𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐟𝐥𝐞𝐜𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

2016.

— Рэээйф!

Голос, сырой от еще не до конца выплаканного горя, принадлежал Киаре. Он пронзил приглушенную тишину комнаты, заставив тело Вивиан содрогнуться, мышцы сковало в окаменевшей позе. Она наполовину сползла с кровати, ее босые ноги соприкоснулись с холодными досками пола с тихим вздохом, глаза широко раскрылись. Ее первая, отчаянная мысль пронзила вены: Спрятаться. Уменьшиться. Исчезнуть. Она неуклюже, в панике бросилась к пространству под кроватью, но лишь для того, чтобы с расстроенным стоном осознать, что ее бедра, упрямые и реальные, отказывались пролезать в это скудное место.

Рэйф, уже в судорожном балете паники, лихорадочно рылся в спутанных простынях и одеялах, ища свою майку. Выцветшая футболка, скрученная, наконец-то показалась из-под вороха ткани. Его сердце колотилось как сумасшедший барабан о ребра.

— Вниз. Лезь вниз, Вив. Вниз!

— Я не влезаю, Рэйф! Я не могу, — прошипела Вив в ответ, ее собственный шепот дрожал, унижение уже подступало к горлу.

— Рэээйф... — Голос Киары прозвучал снова, теперь ближе, настойчивее.

— К двери! За дверь! — рявкнул Рэйф, его глаза метались от дрожащей девушки к настойчивому барьеру между их разоблачением и продолжением обмана. Он соскочил с кровати, натягивая шорты со скоростью, порожденной чистым адреналином.

Он схватил Вивиан за руку, его прикосновение было твердым и направляющим, практически толкая ее в узкий зазор между дверью и стеной. Она прижалась к штукатурке, бредовая мысль промелькнула в ее голове: Если Киара резко распахнет эту дверь, меня увезут отсюда со сломанным носом и очень публичными объяснениями.

Видение внезапного, жестокого удара, треска костей, заставило ее вздрогнуть.

— Я знаю, что ты там, Рэээйф... — Голос Киары, теперь жалобный, раненый скулеж, просачивался сквозь дерево.

— В шкаф, Вив! В шкаф! Сейчас, Ки! Секундочку!

Паника царапала Вивиан горло. Она кинулась к старому дубовому шкафу, стоявшему в углу. Ее руки неуклюже схватились за ручку, открывая дверцу, за которой открывались груды забытых свитеров и коробок на верхней полке. С отчаянным усилием она попыталась подтянуться, целясь в самую высокую, самую темную нишу. Старое дерево застонало под ее неожиданным весом, полки протестовали, прогибаясь, грозя обрушиться. Вив сгорбилась в тесное, удушающее пространство, борясь с желанием закашляться от пыли и затхлого запаха нафталина.

Рэйф, видя ее жалкое положение, бросился к ней. Он схватил ее за руку, дернул вниз, спас от неизбежного падения, и с ловкостью, приобретенной в играх в прятки в детстве, запихнул ее в более просторный отсек шкафа, где пахло старой бумагой и немного — ее духами.

— Сиди здесь, — приказал он, его голос был напряжен, глаза на долю секунды встретились с ее глазами — безмолвная мольба о понимании. Затем он захлопнул тяжелую дверцу шкафа, погружая Вивиан в абсолютную, удушающую темноту. Он провел рукой по своим вечно растрепанным волосам, пытаясь пригладить их, пытаясь пригладить себя.

Парень рванул к кровати. Руки, еще недавно нежно касавшиеся кожи Вивиан, теперь метались по смятой простыне, пытаясь вернуть ей первозданную гладкость. Каждый складка, каждый след страсти был для него как рана, которую нужно было немедленно залечить. Плед он набросил сверху, стараясь похоронить под ним не только физическое свидетельство, но и само воспоминание о том, что произошло.

Его взгляд упал на телефон Вивиан, небрежно оставленный на тумбочке. Еще одним отчаянным рывком он смахнул его, за совывая глубоко среди пыльных кроликов и забытых носков под кроватью.

