𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐟𝐥𝐞𝐜𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

2016.

Прошла неделя.

Неделя.

Семь дней, за которые реальность Вивиан сжалась до размеров этой крошечной кухни. Семь дней, проведенных на угловом диване, который, казалось, был спроектирован самим Сатаной для пыток людей с длинными ногами. Он не давал заснуть, он заставлял тебя ворочаться, и каждая ночь превращалась в борьбу за пару лишних сантиметров пространства, за возможность хоть на мгновение погрузиться в безмятежность сна, а не в пытку.

Дом ее матери. Это слово звучало теперь как насмешка. Дом, который раньше пах ванилью и старыми книжными переплетами, теперь издавал смешанный аромат чужого парфюма, дешевого пива и чего-то еще, необъяснимо гнилостного, что Вивиан отказывалась идентифицировать. По ночам, когда на улице воцарялась мертвая тишина, дом оживал. Из спальни, дверей которой Вивиан избегала как чумного дома, доносились приглушенные, смазанные звуки. Шорох простыней, короткие, удовлетворенные вздохи, которые, казалось, просачивались сквозь стены, как влага. Эрика, ее мать, дремала там, на своей роскошной кровати, с этим своим молодым бойфрендом, чье имя Вивиан даже не удосужилась запомнить. Дэвид. Это было так... мерзко.

Ее телефон, лежащий на кухонном столе, вибрировал. Сара. Семь дней, семь дней звонков, семь дней, которые Вивиан игнорировала. Это было стыдно. Не перед Рэйфом, нет. Перед Киарой. Перед той, кто видел ее, настоящую.

Чем дольше она находилась здесь, тем сильнее ощущала абсурдность происходящего. Кухня — ее новая спальня. Угловой диван — ее ложе. И эти звуки. Шаги Дэвида. Они часто появлялись в тишине ночи, словно тень, ползущая по полу. Он приходил попить воды, откусить яблоко. Вивиан слышала скрип половиц, тихое шипение холодильника, влажный, хрусткий звук, когда он вгрызался в сочную мякоть. Каждый раз это было маленькое напоминание о ее новом статусе. Не хозяйка, не дочь. Нечто меньшее. Гость, которому позволили остаться, пока он не станет совсем уж неудобным. Это была не та жизнь, о которой мечтала Вив. Совершенно не та.

Внезапно Вивиан вздрогнула. Что-то коснулось ее. Легкое, щекотное прикосновение. Она потянула носом воздух, сморщив его. Пыталась уловить что-то знакомое, но уловила лишь чужой, резкий запах. А затем — лязг. Звук падающих тарелок, который заставил ее сердце пропустить удар, и скребущее, неприятное царапанье ложки по дну кастрюли.

Сзади, из окна, которое только что распахнули, хлынул поток холодного, ночного воздуха. Он был резким, пронизывающим.

— Ноги подвинь.

Голос. Эрика. Материнский, но лишенный всякого тепла. Вивиан почувствовала, как ее ноги, вытянутые вдоль дивана, были прикоснуты. На этот раз — более настойчиво. Легкий, но ощутимый стук, который вырвал из ее горла недовольное, почти животное всхлипывание.

Это был не просто стук. Это было прикосновение, которое кричало: «Ты мешаешь». Это было невысказанное напоминание о том, что она здесь — нежеланный гость. Спящий на кухне, пока ее мать находит утешение в объятиях молодого любовника, вычеркнув Вивиан из своей собственной истории, как ненужную, сломанную вещь.

Липкий, противный холод чужих пальцев вновь коснулся ее щиколотки, пробираясь сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Не просто касание – это было больше похоже на назойливое тыканье, словно пытались расшевелить что-то застрявшее. Матрас прогнулся, почти задевая ее спиной холодную стену, и в воздухе мгновенно сгустился чужой, чуть кисловатый запах, смесь старого одеколона и вчерашнего пива.

— Подтяни ноги, сесть негде, — произнес над ухом низкий, сиплый голос, и Вивиан почувствовала, как струйка теплого, несвежего воздуха скользнула по ее щеке.

Она хотела провалиться глубже в ватное одеяло, туда, где пахло только ей одной.

— Я сплю, — прохрипела она, зарываясь носом в подушку, которая пахла пылью и давно пролитым чаем. Сон, хрупкий и ускользающий, рассыпался на тысячи мелких осколков.

Вивиан сдавленно простонала, больше не в силах держать глаза закрытыми, и перевернулась на другой бок, лишь бы не видеть источник этой утренней пытки. Затылком она чувствовала, как на нее продолжают смотреть, и это жжение было хуже любого прикосновения.

— Гляньте, богема какая, — голос Эрики звенел, как разбитое стекло, а затем раздался оглушительный бдзыньк — это тяжелые керамические тарелки приземлились покрытый мелкими царапинами стол. Звук эхом пронесся по дому, заставляя Вивиан вздрогнуть. — Ты в университете все сдала? Я слышала, что у тебя ужасная посещаемость и ты на грани отчисления. Зачетку покажи. — Эрика не унималась. — Если выгонят из университета, то я платить больше не буду.

Вивиан крепче сжала веки, пытаясь отгородиться от видения материнской усмешки. Но это было бесполезно.

— С добрым утром, истеричка, — прошептал Дэвид. — Это твоя игрушка?

Что-то мягкое, и одновременно жесткое, ткнулось ей в лицо. Вивиан резко отшатнулась, ощущая на щеке касание спутанных, жестких волос. Открыв глаза, она увидела. Кукла. Одна из ее старых. С пластиковым лицом, испещренным царапинами, с глазами, которые когда-то были синими, а теперь выцвели до цвета мутной воды. Один глаз был почти полностью забит засохшей, черной жвачкой, а второй... второй смотрел прямо на нее, пустой и обвиняющий. Волосы, когда-то золотистые, теперь были слипшимися колтунами, а от куклы исходил слабый, но отчетливый запах старой пыли.

Дэвид стоял, склонившись над ней. Его лицо, слишком близко, казалось огромным, с пористой кожей, покрытой редкой, колючей щетиной. Он смотрел на нее так, словно она была чем-то интересным, но совершенно непонятным.

— Ты что делаешь?

— Держи.

Мужчина просто бросил куклу. Она упала на грудь Вивиан с глухим, мягким ударом, почти выбив из нее воздух. Дэвид, отступив, быстрым шагом направился к плите. К плите, где сейчас шипело масло, и витал запах подгоревших блинчиков, смешанный с запахом картофеля. Где Эрика переворачивала блинчики на поцарапанной сковороде.

— Отвали от меня, я сказала! — крик Вивиан сорвался с губ, сиплый, полный измождения и бессильной злости. Этот крик был громче, чем она ожидала, он заглушил даже шипение сковороды.

Эрика замерла. На мгновение. Затем медленно, словно нехотя, оторвалась от плиты. Она не повернулась всем телом, лишь посмотрела через плечо.

— Ты как разговариваешь? — ее голос стал низким, тягучим, как сироп. — Рот мылом помыть? — И, не дожидаясь ответа, повернулась обратно к плите. Шипение масла вновь заполнило пространство. Блины продолжали жариться.

Вив привстала на одном локте, чувствуя, как ткань диванной подушки липнет к коже, оставляя на щеке характерный рубчатый след. Из угла комнаты, где обитал старый, гудящий холодильник, доносился знакомый, раздражающий звук. Но ее взгляд был прикован к другой части кухни, где у плиты стояли Дэвид и Эрика.

