42.
В зале мониторинга было душно и пахло дешёвым кофе. На десятках экранов картинка сменялась титрами: «Эвакуация завершена». Сотни экспертов в наушниках заканчивали вводить данные в планшеты.
Председатель комиссии по лицензированию — тот самый вечно сонный тип в помятом пиджаке — лениво перелистывал цифровые профили.
— Итак, — пробормотал он, остановившись на фото Сакумо Джина. — Студент из UA. Еще один «трудный ребенок» из класса Айзавы.
Он нажал на воспроизведение записи. На экране Сакумо, с лицом, перепачканным в бетонной пыли и крови, бесцеремонно закидывал на плечо актера из H.U.C.
— У него была катастрофическая ситуация в самом начале, — подал голос один из инспекторов, сидевший за пультом. — Десять баллов долой за первую же встречу. Актер сообщил, что студент угрожал ему «пощечиной для приведения в чувство». Это нарушение протокола психологической помощи.
— Но он продолжил работу, — заметила женщина-эксперт, указывая на график баллов. — Смотрите, после начальных неудач он замолчал, перестал хамить и стал брать эффективностью. Баллы перестали стремительно падать.
— До появления Босатки, — Председатель вывел на центральный экран момент, когда Сакумо обрушил на про-героя секцию моста. — Если взглянуть на датчики сейсмической активности в этот момент, там наглядно покажет, что это было избыточно. Если бы вектор сместился на десять градусов левее, ударная волна накрыла бы пункт первой помощи.
— Он защищал тыл, — добавил еще один инспектор. — Он создал барьер, пока Тодороки и Инаса занимались своим ребячеством. Без его атаки Босатка просто прошел бы сквозь огненный смерч и смял бы эвакуационную зону.
— Верно. Но геройская лицензия — это свидетельство того, что мы доверяем человеку жизни гражданских в любой ситуации, — Председатель потер переносицу. — Герой должен быть символом безопасности. А теперь представим на месте наших актёров реальных пострадавших. Они не бы чувствовали себя в безопасности. Они были бы напуганы им не меньше, чем «злодеем».
На экране Сакумо Джин вытирал кровь под носом, а его взгляд, полный ярости и, одновременно, холодного равнодушия, был направлен на камеру.
— Итоговый балл? — спросил Председатель.
— Сорок три. Он потерял последние баллы за неоправданный риск при использовании причуды вблизи раненых в финале боя.
Председатель кивнул, и его палец завис над кнопкой подтверждения результатов.
— В этом году что-то много у нас «сильных, но проблемных» кандидатов. Бакуго Кацуки — провал за поведение. Тодороки Шото — провал из-за личных счетов. Сакумо Джин... — он на мгновение замер. — Провал. Причина: недостаточный контроль причуды и отсутствие эмпатии к пострадавшим.
Красный штамп «FAIL» высветился рядом с фамилией Сакумо в общей базе данных.
— Мы не можем выпустить на улицы героя, который не считает защиту людей своим долгом, — тихо добавил Председатель. — Пусть идет на пересдачу. Посмотрим, сможет ли он сможет вытерпеть три месяца коррекционных курсов и не сорваться при этом. А UA пока пускай учит его не только ломать металл, но и беречь людей.
***
У табло с результатами стоял невообразимый шум. Радостные вопли перемешивались со всхлипами облегчения, создавая какофонию, от которой в висках начинало пульсировать.
Я стоял чуть поодаль, в тени колонны, не решаясь подойти вплотную. Ожог на шее под остывшим «Обручем» дергало, и каждое движение головой напоминало о том, какой ценой мне дался этот финал. Хотя, судя по всему, цена эта оказалась обесцененной.
Мидория, Урарака, Иида... их имена светились в списке яркими, издевательски ровными строчками. Я видел, как Оджиро, спотыкаясь от усталости, вытирал пот со лба, едва сдерживая улыбку, когда нашел себя среди прошедших. Даже те, кто сомневался до последнего, уже потянулись к столам регистрации, чтобы получить свои заветные карточки.