Затем, с грубым, судорожным выдохом, он потянулся к двери. Дерево было холодным под его пальцами, но даже это не могло заглушить липкое, подступающее волнение. Он распахнул дверь, открывая проход в реальность, в которой уже стояла Киара.

Её лицо было мокрым от слез. Глаза, опухшие и красные, смотрели на него с такой болью, что Рэйф почувствовал, как подступает тошнота. В этом взгляде не было ни упрека, ни гнева – только бесконечная, всепоглощающая скорбь.

Каждый ее вздох, казалось, был наполнен той же невыносимой тишиной, которая теперь окутала комнату. Он видел, как её взгляд скользнул по кровати, по небрежно наброшенному пледу, по пустому месту, где минуту назад, всего лишь минуту назад, лежала Вивиан, его Вивиан.

— Да... Да? — сумел произнести Рэйф, его голос был слишком хриплым, грудь тяжело вздымалась от напряжения. — Что?

Его взгляд лишь рефлекторно скользнул по лицу Киары. Мгновение. Не больше. А потом она двинулась, неловко переступая, будто ее ноги были сделаны из глины, которую забыли запечь. Шаг. Еще один. И вот уже он чувствует, как она вжимается в него, в его майку, пропахшую дешевым дезодорантом и им самим.

И тут началось.

Сначала это был лишь тихий, сдавленный всхлип, который мог сойти за обычное недомогание. Но потом всхлипы превратились в хриплое, надрывное рыдание, такое, от которого легкие, казалось, должны были вывернуться наизнанку. Его майка моментально пропиталась. Рэйф ощутил, как холодные капли ползут по ключице, как горячее дыхание обжигает кожу. Он замер, не зная, что делать. Руки, инстинктивно поднявшиеся, так и повисли в воздухе. Рэйф помнил, как давно, в детстве, его отец, пытаясь успокоить плачущего ребенка, делал именно так – неловко, почти скованно, обнимая его, как деревянную куклу. Теперь он понимал почему. Это было неловко. Мучительно неловко.

Рэйф попытался неуклюже обнять ее, похлопав по спине. Это получилось так же естественно, как если бы он попытался играть на виолончели. Его ладонь легла на плечо Ки, чувствуя, как под тонкой тканью ее водолазки продолжают дергаться и содрогаться мышцы. Запах ее волос – обычно свежий, как после дождя – теперь был смешан с чем-то кислым, металлическим, запахом отчаяния.

— Ты чего? — спросил Рэйф. Он попытался разглядеть ее лицо, наклонив голову, но она лишь глубже зарылась в его грудь. — Ты... пьяная, что ли? Ки?

Последнее "Ки?" прозвучало почти как мольба, как попытка зацепиться за хоть какое-то знакомое объяснение происходящему, за тот обыденный мир, где проблемы были предсказуемы и решаемы – зачеты, пропущенные тренировки, ссоры из-за канализации. Потому что Киара, такая уверенная, такая прямолинейная, никогда не рыдала ему в майку.

Она отстранилась. Медленно, неохотно. На его майке осталось мокрое, темное пятно – нелепое и красноречивое. Киара, продолжая всхлипывать, не поднимая на него взгляда, сделала два шага к письменному столу. Он был завален учебниками, старыми кружками с засохшим кофе и ворохом ненужных бумажек.

— Нет, — ее голос был сдавленным, хриплым, как будто она надышалась пеплом. Она потерла нос тыльной стороной ладони, оставив на коже красное пятно. — Я просто... не знаю, с кем еще поговорить. Вот. Решила с тобой. Как с... с человеком, которого тоже используют.

Рэйф почувствовал, как что-то холодной иглой кольнуло под ребрами. Факт, который он сам старался не замечать, запихивая его поглубже, под ворох своих мелких, обыденных радостей и забот, под шум телевизора, под вкус дешевого пива.