Дэвид, казалось, был сделан из какого-то другого, более податливого теста, чем все остальные мужчины в мире Вивиан. Его рука, широкая и смуглая, скользнула чуть ниже талии Эрики, обхватывая ее с непринужденной, почти собственнической легкостью. От этого зрелища у Вивиан на языке тут же появлялся какой-то горький привкус, словно она проглотила слишком много несвежего кофе. Он наклонился, его дыхание коснулось шеи матери. Затем последовал тихий, интимный шепот, слова, что были слишком личными, слишком их, чтобы долететь до ушей Вивиан. Эрика откинула голову назад, ее смех, сначала сдавленный, затем расцвел в воздухе, словно слишком яркий, слишком назойливый цветок. Смех был громким, неестественно звонким, и Вивиан почувствовала, как внутри нее что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Эрика шлепнула Дэвида по руке – легкий, игривый жест, но в нем читалось разрешение, невысказанное согласие на всю эту приторную нежность.

Он отстранился, будто только что откусил что-то вкусное, и теперь смаковал послевкусие. Повернувшись, Дэвид двинулся к холодильнику – к их холодильнику, подумала Вивиан, с горечью. Он распахнул дверцу, и старый агрегат издал очередной протяжный стон. Внутри, среди полупустых лотков с заветренным салатом и забытой банкой маринованных огурцов, Дэвид принялся шарить по полкам. Его пальцы скользили по холодному пластику, по стеклу, пока наконец не наткнулись на что-то. С мягким щелчком он вынул три скрепленные между собой баночки йогурта, с клубничным рисунком на глянцевой упаковке. Ярко-розовый цвет, слишком оптимистичный для этого серого утра, резанул Вивиан по глазам.

— Йогурты мои, — слова вырвались у нее неожиданно резко, тоньше, чем она хотела. Она сама удивилась этой интонации.

Эрика, отвлекшись от плиты, где что-то булькало в кастрюле, медленно обернулась. На ее лице, которое Вивиан когда-то считала самым родным в мире, теперь читалась легкая, но упрямая раздражительность.

— А у нас тут не общежитие, Вивиан. — Голос Эрики звучал с металлическим отзвуком. Она посмотрела на Дэвида, ее взгляд смягчился. — Дэвид, все что в холодильнике есть – бери, ешь. Не стесняйся. Ты же знаешь.

Внутри Вивиан что-то лопнуло. Тонкая, едва заметная нить терпения. Она подскочила с дивана так резко, что старые пружины жалобно скрипнули. Одеяло, пахнущее ее собственным, еще детским запахом, и подушка, которую она обнимала по ночам, когда мамы не было дома, превратились в неаккуратный, скомканный ком. Она подхватила их, прижала к себе, словно спасаясь от невидимой опасности. Чувствовала, как стучит пульс в висках, как напрягаются мышцы челюсти. Не глядя на них, она развернулась и почти бегом вылетела из кухни, чувствуя на спине их взгляды. Дверь захлопнулась с глухим стуком, сотрясая тонкие стены. Но прежде чем она скрылась за поворотом коридора, Вивиан, не оборачиваясь, бросила слова, вложив в них всю тупую, но жгучую ненависть, что разъедала ее изнутри, словно язва:

— Приятного аппетита!

Девушка рывком распахнула дверь в ванную. Старая, поцарапанная поверхность отлетела в сторону с визгом.

Внутри ванной было холодно и пахло сыростью, затхлой водой и мылом. Бетонные стены, выкрашенные в унылый бежевый, казались выше и уже, чем раньше, превращая маленькое помещение в какой-то персональный склеп. Вивиан захлопнула дверь за собой с глухим стуком, который, она знала, Эрика наверняка услышала, и с отчаянным щелчком повернула замок. Тяжелые, смятые комья одеяла и подушки, ее единственные верные спутники, шмякнулись в холодную, эмалированную ванну, издавая неприятный звук. Она нырнула следом, цепляясь за шершавое дно, и накрылась одеялом с головой, стараясь вжаться в угол, стать невидимой. Полчаса, думала она, всего полчаса тишины, хотя бы здесь, в этой белой яме. Надежда была хрупкой, как старое стекло, и разбилась вдребезги спустя не больше минуты.

Стук в дверь. Сначала глухой, потом настойчивый, угрожающий, словно кто-то колотил по ней не кулаком, а обломком доски.

— Занято! — выкрикнула Вив, ее голос прозвучал приглушенно, искаженно, когда она впилась лицом в подушку, пытаясь отрезать себя от мира, от этого звука.

— Открывай давай, мне в туалет надо, — раздался голос Дэвида за дверью.

— На кухне есть раковина, — пробормотала Вивиан в ткань, едкая саркастическая нотка прокралась в ее слова.

— Что?! — Дэвид уже не стучал, он колотил, и каждый удар отдавался прямо в ее висках.

Эрика скользнула в его поле зрения, не столько идя, сколько мягко прошаркав по полу. Ее меховые тапочки, когда-то розовые, но теперь выцветшие до нежно-серого оттенка, издавали приглушенный скрежет по дощатому полу. На Эрике сегодня был халат, пахнущий кофе, сигаретой и какими-то духами.

— Дэвиду в туалет надо! — Ее голос, обычно вкрадчивый и елейный, сейчас прорезал тишину дома.

За дверью ванной комнаты немедленно раздался глухой, нетерпеливый стук, затем еще один, более резкий, и, наконец, целая серия ударов. Дэвид не стучал — он колотил, будто пытаясь выбить себе путь не только в уборную, но и сквозь непробиваемую стену пассивной агрессии.

— Открывай! — выкрикнул он.

Эрика, скрестив руки на груди, оперлась на косяк, и в тусклом свете коридора ее лицо казалось вырезанным из дерева – никаких эмоций, лишь привычная маска усталого терпения.

— Как с ней общаться, а? — прошептала она, но шепот этот был на самом деле шипением, адресованным не столько Дэвиду, сколько всему миру, который, по ее мнению, ополчился на нее. — Она специально выводит. Тебе нравится это, да?! Нравится раздражать меня?

Дэвид не ответил, лишь челюсти его напряглись, а жилка на виске за пульсировала. Он чувствовал, как мочевой пузырь болезненно давит изнутри.

— Ладно, раз по хорошему не понимает... — прохрипел он.

Мужчина сделал шаг, его ботинки с глухим стуком ударились о пол. Правой рукой Дэвид схватился за холодную, чуть пошатывающуюся ручку двери, пальцы побелели от напряжения. Левой он уперся в дверное полотно, ощущая под ладонью потрескавшуюся краску. Все его тело напряглось, каждая мышца вздулась. С хриплым рыком, вырвавшимся из самой глубины его груди, Дэвид рванул ручку на себя, одновременно толкая дверь плечом.

Раздался ужасающий, пронзительный скрип, который, казалось, разорвал само полотно утренней тишины. За ним последовал оглушительный треск дерева. Дверь, вырванная из петель, с силой распахнулась внутрь, ударившись о стену, и какой-то металлический предмет – возможно, хлипкий крючок или дохлый шпингалет – с жалобным дребезгом упал на пол, скатясь по кафелю в угол, где вечно собиралась пыль.

Дэвид, задыхаясь от ярости, ворвался в ванную. В центре небольшой комнаты, на полу, прямо перед унитазом, лежало сложенное в несколько раз старое банное полотенце, еще пахнущее влагой и дешевым стиральным порошком.

В одно мгновение он схватил одеяло, швырнув его на пол к полотенцу, и тут же, не задумываясь, подхватил руку Вив. Та даже не успела пискнуть. С нечеловеческой силой, словно она была не живым человеком, а мешком с мокрым бельем, Дэвид поднял ее и, как половую тряпку, с размаху вышвырнул в коридор.