Я сделал глубокий вдох, заставляя ноги двигаться, и подошел ближе. Глаза методично сканировали список. Секция «С»... фамилия за фамилией...
Пусто.
Моей фамилии не было. Сакумо Джин — не прошел.
Я перечитал еще раз, медленнее. Потом еще раз, снизу вверх. Ничего не изменилось. Цифровая панель была беспристрастна.
Неподалеку я заметил Тодороки. Он тоже молчал, глядя на экран, где также не было его имени. Один из самых перспективных студентов курса и я — тот, кто на глазах у всех превратил финал в зону бесконтрольного магнитного шторма. Мы оба за бортом этого праздника жизни.
— Похоже, «разрушительная мощь» не была в приоритете, — произнес Тодороки. В его голосе не было обиды или злости — только пустое, холодное принятие.
Я не ответил. Я вообще сомневался, что смогу вытолкнуть из себя хоть слово. Внутри всё заледенело, покрывшись коркой извести и пепла. Провал означал не просто пересдачу. Он означал, что я не смогу участвовать в рейдах. Я не смогу легально приблизиться к Тартару. Весь мой план по спасению Шизо, вся эта цепочка действий, ради которой я надел на себя ошейник, — всё летело в пропасть.
Без лицензии я оставался просто «проблемным студентом». Опасным объектом, за которым нужно присматривать. Я был никем в мире, где только у героев с карточкой в кармане есть право голоса.
— Да вы издеваетесь! Какого хрена?! — вдруг раздался вопль, полный чистой, нефильтрованной ярости, что прорезал гул толпы.
Я даже не оборачивался, чтобы понять, кто орет. Бакуго.
Блондин стоял в пара метров от меня, вцепившись в свои волосы так, будто хотел их выдрать вместе со скальпом. Его лицо покраснело, а из-под сжатых челюстей вырывалось глухое рычание. Он пялился на табло с такой ненавистью, будто пытался испепелить его взглядом. Его имени тоже не было в списке. Еще один сильнейший ученик класса 1-А, победитель спортивного фестиваля — и полный провал на экзамене.
В итоге вся "элита" класса провалилась. В то время как остальные их одноклассники прошли.
— Как... как это возможно? — услышал я голос Каминари. — Бакуго и Сакумо провалились... Даже Тодороки!
— Заткнись, Дырявая Башка! — взревел блондин, резко разворачиваясь. В его глазах полыхали искры. — Если еще хоть кто-то из вас вякнет про «результат», я вас самих в пыль сотру!
Он тяжело дышал, и я видел, как его плечи мелко дрожат. Для Бакуго это был удар по эго, по его убеждению в собственном превосходстве. Для него это было личное оскорбление.
В отличие от него, я не чувствовал желания кричать. Во мне просто не осталось места для крика. Глядя на его бешенство, я ощутил лишь мимолетную вспышку узнавания — мы оба были слишком неправильными для этого стерильного мира героев. Слишком опасными. Слишком неудобными.
— Тц... — Бакуго в последний раз мазнул яростным взглядом по списку, а потом наткнулся на меня.
На мгновение наши глаза встретились. В его взгляде не было сочувствия — Бакуго не умел сочувствовать. Там был вызов. Презрение к системе, которая нас отсеяла, и какая-то дикая, животная решимость. Он не собирался принимать этот проигрыш.
Я отвел взгляд. Бакуго мог позволить себе злиться на систему. У него была цель — стать номером один. У меня же цель была иного рода, и сегодня я к ней не приблизился ни на шаг.
— Пошли отсюда, — бросил Киришима, осторожно кладя руку на плечо Бакуго, пытаясь увести его, пока тот не начал взрывать всё вокруг.
Толпа начала медленно рассасываться. Победители уходили за лицензиями, проигравшие — в тень.