Киара, не дожидаясь ответа, подошла к кровати. Она смахнула плед – старый, выцветший, с пятнами от чего-то неясного, напоминающими о неудачах прошлых жильцов – на пол, и рухнула на матрас. Пружины недовольно скрипнули, протестуя против внезапной тяжести. Она прилегла, свернувшись калачиком, и Рэйф отчетливо видел, как ее тело снова сотрясается от беззвучных рыданий, как будто кто-то внутри нее ломал кости.

Грусть давила на нее изнутри. Это было не похоже на ту знакомую, преходящую печаль, которая наваливалась после очередного проваленного зачета по анатомии или фармакологии. Та печаль была как холодный душ: неприятно, но быстро проходит, оставляя лишь легкое покалывание и осознание того, что придется попотеть на пересдаче.

Нет. Это было что-то другое. Что-то живое. Что-то, что ощущалось физически – как камень в животе, как комок в горле, как тяжелая, тягучая патока, заполняющая каждую вену, замедляющая кровь. И, о Боже, это было невыносимо, потому что она понимала: это было любовное.

Воздух в шкафу был затхлым, густым, навязчивым коктейлем из нафталина. Вив, скрючившись между тяжелым пальто и старой спортивной курткой, из-под которой на пол осыпалась мелкая белесая перхоть, едва дышала. Ее сердце колотилось где-то глубоко в горле, отбивая бешеный ритм о застывший воздух. Каждый скрип половиц, каждый шорох за тонкой деревянной дверцей, казался раскатом грома, способным выдать ее убежище. Она чувствовала, как по вискам стекают тонкие струйки пота, неприятно щекоча кожу, но пошевелиться не смела.

Она ждала. Ждала, что скажет Рэйф. На что Ки намекнет дальше. Как глубоко копнет их маленькую, хрупкую ложь. И что самое главное, ждала, что Рэйф не выдаст ее. Он просто не мог. Не после того, как они... ну, после того, как они это сделали.

Голос Рэйфа, приглушенный древесиной, казался плоским, почти двухмерным, лишенным своей обычной теплоты.

— Кто меня использует? — Он, должно быть, стоял напротив Киа, потому что его голос не отдавал эхом от стен комнаты. Через узкую щель в дверце Вив могла различить лишь край ковра и отблеск света от окна.

А потом раздался голос Киа. Мягкий. Вив представила, как Киа небрежно откидывается на подушку Рэйфа. Возможно, ее волосы рассыпались по белому наволочке. Она лениво поглаживала край пододеяльника, ее взгляд, острый и насмешливый, не отрывался от Рэйфа, скользя по его затылку, по напряженной линии шеи.

— Вив, кто еще?

В шкафу Вив вздрогнула, затаив дыхание. Ее сердце, до этого бившееся неровно, теперь, казалось, замерло, а потом с грохотом рванулось вскачь, отдаваясь в висках.

— Никто меня не использует. Ки, у меня вообще мало времени. — Голос Рэйфа стал на тон выше, в нем появилась эта привычная для Вив нотка раздражения, когда он пытался сбежать от неудобного разговора. Он повернулся, нетерпеливо подошел к Киаре, протягивая ей руку, чтобы та встала. Жест был слишком поспешным, слишком требовательным. — Я сейчас занят, правда. Мне нужно... мне нужно многое сделать.

— Рэйф, ради Бога... Ну вспомни, как ты ей сердце лепил, а она...

— Послушай, с сердцем это... вообще то твоя идея была, — Рэйф запнулся, и в этот момент его глаза, до сих пор избегавшие Киары, метнулись к шкафу, к той самой щели, откуда Вив подглядывала за ним. Мимолетный, почти незаметный взгляд, полный паники. — Я с самого начала говорил, что не надо.

И тут, словно из самой глубины ее собственной, неожиданно открывшейся раны, раздался звук. Хихиканье. Тихое, сдавленное, похожее на смех ребенка, который только что обнаружил под кроватью давно потерянную, но очень желанную игрушку.