Девушка, издав короткий, сдавленный вскрик, тяжело приземлилась на паркет, проехалась по скользкому полу несколько метров, оставляя на лаке потеки слез, и с глухим стуком ударилась головой об острый край дверной арки. Звук был отвратительно влажным, как будто под кожей что-то лопнуло.

— Руки убери! Руки! — выдохнула Вивиан, слова просочились сквозь горячие, жгучие слезы, хлынувшие из ее глаз. Она еще не осознавала всей боли, только тупую, нарастающую пульсацию в затылке.

— Вали отсюда! — прорычал Дэвид, и в его голосе не было и тени прежнего раздражения, только чистая, концентрированная, ледяная ненависть. Он захлопнул за собой дверь ванной, и Вив, прижимаясь к полу, сквозь пелену боли услышала, как спускается вода в туалете.

— Мам, он меня ударил! — выкрикнула Вив сквозь всхлипы, ее голос дрожал, и в нем звучала не просто боль, но и глубокая, детская обида. Она смотрела на дверной проем кухни, ожидая защиты, которой никогда не было.

Эрика показалась из-за угла, ее фигура в халате обрезалась тусклым светом коридора. Она все так же скрещивала руки на груди, и ее лицо было маской, абсолютно лишенной всякого выражения. Глаза были пустыми, как старые, помутневшие стекла, сквозь которые уже ничего не видно, кроме своего собственного, давно отживного мира.

— Тебя просили вести по-человечески, — произнесла она ровным, безэмоциональным голосом, словно повторяла давно заученную фразу из плохого телесериала, который крутили по всем каналам уже двадцать лет. В ее тоне не было ни сочувствия, ни укора, только холодная отстраненность, та самая, что пропитывала их семейную жизнь. После этих слов она вновь скрылась за дверью кухни, оставив Вив одну, корчащуюся от боли и предательства, лежащую на пыльном паркете.

Что-то оборвалось внутри Вивиан. Не только боль от удара, но и осознание абсолютной, непробиваемой равнодушия, которое было страшнее любой злости. Она задыхалась от слез, но уже не кричала. Вместо этого она вскочила на ноги, пошатываясь, и метнулась в сторону комода и шкафа. Там, на верхней полке, лежала большая спортивная сумка, пропахшая давно забытыми летними лагерями. Она вытащила ее, и с лихорадочной, неуправляемой яростью принялась хаотично запихивать в нее все, что попадалось под руку. Не выбирая, не сортируя, просто выхватывая и швыряя. В сумку летело все: старые, мятые футболки матери, которые та носила до дыр; тяжелые, пыльные книги по садоводству, которые Вив никогда не читала; и, наконец, фотоаппарат Дэвида – его гордость, дорогая игрушка, с которой он никогда не расставался. Она услышала, как тот вышел из ванной и направился на кухню, чтобы, наверное, спокойно попить кофе.

Вивиан, набрав полную грудь воздуха, бросилась на кухню. Дэвид стоял спиной к ней, наливая себе кофе из старой, щербатой турки, с которой он обращался с почти нежностью. Резким, расчетливым движением руки она схватила со стола йогурт с клубникой – тот самый, который Дэвид так и собирался съесть на завтрак. Холодные пластиковые стаканчики легли в ее ладонь. И не оглядываясь, вылетела из кухни, пронеслась сквозь коридор, мимо застывшей в своей безразличности Эрики, и вырвалась из самого дома. За спиной остались щербатые ступени крыльца, затем скрипучая калитка, и, наконец, улица, где утренний воздух был еще холодным и свежим, но казался куда менее обжигающим, чем тот, что она только что покинула. Она побежала, не оглядываясь, в неизвестность, подгоняемая болью в затылке и ледяным холодом в сердце, который, казалось, уже никогда не отпустит.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Вивиан сидела уже полтора часа. Полтора чертовых часа на щербатой бетонной скамейке, чьи холодные, пыльные грани, казалось, врастали в ее плоть. Каждая минута тянулась, словно мед, загустевший в холодную зиму, и от этого ожидания в животе скручивало болезненное чувство, похожее на старую, застарелую изжогу. Скамейка ютилась под раскидистым деревцем акации, единственным живым пятном в этой бетонной пустыне, прямо у входа в один из тех элитных отелей, чьи стеклянные фасады блестели над головой, словно глаза бездушного гиганта. Отель был больше, чем просто здание; это был вертикальный город, крепость из стали и стекла, где каждый этаж, каждый номер стоил больше, чем весь дом Вивиан с его скрипучими полами.

Акация цвела. Ее сладкий, приторный аромат, похожий на мед и тонкое старое мыло, доносился до Вив, сначала приятный, почти утешающий, а потом, с течением времени, почти удушающий. От него першило в горле, и хотелось чихать, будто пыльца из каждого цветка забивалась в легкие. Они находились в центре Нью-Йорка, но этот конкретный квартал, с его старыми таунхаусами, облезлыми кустами и редкими деревьями, притворялся сонным спальным районом, где время текло иначе, будто городская суета стеснялась проникать сюда. Впрочем, и эта тишина была обманчива; за каждым углом ждала ревущая, суетливая жизнь, готовая поглотить тебя, если ты осмелишься расслабиться хоть на секунду.

Рядом с Вивиан, на той же грязноватой скамейке, лежала ее спортивная сумка – та самая, набитая наспех вещами, которые она выхватывала из материнских комодов и отцовских полок, словно воровка в собственном доме. Из расстегнутого молнией зева торчал рукав ярко-розовой кофточки, которую она даже не удосужилась запихнуть аккуратно внутрь. Этот клочок цвета, такой чужой и наивный в этом мире серого бетона и черного стекла, выглядел нелепо и трогательно, как флажок, поднятый в капитуляции, или последнее напоминание о детстве, которое таяло на глазах.

Влажные от пота ладони скользнули по грубой ткани джинсов. Время тянулось. Каждая проезжающая машина заставляла ее сердце подпрыгивать, а затем сжиматься от разочарования. Солнце, казалось, специально замирало на полпути, чтобы ее ожидание было дольше и мучительнее.

Внезапно Вивиан резко подскочила со скамейки. Звук. Она сначала услышала его – низкий, почти хищный рокот мотора, который, казалось, прорезал даже густую завесу акациевого аромата. Ко входу подъехала черная, глянцевая машина, больше похожая на катафалк для богачей, чем на обычное средство передвижения. Тонированные стекла – непроницаемые, как души тех, кто в ней ездил – скрывали внутреннее пространство.

Дверь распахнулась с легким, почти бесшумным щелчком. Из нее вышел Маркус. Он был одет в новый, глубокого бордового цвета пиджак, который обтягивал его широкие плечи так, словно был второй кожей. Черные широкие джинсы, явно сшитые на заказ, падали на дорогие туфли. От него веяло запахом дорогого одеколона и неприступности, запахом совершенно другого мира, мира, где акация не душила своей сладостью, а просто была частью пейзажа.

Вивиан подбежала к нему, хватая с асфальта спортивную сумку, которая теперь казалась невыносимо тяжелой.

— Маркус, милый! Привет, — голос Вив прозвучал слишком звонко, слишком радостно. Она даже попыталась изобразить на лице улыбку, которая ощущалась натянутой, как старая резинка, готовая порваться. Внутри, за этой тонкой маской притворства, она чувствовала себя совершенно опустошенной, выброшенной на обочину, всеми брошенной.