Я проводил взглядом спину Бакуго, чьи шаги отдавались тяжелым эхом, и почувствовал, как в горле встает сухой ком.
***
В медпункте пахло привычной стерильностью и чем-то приторно-лекарственным. Пожилая героиня — Исцеляющая Девочка — молча качала головой, накладывая на мою шею охлаждающий компресс. Её прикосновения были мягкими, но кожа под ними буквально вопила от боли.
— Ты же понимаешь, что это устройство буквально выжигает тебе ткани? — проворчала она, закрепляя бинт. Использовать свою причуду она не стала, ссылаясь на мое истощенное состояние. — Нельзя так издеваться над собой, Сакумо-кун. Еще пара таких «активаций», и шрамы останутся на всю жизнь.
Я молчал, глядя в одну точку на белой стене. Слова про «шрамы» и «жизнь» казались какими-то далекими, выцветшими и абсолютно бессмысленными. Сейчас меня волновало только одно — жгучая пустота в кармане, где должна была лежать лицензия. Цена, которую я заплатил этим ожогом, оказалась слишком высокой за нулевой результат.
Когда я вышел из медпункта, осторожно придерживая воротник формы, чтобы жесткая ткань не терла свежий бинт, я увидел своего учителя и опекуна в одном флаконе.
Айзава стоял у окна в пустом, залитом багровым светом коридоре, глядя на заходящее солнце. Его сутулый силуэт казался вырезанным из черной бумаги на фоне яркого неба. Он не оборачивался, но я кожей почувствовал, как он зафиксировал мое приближение.
— Зайдем, — коротко бросил он, кивнув на дверь пустого кабинета. — Поговорим.
Мы вошли. В воздухе еще висела пыль прошедшего дня. Айзава закрыл дверь, отрезая нас от редких голосов в коридоре, и прислонился к столу, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжелым и глубоко уставшим.
— Босатка оценил твою инициативу, Сакумо, — начал он без вступлений. — Он признал, что без твоего вмешательства те двое окончательно превратили бы поле боя в хаос. Ты единственный, кто смог реально задержать его.
Я поднял на него взгляд, ожидая продолжения. В словах сенсея не было и капли похвалы — только сухая констатация фактов.
— Но он же поставил тебе итоговый ноль за этап «Спасения». Знаешь почему? — Айзава сделал долгую паузу, давая мне возможность самому ощутить вкус этого поражения. — Его слова занесли в протокол. Прямая цитата: «Я вижу лишь стихийное бедствие, у которого нет тормозов».
— Я остановил его, — хрипло ответил я, чувствуя, как внутри снова начинает ворочаться холодная злость. — Разве это не было главной угрозой?
— Ты едва не похоронил его вместе с актерами под тоннами железа, — голос Айзавы стал тише, и от этого он звучал еще опаснее, в нем отчетливо прорезался металл. — Ты слишком увлекся подавлением цели, Сакумо. Совсем не замечал окружающую обстановку. Ты действовал как ликвидатор, а не как спасатель, — его острый взгляд пригвоздил меня к месту. — Героизм — это не про то, чтобы победить врага любой ценой. Это про то, чтобы после твоей победы все остались живы. Даже те, кто оказался на линии огня по чистой случайности.
Я сжал кулаки так сильно, что свежие бинты на ладонях натянулись до предела.
И снова нотации. Да сколько можно?
Ярость на самого себя, на этот экзамен, на весь мир сдавила горло покрепче любого ошейника. План по спасению Шизо рушился прямо на глазах, и я сам был тому виной.
— Ты идешь на дополнительные курсы, — сказал Айзава, не давая мне вставить ни слова. — Это твой последний шанс доказать системе, что ты можешь быть героем, а не просто опасным объектом, который нуждается в постоянном наблюдении и, возможно, изоляции, — его послендние слова я воспринял как угрозу, отчего только сильнее нахмурился. — Ты должен научиться контролировать не только магнетизм, Сакумо. Ты должен научиться контролировать себя. Иначе следующая твоя «победа» станет для кого-то последним, что они увидят в жизни.