Звук доносился из шкафа Рэйфа, который стоял в углу комнаты, массивный и темный, с парой слегка приоткрытых дверок, из щели которых пробивался лишь плотный, ничем не пахнущий мрак. Сердце Киары сделало судорожный рывок. Девушка приподнялась на локтях. Старый одеколон Рэйфа, въевшийся в плед, казался приторным, а воздух в комнате, обычно пахнущим книгами и легким табачным дымом (когда Рэйф нарушал их запреты), сейчас ощущался тяжелым, почти густым.

Ки с трудом отлепилась от простыни, которая казалась ей в этот момент прилипшей кожей, и, не до конца осознавая свои действия, медленно опустила ноги на холодный, щербатый линолеум. Босые ступни шлепнули по прохладному полу. Три шага. Четыре.

Рука дрожала, когда она схватилась за латунную ручку, потемневшую от времени. Скрипнув зубами, Киара резко, с такой силой, что дверца чуть не слетела с петель, распахнула ее.

Спертый, душный запах старой одежды и какой-то едва уловимой сладости ударил в нос. И там, среди вороха футболок и видавших виды джинсов, съежившись в комок, на нее уставилась Вив. Ее волосы были взлохмачены, словно после потасовки, или долгого сна в неудобной позе. На щеке виднелся след от какой-то складки ткани.

Громкий, надрывный всхлип вырвался из груди Киары. Смесь ужаса, который внезапно схлынул, и ошеломляющего облегчения, что это была всего лишь Вив. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь подавить рвущиеся наружу звуки, и перевела взгляд на Рэйфа.

Тот сидел на краю своей кровати, спиной к стене, глядя куда угодно, только не на шкаф или на Киару. Его правая рука постоянно запускалась в его русые волосы, нервно приглаживая их то назад, то разделяя на пробор, то взъерошивая по сторонам. Это была машинальная, почти ритуальная одержимость, которая всегда выдавала его с головой, когда он чувствовал себя не в своей тарелке.

Вив, выбравшись из шкафа с кряхтением, схватила Киару за ногу. Ее пальцы были неожиданно теплыми.

— Ты дурочка что ли? Чего подкрадываешься? – прошипела Вив, морщась.

Киара бросилась на Вивиан. Ее объятие было до боли крепким, почти удушающим, что накатило на них несколько дней назад. Это казалось не днями, а вечностью, тягучей и вязкой, как смола.

Слезы, обжигающе горячие и горько-соленые, как будто вырывались из самой глубины ее существа, ручьями текли по собственным щекам, а затем передавались на кожу Вивиан. Медленно, с какой-то неспешностью, они скатывались по ее теплому лицу, оставляя влажные, блестящие дорожки.

— Вивиан! Господи, Вивиан! – истошный писк Киары едва не сорвался в хрип. – Как я рада тебя видеть! Здесь! В... в шкафу!

Её взгляд, полный слез, метнулся к Рэйфу. Он сидел на корточках в углу и смотрел на них. Словно по невидимому сигналу, он поднял кроссовок – старый, облепленный грязью с футбольного поля. В его другой руке оказалась щетка с жесткой щетиной.

И он принялся. С маниакальной педантичностью, почти ритуально, он начал очищать засохшую грязь. Мерный, скрипучий звук – шорк-шорк-шорк – наполнял тесное пространство, назойливо царапая нервы Киары. Грязь осыпалась мелкими крошками, пахнущими землей и чем-то еще...

— Вы что, вместе? – вопрос вырвался из Киары, полный внезапной, почти болезненной радости.

Рэйф, словно почуяв невидимую ловушку, вскинул ладони, заслоняясь от чего-то, что еще не было произнесено вслух. Его «Нет, нет» прозвучало слишком резко, словно он пытался убедить не только их, но и самого себя.

Киара, сидевшая на краю кровати, от которой веяло затхлым запахом старых книг и пыльных подушек, склонила голову набок. Ее глаза, всегда полные ехидного любопытства, теперь блестели. В голосе промелькнула стальная нотка, когда она медленно, тягуче произнесла:

— Ну скажите правду, вы что, в самом деле, друг другу больше, чем просто друзья? Признайтесь же!