Маркус даже не взглянул на нее. Его взгляд скользнул поверх ее головы, мимо ее дрожащего лица, мимо яркой розовой кофточки. Он посмотрел на свои часы – дорогие, массивные, сверкающие на запястье. Этот жест, этот равнодушный взгляд на циферблат, был громче любого крика, яснее любого отказа. Он будто отсчитывал не время до следующей встречи, а секунды ее неловкого, мучительного присутствия.

— Вивиан, здравствуй, — холодный, отточенный ответ прорезал двадцать градусов тепла, пронизывая воздух. В нем не было ни радости, ни тепла, ни даже тени воспоминаний. Просто вежливая, отстраненная фраза, которую говорят незнакомцу.

— Как дела? — все так же весело, почти отчаянно спросила Вив, прокручивая между пальцами прядь волос, словно пытаясь закрутить обратно уходящие надежды. Ее улыбка стала еще шире, еще болезненнее.

Он наконец взглянул на нее, но лишь на мгновение, и в его глазах не было ни искорки узнавания, ни намека на прежнюю близость.

— В порядке. Было очень приятно увидеться с тобой. — Слова Маркуса были такими же безупречно холодными, как отполированный мрамор лобби, к которому он теперь повернулся спиной.

Широкая лямка спортивной сумки впивалась в плечо Вивиан, оставляя на коже красную борозду. Городская жара, липкая и плотная, казалось, даже здесь, в тени огромного здания, отказывалась отступать.

— Подожди, — сказала Вивиан, голос ее звучал чуточку слишком звонко, пытаясь перекрыть легкий рокот уличного движения. — Может, пойдем пообедаем? Есть тут какие-нибудь крутые заведения?

Она замедлила шаг, и ноющий дискомфорт в плече не был единственной причиной. Словно невидимая, но осязаемая стена, между ними стояла невысказанная, но очевидная напряженность.

Маркус, казалось, не заметил ни ее остановившегося шага, ни натуженной улыбки. Его взгляд скользнул мимо нее, оценивая величественный фасад отеля, сияющий полированным мрамором и отражающий безразличное нью-йоркское солнце.

— Там через дорогу что-то есть, — ответил он, его голос был ровным, без единой нотки раздражения или заботы. От этого становилось еще хуже. — Сходи, поешь.

Вивиан шагнула вперед, загородив собой тяжелую, сверкающую латунью дверь, которую Маркус уже собирался открыть. Она слышала тихий, почти благоговейный шелест, с которым швейцар в ливрее провожал кого-то внутрь.

— А что это у нас с настроением? — спросила она, стараясь придать своему голосу легкомысленность, но чувствуя, как внутри все сжимается от страха.

Маркус наконец посмотрел на нее. Его глаза, обычно теплые и выразительные, сейчас были холодны.

— Вивиан, я тебя ждал на мосту три часа, — сказал он, и каждое слово было отчеканено с такой точностью, что пронзало ее насквозь. — Потом прогулялся по нему несколько раз. Тебя там не было. — Он нетерпеливо взглянул на свои дорогие часы.

— Я там была, — соврала Вив. Ей было некуда отступать. — И между прочим тоже ждала тебя три часа. Очень странная ситуация!

Маркус закатил глаза. Не жестом, полным гнева, а скорее беззвучной, измученной реакцией на неизбежное. Он осторожно, но настойчиво оттолкнул девушку от двери, не встречая ее взгляда, и шагнул внутрь отеля. Здесь, в роскошном вестибюле, пахло свежестью дорогих цветов, полиролью и едва уловимым ароматом чужих денег. Шаги Маркуса по толстому ковру почти не издавали звука. Он двигался так, будто она была помехой, досадной пылинкой на дорогом костюме.

— Подожди, Маркус! А где ты там стоял? Мы просто, должно быть, разминулись.

Ее голос казался слишком громким в этой звенящей тишине. Освещение было мягким, приглушенным, но все равно каким-то холодным, выставляющим напоказ каждую мелочь — от мельчайшей царапины на ее изношенных кроссовках до помятой футболки.

— Доброе утро, — Маркус кивнул идеально причесанной девушке за стойкой регистрации, чья улыбка была отточена до совершенства и не выражала абсолютно ничего. Затем он свернул к лифтам, чтобы подняться на свой этаж, в свой номер.

Вивиан ринулась за ним. Она не могла позволить ему уехать. У нее не было ни дома, ни места, чтобы переночевать, никого, кроме него, кто мог бы ее приютить.

— Вот где ты там стоял? Я правда там была, и стояла, и думала: «Где мой Маркус?»

Она встала перед лифтом, пытаясь задержать металлическую кабину, которая уже подъехала к первому этажу, издав мягкий, почти интимный звонок.

Маркус повернулся к ней, и его взгляд скользнул по ее лицу, затем опустился на ее сумку. В его глазах было что-то, похожее на жалость, но эта жалость была такой же холодной и безразличной, как сам вестибюль.

— Как это у вас говорится?.. — Он снова осторожно отодвинул ее в сторону и шагнул в лифт. Стены лифта были облицованы красным деревом и зеркалами, в которых ее отчаянное отражение выглядело еще более жалко. — Не судьба.

Двери лифта, толстые, с полированными ручками, начали медленно, неумолимо закрываться.

— У нас так не говорят! — выплюнула Вивиан, ощущая, как ярость, горячая и обжигающая, подкатывает к ее горлу. — Ты потом еще плакать будешь! А Нью-Йорк большой! Где же ты меня потом будешь искать?

Ее голос, хриплый и надломленный, разбился о звенящую тишину отеля, но Маркус уже был почти скрыт за дверями. Последнее, что она видела, это его равнодушное лицо, прежде чем металлические створки сомкнулись с тихим, окончательным вздохом. Лифт уехал вверх, на седьмой этаж, оставив Вивиан одну с ее тяжелой спортивной сумкой, брошенной на пол.

Она ударила ногой по лифту. Звук был глухим, разочаровывающим, едва слышным в этом огромном пространстве, и не принес никакого облегчения. Развернувшись, Вивиан пошла обратно, к выходу, чувствуя, как каждый ее шаг отзывается болью в плече.

— Развратница. Самой не противно за мужиками бегать? — Голос со стороны ресепшена, тонкий и едкий, вонзился в спину Вивиан. Девушка за стойкой, с безупречной прической и лицом, не знавшим забот, смотрела на нее с открытым презрением. Ее губы были чуть искривлены.

— А что вы бы сделали на моем месте, оставшись без дома? — бросила Вив, разворачиваясь, и в ее голосе звенела такая издевка, что даже безразличная тишина отеля, казалось, вздрогнула. Она не стала ждать ответа.

Тяжелые двери отворились, выпуская ее на улицу, под слепящее, безжалостное нью-йоркское солнце, где город, огромный и безразличный, ждал, чтобы поглотить ее целиком. Сумка на плече снова казалась невыносимо тяжелой, набитой не вещами, а всей горечью ее новой, нищенской жизни.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Желтое такси, давно потерявшее свой некогда яркий, жизнерадостный цвет под слоями нью-йоркской грязи и выхлопных газов, везло Вивиан обратно в квартиру ребят. Девушка сидела на провалившемся сиденье, ощущая каждую кочку на дороге. Кабину наполнял едкий запах несвежих сигарет, лишь отчасти приглушенный дешёвым елочным освежителем, который болтался на зеркале заднего вида. Она отдала водителю последние скомканные банкноты, которые с трудом вытащила из маленькой сумочки, пахнущей пролитым когда-то пивом. Деньги с трудом покрывали счетчик.