Айзава замолчал, продолжая сверлить меня взглядом своих воспаленных глаз. В классе повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только отдаленным гулом уходящих со стадиона людей.
Я чувствовал, как под бинтами на шее пульсирует жар. «Стихийное бедствие». «Объект для наблюдения». Эти слова жалили больнее, чем магнитная отдача.
— Я понял, — наконец выдавил я, опустив взгляд. Голос звучал безжизненно, как осыпающаяся штукатурка.
— Надеюсь, что так, — Айзава оттолкнулся от стола и направился к выходу. У самой двери он на секунду замер, не оборачиваясь. — Лицензия — это не просто кусок пластика, Сакумо. Это доверие общества. И пока ты сам себе не доверяешь, они не доверяют тебе. Поразмышляй над этим.
Дверь за ним закрылась с негромким щелчком.
Я остался один в пустом классе. Багровые лучи заката теперь казались мне кровавыми пятнами на полу.
В голове было пусто. Просто серая мгла. Я глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в пальцах, и, подхватив свою сумку, вышел в коридор.
***
Я не помню, как добрался до общежития. Лица одноклассников в автобусе расплывались мутными серыми пятнами, их голоса сливались в неразборчивый белый шум. Кажется, кто-то пытался заговорить, — Оджиро? — но я просто натянул капюшон до самого носа и вперился взглядом в окно, старательно игнорируя всё живое.
Стоило дверям лифта открыться на моем этаже, я почти бегом дошел до своей комнаты, мечтая только об одном — исчезнуть.
Замок щелкнул с сухим, окончательным звуком, отсекая меня от этого паршивого мира.
Я не стал зажигать свет. Вечерняя тьма, густая и пыльная, услужливо укрыла беспорядок в комнате. Сумка с грохотом упала у порога, задев казенный стул, но мне было плевать. Я дошел до кровати и рухнул на неё прямо в одежде, лицом в подушку, чувствуя, как под ребрами ворочается холодный ком колючей проволоки.
Шею немилосердно жгло. Белоснежные бинты, наложенные Исцеляющей Девочкой, плотно обхватывали горло, скрывая под собой сожженную в мясо кожу. Малейшее движение головы отдавалось резкой вспышкой боли, прошивающей затылок.
Я перевернулся на спину и уставился в темный потолок. Глаза привычно начали блуждать по стенам, натыкаясь на едва заметные в полумраке блики. Повсюду. Зеркала, которые я развешал всюду, надеясь хоть раз поймать в них тень его ухмылки, теперь казались черными дырами, из которых на меня смотрела сама пустота.
Тишина.
Почти что уже привычная. Оглушительная, вакуумная тишина, в которой не было места его ядовитому смеху или едким комментариям.
— Прости... — мой шепот прозвучал в этой мертвой комнате слишком жалко.
Тоска навалилась внезапно, тяжелая и вязкая. Она медленно заливала легкие, выдавливая воздух, сдавливая грудь до хруста костей.
— Я не справился... — прохрипел, закрывая глаза рукой.
Без лицензии я никто. Я не смогу попасть в спецсектора Тартара. Не смогу даже официально запросить свидание, не говоря уже о чем-то большем. Я упустил шанс получить пропуск к нему. Я не смогу вытащить его из лап ВЗО. Просто потому, что не смог вовремя закрыть рот и унять свою силу.
Я медленно принял сидячее положение, привалившись спиной к холодной стене. Плечи поникли, голова опустилась, а отросшие волосы скрыли лицо, превращая меня в сломленную куклу. Картина абсолютной безнадежности.
Без него я чувствовал себя так, словно у меня вынули кости.
Последнее время весь мир вокруг вдруг стал для меня слишком ярким, слишком шумным, слишком... настоящим.
Реальность била по чувствам, как открытый огонь по обнаженным нервам.
И я не знал, что с этим делать.