Слово вылетело в унисон, резкое, как удар кнута по натянутой струне, что внезапно оборвалась, оставив за собой лишь звонкое эхо.

— Нет.

Их взгляды встретились на мгновение, в них промелькнуло нечто общее – то ли паника, то ли тщательно скрываемое смущение, что выдавало себя лишь легким румянцем на щеках Вив.

— Ну Вивиан!!! — Киара вскочила, ее крик пронесся по комнате, отдаваясь от стен.

Дверь в комнату Рэйфа распахнулась и Вивиан с Киарой вылетели из нее, их волосы разметались в вихре, а щеки горели румянцем. В воздухе завис тонкий, сладковатый запах чего-то вроде дешевых духов, смешанного с затхлым воздухом комнаты и молодым, адреналиновым возбуждением. Их ноги заскрипели по потертому линолеуму коридора, когда они, смеясь и задыхаясь, устремились к входной двери.

И в тот самый момент, когда их легкие готовы были взорваться от смеха, а в глазах плясали искры буйной радости, входная дверь сама собой подалась внутрь с тихим скрипом, открывая вид на коридор. На пороге стояла Сара, ее светлые волосы слегка растрепаны ветром, а на лице читалась легкая усталость от дневных дел. В руках она держала объемный бумажный пакет с продуктами, его коричневые бока были едва влажными от конденсата, намекая на содержимое – скорее всего, бутылка молока и что-то холодное из холодильника.

— А Вив с Рэйфом встречается! — внезапно пропела Киара, ее голос взмыл вверх, разорвав тишину коридора. Она вытянула слово "встречается", превратив его в слегка фальшивую ноту.

Вивиан, почти не глядя, выхватила пакет из рук Сары и поставила его на пуф, что стоял в углу коридора – старый, облезлый, но до сих пор хранящий тепло бесчисленных задниц и душных разговоров. Пакет с глухим бум опустился на изношенную ткань, и внутри что-то зазвенело. Затем Вив, не теряя ни секунды, обняла Сару, крепко прижимая к себе и гладя по волосам – жест глубокой, почти отчаянной привязанности. Киара нырнула в этот импровизированный водоворот объятий, завершая живой, колеблющийся комок из трех девушек. Они начали прыгать на месте, в тесном пространстве коридора, их смех и визги, казалось, сотрясали ветхие стены старого дома.

— Я так рада тебя видеть... — проговорила Сара, ее голос был чуть приглушен объятиями, но в нем слышалась искренняя, нежная нотка облегчения.

— Рэйф! — крикнула Вив.

Из глубины квартиры, откуда-то из-за закрытой двери, донеслось глухое:
— Да?

— Сходишь за вином? — спросила Вив, не снижая громкости.

Несколько секунд спустя, дверь, которую только что покинули девушки, вновь приоткрылась, и на пороге появился Рэйф. Он выглядел немного растерянным, но на его лице играла улыбка. Парень потер заднюю часть шеи.

— Конечно схожу. — ответил он, выходя в коридор, — Только мне нужны деньги, а стипендия у меня через неделю только. Ки..?

Киара, отпуская подруг, уже подошла к комоду, старому, с облупившейся краской, на котором стояла ее сумочка. Она открыла клапан, и внутри, среди смятых чеков и помады, мелькнули купюры. Она достала из нее пятьдесят долларов, помятые, но вполне годные к употреблению, и протянула их Рэйфу.

— Нет, ты что. — проговорила Вив, освобождаясь от объятий Сары. Ее глаза, полные озорного блеска, устремились на Рэйфа. — Пойди найди, укради... — добавила она, и в ее голосе сквозил задор, на грани шутки и реального призыва.

Рэйф поднял бровь, с легким, почти незаметным намеком на улыбку.

— Я украду для вас, Вивиан, все. Но завтра. Сегодня мне нужны деньги.

— Столько ведь пойдет? — спросила Киара, держа купюры на весу.