Это была не просто безысходность; это было ощущение холодной, липкой руки, сжимающей ее сердце, знакомый до тошноты призрак, который на протяжении последних нескольких лет тенью преследовал каждый ее шаг. Вновь возвращаться в жизнь, которая пахнет бедностью, было ее самым страшным кошмаром. Этот запах – смесь застарелого жира, влажной плесени из глубины ванной и дешевого пива, пролитого на ковер — преследовал ее даже во снах.

Таксист, мужчина лет пятидесяти с седой щетиной и глазами, уставшими, словно они видели слишком много нью-йоркских рассветов и закатов, без умолку бубнил. Его голос был монотонным, а слова сливались в непрерывный поток жалоб: про пробки, про дикие счета за аренду, про проклятую погоду в Нью-Йорке, которая из прохладной тут же превращалась в липко-душную, про то, как ему надоело работать до двух ночи, и про жену, которая встречает его с работы с криками, а не с ужином. Вивиан кивала, иногда выдавливая что-то вроде "да, понимаю", "конечно", но на самом деле она понимала его слишком хорошо. Его усталость была ее усталостью, их глаза встретились в зеркале заднего вида, и на секунду возникло молчаливое, горькое понимание.

Она вышла из машины, чувствуя, как городский шум вновь обрушивается на нее, после относительной тишины такси. Не дожидаясь, пока такси свернет за угол, Вивиан мигом поднялась по грязным, местами отколовшимся ступенькам к двери подъезда. Внутри, тускло освещенный, он пах старой штукатуркой, сигаретным дымом и чьим-то давно забытым ужином. Краска на стенах была облуплена, перила были липкими на ощупь, лампочка мерцала. Казалось бы, за эту неделю, что она пыталась вырваться из своей ловушки, ничего не изменилось. Только в квартире не было ее, ее надрывного смеха, ее пьяных криков, когда она возвращалась поздно ночью из очередного бара, ее слез, пролитых в подушку. Ее отсутствие было единственным, что изменилось.

Вивиан принялась шарить по карманам своих потертых джинсов, затем по лямке сумки, с отчаянной, нарастающей паникой, ища ключи. Пальцы нащупывали лишь крошки, старые чеки, пару центов, которые казались издевкой. В этот момент, когда сердце колотилось где-то в горле, она вспомнила: она оставила их на том крючке у двери, рядом с зеркалом, когда уходила, убежденная, что уходит навсегда.

Девушка подняла руку, ее палец завис над кнопкой звонка. Секунда колебания. Затем она нажала. Раздался противный, визгливый звук – дешевый электрический треск, который, казалось, разорвал на куски мертвую тишину подъезда. И потом, спустя долгую, гнетущую секунду, послышались шаги. Тяжелые. Медленные.

Старая дверь, тяжелая, обитая чем-то вроде дерматина, со стоном отворилась, выпустив в подъезд волну застоявшегося воздуха, пахнущего подгоревшими тостами. На пороге стоял Рэйф. Его глаза встретили ее взгляд без малейшего удивления – будто он знал, будто он ждал ее, или, что еще хуже, будто ее появление не имело для него никакого значения. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем опустился на спортивную сумку, лежавшую у ее ног, а затем вновь вернулся к ее глазам, задерживаясь там на долю секунды дольше, чем было бы прилично. Безмолвно, без единого приглашающего жеста, он развернулся и прошел вглубь квартиры, пропуская ее следом.

Вивиан шагнула внутрь.

— Не переживай. Я не к тебе, — сказала она, слова прозвучали глухо в тишине, наблюдая за широкой, непроницаемой спиной парня, двигавшейся по коридору.

Раньше, в пылу беготни, шума и вечной спешки, Вивиан никогда не замечала его. Он был частью фона, живой мебелью, одним из тех парней, что всегда где-то рядом, но никогда по-настоящему не видимы. Раньше Вивиан никогда не замечала его мышцы. То есть, она видела, что он не был худым, но никогда не ощущала его силу. Не акцентировала на этом внимания. Он был просто Рэйфом. Она вообще не смотрела на него. Но сейчас... сейчас он был одет в ту черную хлопковую майку, которая обтягивала его, обнажая каждый изгиб, каждую жилистую линию, которые раньше казались скрытыми, несуществующими. Тягучее, почти животное напряжение под тонкой тканью. Не то чтобы это было уродливо, совсем нет. Просто... неожиданно.

— Я и не переживаю, — буркнул Рэйф, прежде чем он исчез в проеме своей комнаты.

Вивиан перевела взгляд на вешалку, простенькую, едва держащуюся на паре гвоздей, прибитую прямо к рассохшейся стенке шкафа. На ней висела ее джинсовая куртка. Помятая до неприличия, с какой-то новой, незнакомой, складкой на рукаве.

— Кто так вешает? — Вивиан понимала, что это глупый способ начать разговор, но ей отчаянно хотелось прощупать почву, проверить температуру его настроения, прежде чем погружаться в более глубокие воды. — Посмотри, она же вся мятая.

— Согласен, — донесся приглушенный голос парня, с легким намеком на раздражение.

— А чего не уследил тогда? — Вивиан сняла куртку, ее пальцы бережно разгладили ткань и аккуратно перевесила ее в шкаф, на другую, более прочную вешалку. — Плевать потому что как вещи висят?

Девушка прошлась по квартире, ее шаги казались чужими в этой внезапно разросшейся, пустой тишине. Она заглянула во все комнаты, одна за другой, сперва в спальню Сары и Киары, где аккуратно заправленная кровать молчаливо свидетельствовала об отсутствии, затем на кухню, где на столе сиротливо стояли две пустые, но чистые кружки. Балкон был закрыт, а в ванной пахло только мылом и легкой сыростью. Нигде ни следа, ни звука. Ни намека на недавнее присутствие.

— А где девочки? — Вив вернулась к комнате Рэйфа.

В комнате висел тяжелый, затхлый воздух, пропитанный запахом старой бумаги и подсохшего клея. Единственным живым звуком было монотонное, низкое жужжание настольной лампы, отбрасывавшей желтоватый свет на стол. Рэйф сидел, скрючившись, над горой листов, испещренных диаграммами. Это схемы футбольных траекторий, стрелки, пунктиры, обведенные кружки. Он водил пальцем по этим линиям, чувствуя шершавость бумаги под мозолистым кончиком, и бормотал что-то себе под нос. Его мозг, перегруженный цифрами и углами, отчаянно цеплялся за этот бумажный лабиринт, пытаясь убежать от реальности.

Он даже не поднял головы. Да и зачем? Рэйф почувствовал ее еще до того, как услышал легкий шорох тапок по старому, скрипучему линолеуму, местами стертому до белесого пятна. Как ощущаешь изменение давления воздуха перед надвигающейся грозой, или как шерсть на загривке встает дыбом от неосознанного предчувствия. Внутренний механизм, который всегда подавал сигнал тревоги при ее приближении, сработал безупречно. По телу пробежал холодок, желудок сжался в тугой, противный узел. Ее присутствие.

Рэйф боролся. Боролся с предательским, тонким желанием поднять взгляд, посмотреть на Вив, дать ей хоть крошечную зацепку. А еще сильнее боролся с желанием броситься навстречу, потому что какой-то обломок его сердца, глупый и наивный, все еще помнил тепло ее рук, смех. Но парень не поддался. Он держал взгляд прикованным к линиям, к схемам, делая вид, что это единственная реальность, которая имеет значение. Делая вид, что он неприступен.

