали в Истриджскую среднюю школу и забирали бедных учеников, которым нужны были деньги. – Еще две пуговицы. – У меня были друзья, которые рассказали мне о боях. А потом ночь за ночью я проводил на ринге. Я часто выигрывал. Зарабатывал много денег для себя и еще больше – для придурков, которые ставили на меня. Я сказал маме, что устроился на работу, чтобы помочь со счетами. Я думаю, она всегда подозревала, как я зарабатываю деньги, но никогда не заговаривала об этом.
– Пока тебя не арестовали, – закончила Эмери, в ее взгляде зажглось понимание, – Бетти заставила тебя пообещать, что ты прекратишь.
Я встретил Фику той ночью в участке. Он стоял у входа, флиртуя с офицером, но остановился, увидев меня, и протер свою лысую голову тонкой рукой.
– Ты парень Хэнка Прескотта, – сказал он, кивнув мне.
Я усмехнулся, игнорируя кровь, которая стекала с виска по моей щеке.
– А вам-то что?
– Я часто его вижу. В госпитале. – О. Желание бросить ему вызов утихло, когда он продолжил: – За что ты тут?
– За драку.
Он кивнул и стукнул меня кулаком по плечу, потому что мои руки оставались сцеплены за спиной.
Я вновь увидел его несколько часов спустя, когда он пнул меня по ногам, разбудив.
– Давай. Поехали.
Я вскочил, когда он вынул из кармана ключи и позвенел ими перед моим носом.
– Вот так просто?
– Вот так просто, – он освободил меня с грацией лошади на льду, в процессе дважды ткнув меня ключом в запястья, – у меня тут связи, парень.
– Ты прекратил драться после этого, – добавила Эмери, – я помню.
На самом деле я подрался раз после, но едва ли назвал бы это дракой. Противник сильно уступал мне. Ничего этого я не сказал, расстегнув последние две пуговицы и позволив рубашке соскользнуть с плеч.
Глаза Эмери распахнулись. Она пожирала меня взглядом. Я знал, что она видела. Я каждый день видел это в зеркале, зная, что этого недостаточно.
Созвездия шрамов и порезов усеивали мою грудь и руки. Под грудной клеткой ножевая рана тянулась от пупка до спины. Рана плохо зажила, шрам все еще змеился по коже.
Она молча каталогизировала каждый из них, рассматривая напряженные мышцы и следы битв. Разноцветные глаза задержались на моей татуировке, прежде чем она подняла взгляд к моему лицу. Внутренности сжались, когда я понял, что ей понравилось то, что она увидела.
– Почему Рид не знает? – прохрипела она.
– Знает. Теперь.
И камень на его плече тут же согнул его спину, как только он все узнал. Он не осознавал, как легко ему жилось. Ма, папа и я позволяли ему оставаться солнечным мальчиком. Пока папа был жив, мы никогда не позволяли проблемам задевать Рида.
Ему никогда не приходилось покупать с папой еду в супермаркете, задаваясь вопросом, как объяснить маме то, что папа упал замертво в отделе женской гигиены.
Ему никогда не приходилось отказываться от стипендии в школе Лиги плюща потому, что это слишком далеко и он не сможет приехать помочь папе, если понадобится.
Ему никогда не приходилось забывать о собственном теле, подставляя его под кулаки... И ножи, когда какой-нибудь сверхпривилегированный мудак поставил деньги не на того парня.
Рид оставался невинен, как жертвенная девственница, чистота, за которую мы все боролись любой ценой. Он мог злиться на всех нас, но его гнев покоился на треснувшем фундаменте.
– Он держал это в тайне от меня? – К ак ни странно, Эмери не казалась обиженной. Это заставило меня внимательнее всмотреться в нее, соблазнившись идеей влезть ей в голову.
– Нет, – мои пальцы чесались от желания курнуть косяк, чего я не делал со времен старшей школы, – мы с мамой ничего не говорили ему вплоть до похорон.
На самом деле мама рассказала ему. Рид все еще злился на меня из-за котильона.
– Папа не хотел, чтобы он знал. Рид тогда ушел бы из футбола и использовал деньги на снаряжение и членские взносы, чтобы платить за папины лекарства.