— Да, пойдет. — ответил Рэйф, беря деньги, и он уже почти чувствовал прохладу бутылки в своих руках, а в воздухе – предвкушение еще одного теплого, шумного вечера.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Бутылка, почти до дна опустошенная, стояла на заляпанном кофейном столике, ее прозрачное стекло отражало тусклый свет проектора, оставляя после себя липкое кольцо на полированной поверхности. Ребята, сгрудившись под одним старым, чуть колючим пледом, сидели на полу в комнате Сары и Ки. Отсюда, из этого теплого, обжитого убежища, можно было почти забыть о холодном воздухе за окном, о трещине в потолке над кроватью Ки, о легком запахе пыли, который, казалось, въелся в обои.

Прямо перед ними, на белой, кое-где поцарапанной стене, дрожало изображение. Фильм, чьи краски были слегка выцветшими и неестественными, льющийся из проектора, который Рэйф в прошлом году, с привычной для него беспечностью, «позаимствовал» у одного из преподов в университете и с тех пор так и не вернул. Теперь эта шумная, горячая штуковина, похожая на нечто среднее между старым радио и боевым шлемом, жужжала, как запертый в коробке шершень, бросая пыльные лучи света в темнеющий угол.

Рука Рэйфа, теплая и чуть влажная от держания бокала, осторожно поглаживала плечо Вив. Он боялся спугнуть этот хрупкий момент, это временное перемирие между ними, где слова были не нужны, и можно было просто быть. Но девушка, казалось, не замечала ни его прикосновения, ни его самого. Ее взгляд, словно прикованный невидимой цепью, был устремлен на экран, где герои, нарисованные светом, вот-вот должны были совершить что-то важное.

— Они должны сейчас поцеловаться, иначе я расстроюсь и больше не буду смотреть то, что предлагает Киара, — проговорила Сара, шмыгнув носом. Это было то ли от простуды, то ли от избытка чувств, вызванных экранной драмой. Она бросила в рот пригоршню попкорна, хрустнув им так громко, что звук на секунду заглушил даже гудение проектора.

— Не волнуйся, такие чувства только в фильмах, — Вивиан ответила с набитым ртом, ее слова прозвучали глухо и отстраненно, словно она уже давно не верила ни в какие сказки. — В жизни такое редко встретишь.

В этот момент, когда тишина комнаты была наполнена лишь хрустом попкорна и неровным дыханием, снизу раздался резкий, настойчивый звук. Домофон. Один звонок. Потом еще. И еще, словно кто-то изо всех сил давил на кнопку, нетерпеливо, даже агрессивно.

— Кто-то вызывал курьера? — Рэйф поднялся с пола, его мышцы затекли, отчего он чуть пошатнулся.

— Я отвечу, не беспокойся. — Вив поднялась следом, стряхнув невидимые крошки с джинсов на пол.

Девушка подошла к домофону – старому, выцветшему куску пластика, что казался частью стены, – и сняла трубку. В ответ, сквозь легкий статический шум, раздался мягкий, почти виноватый голос, с заметным акцентом. В нем не было ни радости, ни обычного приветствия, лишь тревожное, настойчивое повторение:

«Вивиан, это ты? Вивиан, спустись вниз».

Голос не требовал, не спрашивал, а скорее просил, с той мягкой, настойчивой виноватостью, которая тревожила сильнее любой брани.

Вивиан замерла, трубка домофона прижалась к уху, горячая и чуть влажная от ее собственной ладони. В комнате за ее спиной, свет от проектора продолжал мерцать на стене, отбрасывая дрожащие тени. Ки, Сара и Рэйф, все еще закутанные в плед, с полуоткрытыми ртами, смотрели то на нее, то на источник звука.

— Кто там? — Голос Рэйфа, обычно такой небрежный, теперь звучал с легкой, едва уловимой хрипотцой, которая могла быть вызвана чем угодно – простудой, волнением, или остатками ночного веселья.

Вивиан не ответила. Ее пальцы, словно чужие, медленно опустили трубку на место. Тихий, отчетливый щелчок эхом разнесся по комнате.