— Что делаешь? — Голос Вив, легкий и воздушный, но с таким знакомым, едким оттенком, прозвучал прямо над ним. И вот оно – прикосновение. Теплая, легкая ладонь легла ему на плечо. Несильно, почти нежно, но каждый мускул под его тонкой хлопковой футболкой мгновенно напрягся, окаменев. Он едва не вздрогнул, но сдержался. Казалось, он ощутил каждый волосок на своей руке, вставший дыбом.

— Выйди, пожалуйста, — выдавил он. Голос был сухим, ломким, почти неслышным шепотом, будто пыль из горла. Каждое слово давалось ему с таким усилием, словно он отдирал лейкопластырь от свежей раны.

— Ммм, ты до сих пор обижен что ли? — протянула Вивиан, и в этом 'ммм' было столько фальшивой нежности, столько неприкрытого снисхождения, что у Рэйфа свело скулы. Ее пальцы, тонкие и легкие, потрепали его по волосам, слегка взъерошив их. Рэйф почувствовал, как его зубы стиснулись так сильно, что заныла челюсть.

Вив отошла, и Рэйф ощутил мгновенное, почти физическое облегчение. Но оно тут же сменилось новой волной беспокойства. Вивиан плюхнулась на его кровать – ту самую старую, продавленную кровать с провисшей сеткой. Пружины взвизгнули протестующе, заскрипели. Девушка запрокинула голову, положив руки себе на грудь, и ее ладонь, украшенная дешевым, позеленевшим кольцом, мерно вздымалась и опускалась с каждым вдохом. Легкое, беспечное дыхание. Слишком легкое. Рэйф чувствовал, как ее взгляд – он не видел его, но чувствовал – не отрываясь, прожигает ему затылок.

— Ну не знаю, обида – это такое идиотское чувство, — проговорила она, глядя в потолок. — Лучше гнев, злость... Открытые эмоции.

Парень продолжал водить пальцем по схеме, уже не осознавая ни линий, ни цифр, ни даже бессмысленного бормотания, вырывавшегося из его собственного горла.

Резко, словно пружина, сжатая до предела, Вивиан подскочила с кровати. Матрас взвизгнул в ответ. Ее тень на мгновение накрыла стол, и он успел уловить лишь блеск ее глаз – в них не было гнева, скорее... скука, переходящая в озорство, в желание сломать, разбить эту его стену.

Шлеп!

Ладонь Вив врезалась ему в руку, чуть выше локтя. Не сильно, но достаточно резко, чтобы он вздрогнул, и палец соскочил со схемы, оставив жирный след на бумаге.

— На, Вив, получай! — ее голос внезапно стал высоким, детским. И снова шлеп! — Вредная такая, дурочка. Не оценила мой торт с сердечком.

Торт с сердечком.

Рэйф почувствовал не столько боль, сколько оцепенение. Этот детский, насмешливый голос, эти удары, казалось, били не по его руке, а по самой сердцевине его сознания. Торт с сердечком. Черт бы его побрал, этот торт с сердечком, который он испек неделю назад, пытаясь исправить то, что уже было непоправимо, пытаясь вернуть хоть каплю тепла в их умирающие отношения. Тогда она даже не улыбнулась.

Палец Рэйфа дернулся. Схема расплылась перед глазами. Наконец, его взгляд, пустой от усталости, поднялся и встретился с ее. В глазах не было ни гнева, ни страха – только бездонная, изматывающая усталость, которая, казалось, проела дыры в самой душе. Парень смотрел сквозь нее, будто она была прозрачной, будто ее здесь не было.

— Что... тебе... надо?

Вивиан пожала плечами, абсолютно непринужденно. Ее лицо вдруг стало невинным, почти ангельским.

— Ничего, вроде. Девчонок жду.

В этом «ничего», сказанном с такой легкой, равнодушной интонацией, было столько яда, столько издевательства, что Рэйф не выдержал. Его тщательно выстроенная стена рухнула. Он вскочил, опрокинув стул, который с грохотом упал на линолеум.

— Ну так ВЫЙДИ ЗА ДВЕРЬ И ПОДОЖДИ ТАМ! — крик сорвался с губ, разорвав тишину, в которой до этого звучали лишь их голоса. Его лицо исказилось, в глазах вспыхнул наконец настоящий гнев, вытеснив усталость. — Я ЗАНЯТ! Я, БЛИН, ЗАНЯТ!

Он с силой опустился обратно на стул, который теперь мертво стоял, и его взгляд, полный отвращения и бессилия, вновь приклеился к бумаге.

Вивиан смотрела на него. В ее глазах не было ни обиды, ни удивления. Только легкая, тонкая улыбка.

— Спасибо, — тихо прошептала она.

— Да не за что, — бросил он, не поднимая головы.

ТИХО. Это слово пульсировало в висках Рэйфа. Ему хотелось, чтобы комната замерла, чтобы время остановилось, давая ему хоть секунду передышки, но оно не спешило. За спиной послышались торопливые шаги Вивиан. Он сгорбился над столом, пытаясь вновь сосредоточиться над схемами, но линии расплывались перед глазами, цифры теряли смысл.

Дверь, к счастью, не захлопнулась, Вивиан не вышла. Она подошла к старенькому шкафу, стоявшему рядом с дверью. Ее спина была повернута к Рэйфу, ее плечи слегка опущены. Рэйф чувствовал ее присутствие. Раздался тихий, прерывистый всхлип. Он был таким ненатуральным, таким нарочитым, что у Рэйфа по спине пробежал холодок. Он знал эту игру. Она не плакала. Ей просто хотелось, чтобы он обратил на нее внимание. Чтобы оторвался наконец от этой чертовой карты, от этих несуществующих футбольных полей и посмотрел на нее. На Вивиан. Ей было нужно внимание. А сейчас Рэйф, этот новый, отстраненный Рэйф, которого она, возможно, и не замечала до сих пор, был здесь. Но не обращал внимания. И это было нестерпимо.

Рэйф медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ее спине, затем задержался на руках, которые Вивиан прикрывала свое лицо. И тут он увидел – ее плечи дрожали. И всхлипы... Они стали чаще, прерывистее. Как же глупо он себя чувствовал. Неужели она действительно плачет? Неужели он довел ее до этого?

Его рука дрогнула над картой. Он мог бы просто проигнорировать. Продолжить. Сделать вид, что ничего не слышит. Но звуки всхлипов, эти едкие капли горечи, падали на его растрепанные нервы, проникали под кожу. Он чувствовал вину. Это было абсурдно, это было несправедливо, но это было там, глубоко внутри, словно паразит, запущенный ею за годы. Он винил себя. За свою обиду, за свои чувства, за свою чертову гордость. Он поставил их выше неё. Что за идиот.

Рэйф хотел поверить, что его черствость довела ее до такого. Это было извращенное, болезненное желание быть причиной ее боли, потому что это хотя бы означало, что он важен.

— Вив... — Голос Рэйфа был тихим, почти нежным. Он сам себя не узнавал. Это был не тот Рэйф, который минуту назад кричал на нее.

В ответ лишь еще более частые, захлёбывающиеся всхлипы.

— Вив... — вновь произнес Рэйф, и на этот раз смягчил голос еще больше, добавляя в него нотки тревоги, беспокойства. Он встал со стула, его движения были медленными, почти нерешительными. Его ноги, казалось, сами несли его к ней, предательски игнорируя вопли рассудка.

Сейчас парень винил себя. Винил, потому что поставил свою обиду, свои чувства и эмоции первее ее. Как он мог? Как мог так черство отнестись к той, что... Нет. Он не мог договорить эту мысль до конца. Рэйф винил себя за то, чего, возможно, и не делал. За то, что посмел отстраниться, когда она так нуждалась.