– Он должен был это сделать.
Мгновенный ответ без промедления.
Это заставило меня ненавидеть ее чуть меньше, отчего мое раздражение переключилось на меня самого.
Мне стало интересно, что бы она сказала, если бы знала, что Гидеон тоже был в курсе. Он предложил использовать свои связи, чтобы включить отца в экспериментальную программу. Моим родителям было плевать на гордость. Они беспокоились лишь о том, чтобы у их детей не было проблем, и о том, чтобы проводить как можно больше времени с семьей. Больше их ничего не волновало.
Испытательное лекарство помогало, пока не разразился тот скандал, и ведущий исследователь в отместку выгнал папу из группы. Как и мои родители, все свои сбережения он вложил в «Уинтроп Текстиль».
– Папа не хотел, чтобы он оставлял футбол, – наконец сказал я.
– Поэтому Рид ненавидит тебя? Потому что ты хранил все от него в тайне?
Меня вдруг поразило, насколько это странное место для подобного разговора, но я держал взгляд на уровне ее лица, даже несмотря на то, что мысль о воде, стекающей по ее телу, соблазняла меня.
– Отчасти, но он злился и раньше.
С ночи котильона, когда его едва не арестовали, если уж быть точным.
– Хэнк умер от сердечного приступа... потому что прекратил принимать лекарства?
– Он не мог их позволить себе после того, как они с мамой потеряли работу у твоих родителей и свои сбережения.
После того, как его исключили из экспериментальной программы, папа стал взведенной бомбой с часовым механизмом. У него не было трех тысяч в месяц на другие лекарства. У меня был план, но я действовал слишком медленно. Рид уехал в университет, а я вернулся в дерьмовую односпальную квартирку в Истридже и позволил родителям побыть вдвоем.
– Мне жаль. – Прядь волос упала ей на глаза, но она не шелохнулась. Удивление разлилось по ее лицу. Это мне очень не понравилось.
«Как всегда, великая актриса. За то, что притворялась верной сучкой Вирджинии, за то, что ударила мою семью ножом в спину, ты заслуживаешь "Оскар"».
– Эмери, – предупредил я.
Больше всего на свете я ненавидел извинения.
Самое скверное в извинениях то, что они следуют после того, как кто-то облажался.
Это все равно, что сказать: «Признаю, что я тебя подвел, а теперь ты должен простить меня за это».
С чего бы?
– Нет, – она шагнула ближе, пока кончик ее носа не коснулся стекла. Если бы дверь была открыта, она бы прикоснулась ко мне, – позволь мне объяснить. Я знаю, люди говорят «мне жаль» направо и налево, как будто это ничего не значит, но я не такая. Я верю в силу слов и никогда не злоупотребляю ею. Так что поверь мне, когда я говорю, что мне невероятно жаль, что с твоим отцом все случилось так.
Поверить ей? Никогда.
Вода лилась на пол. Капли усеяли стекло между нами, словно крупные слезы, бегущие наперегонки в ад. Она не заслуживала ответа, и я не стал дарить его ей.
– Вот почему ты ненавидишь меня, – прошептала она.
«Какая недогадливая».
Я не ненавидел ее за грехи ее родителей. Я ненавидел ее за то, что она знала и ничего не сделала. Я ненавидел ее потому, что папа не должен был умереть.
Вот почему я ненавидел себя.
– Нет, Тигренок, – мой взгляд, наконец, опустился на ее груди. Две полные, грушевидные, с твердыми сосками, глядящими прямо на меня. Если бы я взглянул ниже, смог бы рассмотреть ее киску. Я собрал всю свою силу воли, чтобы не сделать этого, и вновь посмотрел ей в лицо. Сказал многообещающе:
– Я ненавижу тебя за гораздо большее.
Я рассказал ей об отце. Сделал это, чтобы она могла страдать и тонуть в чувстве вины, как это делал я каждый день. Одинокий куст сирени, борющийся за жизнь без солнечного света.
Поникший.
Иссохший.
Пустой.
Этот разговор не изменил ничего.
Кровь еще должна была пролиться.
Кровь Гидеона.
Вирджинии.
Эмери.