Он подошел к ней совсем близко, чувствуя исходящий от нее слабый аромат ее духов – дешевых, приторных, но сейчас казавшихся невыносимо родными.

— Что-то случилось? — Голос Рэйфа был почти шепотом.

— Нет, — прошептала Вивиан, но ее голос был глухим от слез. — Все просто прекрасно.

Ироничное «прекрасно» прозвучало как удар. Рэйф почувствовал, как его сердце сжалось от боли, которую он сам же, как ему казалось, причинил. Как он мог быть таким слепым?

— Я... тебя обидел чем-то? — Рэйф заикнулся, ощущая себя полным, законченным идиотом. Как он мог обидеть ту, от которой... от которой он был без ума, да.

Вивиан медленно опустила руки от лица. Ее глаза были покрасневшими, слегка припухшими. На щеках блестели дорожки от слез. Все было так убедительно, так... реально. Или он просто хотел в это верить, чтобы боль его собственной вины стала хоть немного осмысленной?

— Ну а кто? Конечно, ты.

Это прозвучало с такой горечью, такой непоколебимой уверенностью, что Рэйф, несмотря на все внутренние предостережения, почувствовал новую, еще более мощную волну вины.

— Что я сделал-то?

— Киара меня выгнала при тебе, а ты продолжал стоять и молчать, — ее голос дрогнул, и он услышал в нем едва уловимую нотку обвинения, которая быстро переросла в полноценный, холодный упрек.

— Да я... Не молчал, — Рэйф попытался защититься, вспоминая, как он тогда пытался что-то сказать, но Киара не дала, и Вивиан сама тогда убежала, оттолкнув его. Он едва успел начать. Но кто поверит ему сейчас? Его слова звучали бледно, как старые газетные вырезки.

— Неважно! Неделю меня не было! — Вивиан наконец повернулась к нему полностью, ее лицо изображало такую боль, такое отчаяние, такую поддельную, но убийственно эффективную трагедию, что сердце Рэйфа сжалось. — Неделю! — Вив пихнула его в грудь, несильно, но достаточно, чтобы он немного пошатнулся, отойдя на шаг. — Ты меня не искал!

— Так ты сама меня послала, — глухо произнес Рэйф.

— Какая удобная позиция! — ее голос внезапно набрал силу, стал жестким, пронзительным. — Меня чуть трое не изнасиловали! Я бежала от них на каблуках. А где в это время Рэйф был? Он играл в свой дурацкий футбол. Пускай насилуют. Меня же послали. — словесный поток Вивиан не прекращался, сопровождаясь новыми всхлипами.

— Я не знал, что трое... — лишь проговорил Рэйф, этот факт казался самым важным, самым ужасным. Будто если бы их было двое, это было бы не так страшно.

Вивиан на секунду замолчала, ее взгляд стал острым, пронзительным.

— Ммм... Не знал что трое? — протянула она, и в ее голосе проскользнула едва уловимая нотка торжества.

В этот момент что-то щелкнуло внутри Рэйфа. Что-то, что было спрятано под слоем вины и стыда, вырвалось наружу. Возможно, это была та самая "открытая эмоция", о которой говорила Вивиан. Лицо Рэйфа озарилось легкой, едва заметной улыбкой. Он посмотрел прямо в глаза Вив, которые, о чудо, наконец-то заблестели – но не от слез, а от чего-то совсем другого. От этого внезапного, почти дикого озорства, которое он так хорошо знал и от которого так пытался убежать. Парень усмехнулся. Словно пелена спала с его глаз, и он увидел эту игру, эту манипуляцию, во всей ее неприкрытой красе. И, к своему собственному удивлению, он не почувствовал гнева.

— А если двое? — Вив немного улыбнулась в ответ, и ее рука, уже без прежнего отчаяния, вновь толкнула его в плечо. На этот раз это был уже не упрек, а почти игривый жест.

— Плохо, — рассмеялся Рэйф, его смех был неожиданно легким, освобождающим. Часть напряжения, казалось, покинула его тело. — Плохо.

Вивиан подошла к нему вплотную, ее тело почти касалось его. Она начала толкать его, но теперь это было похоже на игру. Девушка пыталась прижать парня к краю стола, за которым он только что сидел, поглощенный своими схемами. Ее глаза блестели, и в них не было и следа слез.

— Плохо, да? — смеялась Вив, ее голос был полон легкости и почти детской радости. — Это плохо?

— Да, — ответил Рэйф, и его собственная улыбка стала шире.

Рэйф полез ей под ребра, щекоча так, будто отыгрывал старую, проверенную игру детства — но с тем же намерением, с той же злой любовью. Он чуть давил ладонями, прижимая её к себе, чтобы Вивиан ослабила хватку и перестала прятать лицо в ладонях. Их смех прорезал комнату, резкий и неприличный, поднимаясь над гулом уличного трафика, над жалобным стуком радиатора, над рекламой, доносящейся сквозь щёлку в оконной раме. Было в этом что-то простое и домашнее: запах стирального порошка с диванной подушки, помятое покрывало, засохшая чашка на тумбочке — и между этими, ничем не выделяющимися вещами, рождалось их настоящее, как будто оно всегда сюда и принадлежало.

Вив пыталась вырваться. Ее слабые, но отчаянные попытки – тонкие пальцы, что цеплялись за его руки, оставляя розовые, едва заметные полосы, которые потом чесались, или зубы, что слабой хваткой прикусывали его запястья – не до крови, но до ощущения тонкой пленки кожи на зубах, – были скорее ритуалом, чем реальной угрозой. Смех её был громким, раскатистым, временами чуть фальшивым, как когда кто-то боится, что слёзы выдадут слабость. Он смеялся в ответ, потому что не умел иначе, потому что это была их общая строка, их язык.

— Все, все, все! – закричал Рэйф, когда Вивиан, используя момент его секундной слабости (или, быть может, нарочитой рассеянности), сумела выскользнуть из его захвата. Она, задыхающаяся, с красными от усилий щеками, тут же схватила его за воротник майки, и потянула вниз, обнажая его плечо.

Вив, теперь явно одержав стратегическую победу, воспользовалась моментом. Ее пальцы, сначала нерешительно, затем смелее, проскользнули под край его майки. Холодные, но настойчивые, они пробежались по его коже, оставив за собой нежный, но настойчивый прохладный след. Рэйф вздрогнул, и по его телу пробежали мурашки, словно мелкие электрические разряды. Парень позволил ей, потому что для него это был ритуал важнее смысла каждого отдельного движения: прикосновения, проверка дыхания, не слишком ли сжато сердце у другого.

В конце концов, сдавленный смех вырвался из его груди, и Рэйф, в одно движение, схватил Вив за талию. Мягкий, но неумолимый провал матраса, скрип давно не смазанной пружины, а затем – он сам. Рэйф накрыл ее своим телом, чувствуя ее легкий вес под собой, запах их двоих, смешанный с легким ароматом старого хлопка и предвкушения. Он поймал ее бьющиеся руки, заложив их ей над головой, крепко, но без боли сжимая. А потом, резко, почти по-звериному, но в то же время нежно, так, как искренне и давно хотелось ему, он поцеловал ее. Вкус ее губ – смесь чего-то знакомого и вдруг совершенно нового – обжег его, словно глоток слишком горячего кофе. В этот миг он вдруг ощутил на себе всю тяжесть прожитых дней, дней, когда он только мечтал о таком моменте, о ней, о Вивиан.

Он целовал её, сначала резко, как будто заранее решив расплатиться за что-то, потом нежно, как тот, кто всё это время молчал и наконец проговорил то, что копилось годами. Это был поцелуй не только телесный, но и признание: он хотел не столько самой близости, сколько её.

Её майка задралась, обнажив небольшой кусочек кожи — плечо, ребро — не деталь, ради которой стоит драматизировать сцену, а обычный штрих, как пожелтевшая этикетка на чековом блокноте. Она смеялась, меняя положение, усаживаясь сверху, стягивая ткань, и в их движениях было столько же привычки, сколько и открытости. Ничего героического, ничего запретного — просто две усталые души, которые учатся снова держаться друг за друга.

Они растворялись друг в друге медленно, как чайный пакетик в чашке тёплой воды: сначала сопротивление, воздух пузырится, а потом — ровный, прозрачный цвет. Каждая секунда гнала за собой следующую, и с каждой минутой закрывались какие-то небольшие, но важные долги: слова не сказанные на кухне, промахи, за которыми не успели извиниться, ночи, проведённые по отдельности. Виви позволяла ему идти дальше, позволяла пересекать те неясные линии, которые они сами когда‑то наметили в своей голове. Ей нравилось быть с ним здесь и сейчас — не ради остроты, а ради того, что это было настоящее присутствие: мягкие руки, запах кожи, звук их дыхания, смешанный с гулом города за стеной.

Рэйф не мечтал о большем. Он не желал ни драматического финала, ни экстаза ради экстаза. Он хотел её — весь этот складной, несовершенный, домашний набор чувств, который можно было сложить в ладонь и не отпускать. И в суматохе обыденности — в скрипе шкафа, в пятне кофе на простыне, в бульканье радиатора — это желание вдруг выглядело не как преступление, а как смелое, почти банальное признание: я здесь, и мне не хочется уходить.

Почти час спустя, свинцовый, липкий час, который осел в воздухе комнаты запахом спермы и чего-то неопределенно-кислого, Вив уже сидела на краю кровати. Свет от тусклой лампы на прикроватной тумбочке, с абажуром, который, кажется, пережил не одно поколение пыли, выхватывал из полумрака ее напряженные плечи. Она изо всех сил натягивала на себя майку – тонкую, выцветшую ткань, которая почему-то казалась чужой, словно принадлежала кому-то другому, менее испачканному и менее... сбитому с толку.

Ее волосы, спутанные в настоящий клок, торчали во все стороны, цепляясь за пальцы, когда она пыталась их расчесать, и это дико ее раздражало. Раздражало так же, как и эта комната, этот запах, ее собственные мысли. Но она заставила себя не думать о них, хотя это было так же бесполезно, как пытаться остановить прилив. Мозг, чертов маленький проказник, упрямо подсовывал ей одну и ту же мысль, словно заезженную пластинку: секс с Рэйфом. Просто секс.

Почему она это сделала? Вопрос висел в воздухе. Была ли это привязанность, та непонятная нить, что связывала их, или просто отчаянная нехватка внимания, вакуум, который нужно было хоть чем-то заполнить? Ей было тошно от одной мысли, что он может что-то не так понять, что она дала ему ложные надежды, а ведь так легко было дать их – всего лишь прикосновением, стоном, взглядом. Ей совершенно не хотелось, чтобы он привязался еще сильнее, не дай бог, начал рассчитывать на какое-то «серьезное продолжение». Это было бы просто... катастрофой.

Рэйф лежал на кровати, свернувшись калачиком под измятым одеялом, которое пахло прачечной и его собственным, знакомым запахом. Он смотрел на Вив, на то, как она, не поднимая взгляда, отчаянно распутывала свои волосы. Его взгляд был мягким, почти щенячьим, полным той самой бесхитростной привязанности, от которой у Вив внутри все сжималось. Он, как обычно, любовался ею. Как будто она была каким-то диковинным зверем, пойманным в ловушку, и он просто ждал, когда она привыкнет.

— Ты очень красивая, — прошептал он, и его голос был тихим, почти нежным.

Она резко повернулась, ее волосы все еще торчали, как проволока.

— Я хочу тебя предупредить, я не такая девушка, как другие, — отрезала она, и ее голос был резким, призванным отпугнуть, создать дистанцию.

Рэйф приподнялся на локте, поправляя подушку, и сел удобнее, его глаза не отрывались от нее.

— Я знаю, — сказал он, и в его голосе не было ни тени удивления, ни боли. Это обеспокоило ее еще больше.

Вивиан поднялась с кровати, чувствуя, как холодный воздух пробирает до костей сквозь тонкую майку. Ее тело казалось чужим, тяжелым, неуклюжим. Она собиралась уходить, каждый мускул кричал об этом.

— Я к сексу, как мужчина отношусь, — бросила она, ее взгляд скользнул по его лицу, задерживаясь на секунду на его губах, а потом снова отводясь.

Рэйф хмыкнул, чуть смущенно.

— Ну... я тоже.

Она уже застегивала джинсы, холодный металл молнии ррррр скрежетал по ткани, звук был до того обыденным и приземленным, что почти резал слух, резко контрастируя с тем, что произошло минуту назад.

— У меня не возникает чувств, привязанности... — продолжала Вив, ее голос звучал жестко, почти механически, будто она зачитывала свод правил. — Так что ни на что не рассчитывай, ладно?

— Ладно.

Рэйф выдержал ее взгляд, кивнул, и это «ладно» прозвучало слишком легко, слишком покладисто, заставляя у Вив заерзать внутри что-то тревожное.

Она уже стояла у двери, ее рука уже на ручке, но что-то заставило ее обернуться через плечо. Вив рассматривала парня, который смотрел на нее все тем же мягким взглядом, и в этом взгляде было столько невысказанного, столько надежды, что ей захотелось закричать.

— И никому не рассказывай.

Рэйф смущенно почесал затылок, его лицо раскраснелось. Он попытался подобрать слова, и это было настолько обычно, настолько по-человечески нелепо, что Вив чуть не рассмеялась.

— Кому мне рассказывать про такие отношения? Приходи, и ногда будем... трахаться. Ну, в смысле, любовью заниматься. Сексом. — Он опять замямлил, запнулся, осознавая, что только что сказал, и его щеки стали еще краснее. Это было так неловко, так по-настоящему, словно школьник пытался объяснить родителям, что делал на заднем сиденье машины.

Внезапно в Вив что-то вспыхнуло, какое-то безумное, дикое желание, которое она и сама не могла понять. Она полностью развернулась, отпустила ручку двери, и пошла обратно к кровати, ее шаги были неожиданно решительными.

Рэйф весь сжался, его кривая усмешка выдавала его смущение. Он был таким открытым, таким прозрачным в своем стыде, что это было почти... очаровательно.

— Жестким? — прошептала Вив, и ее голос уже не был резким, в нем слышалась новая нотка, глубокая, почти хищная. Она наклонилась, ее волосы все еще торчали, и поцеловала его в губы, нежно сначала, а потом все настойчивее, ее рука скользнула от его шеи до груди, чувствуя тепло его кожи под майкой.

Рэйф откликнулся мгновенно, его рука потянулась к ней под майку, его пальцы уже искали край лифчика, намекая на продолжение, на то, что это обыденное, неловкое начало может привести к чему-то... дикому. Но вдруг, именно в этот момент, когда тонкая ткань майки зашуршала под его рукой, а воздух наэлектризовался, раздался стук в дверь.

Это был обычный стук. Всего лишь несколько ударов костяшками пальцев по старому, рассохшемуся дереву. Никаких криков, никаких драматических звуков. Просто тук-тук-тук. Вив резко отпрянула. Она дернула майку вниз.

Обыденный стук разрушил их маленький, хрупкий мир, оставив после себя лишь тишину и неловкость.