— Вив, кто это?

Вивиан лишь покачала головой, чувствуя, как пульсируют виски, словно в них стучали сотни маленьких молоточков. Слова застряли где-то в горле, превратившись в вязкую, липкую субстанцию.

— Я не знаю, — наконец, прохрипела она, соврала. — Мне нужно спуститься.

Рэйф, казалось, собирался протестовать, но Киара остановила его взглядом.

На мгновение, комната погрузилась в полную тишину, прерываемую лишь тихим жужжанием проектора и биением собственного сердца Вивиан. Затем она, словно под гипнозом, сделала шаг к двери.

Вивиан прошла мимо старых, обшарпанных дверей, за которыми спали другие жильцы. Стены, покрытые несколькими слоями краски, словно впитали в себя все звуки, все шепоты и крики, когда-либо произнесенные в этом доме. Вонь застоявшегося воздуха, едва заметная днем, теперь ощущалась сильнее, смешиваясь с запахом старых труб.

Лифт, как всегда, не работал. Пришлось идти по лестнице. Каждый пролет, ведущий вниз, казался все длиннее и темнее. Тусклые лампочки, заключенные в мутные плафоны, освещали путь неровными, дрожащими пятнами, отбрасывая причудливые тени на ступени, стертые миллионами ног. Шаги Вивиан эхом отдавались в узком пространстве, казалось, что кто-то идет за ней, не отставая ни на шаг, хотя она была совершенно одна.

Тяжелая, обшарпанная дверь подъезда с глухим стуком отъехала в сторону, выпустив Вивиан в ночь. Она моргнула, пытаясь заставить глаза привыкнуть к окружающей темноте, которая тут же обволокла ее, словно влажное, прохладное одеяло. Из мира искусственного, желтоватого света, полного неясных теней и пыльных запахов, она шагнула в царство глубокой, почти непроницаемой черноты, где привычные очертания домов сливались в единое, бесформенное пятно.

Единственный фонарь, висящий над подъездной дверью, был старым, его мутный плафон почти не пропускал свет, но его одинокое, мерцающее пятно все же освещало ветхую деревянную скамейку. И на этой скамейке сидел Маркус. В его руках был огромный, почти гротескный букет красных роз. Не просто красных, а алых, почти кровавых, с атласной лентой, чересчур яркой для этой серой ночи. Цветы выглядели не столько романтично, сколько избыточно, чужеродно, как пятно крови на старом снегу.

Его взгляд, тяжелый и уставший, словно он не спал несколько суток, скользнул по Вивиан. В нем не было ни удивления, ни даже явной радости, только глубокая, болезненная мольба, перемешанная с чем-то почти обреченным. Он не сказал ни слова, лишь чуть приподнял голову и кивком указал на место рядом с собой, на скамейке.

— Что тебе надо? — Голос Вив, пропитанный нескрываемой злостью и неприязнью, прорезал тишину. Она осталась стоять у самого подъезда. Запах старого бетона и пыли из подъезда казался сейчас куда безопаснее, чем аромат этих слишком ярких роз.

— Надо поговорить... — промямлил Маркус. В его голосе не осталось и следа той привычной, самоуверенной интонации, что бесила ее до дрожи. — Присядь, пожалуйста, мне трудно...

"Трудно", подумала Вив. Да, ей было видно, что ему трудно. Трудно было даже посмотреть ей прямо в глаза.

— Пора перестать быть таким мямлей. — Вив резко кивнула, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, нервный, автоматический жест, знакомый ей с детства. Ноги все же двинулись с места, медленно, неохотно, приближаясь к скамейке. — Как ты нашел меня? Ладно, неважно. Давай, говори.

Маркус беспокойно огляделся по сторонам, словно ожидая, что из тени вынырнет кто-то, кто станет свидетелем его унижения. Его взгляд задержался на единственной машине, припаркованной чуть поодаль, на окнах подъезда, за которыми могли скрываться любопытные глаза. Он вытер влажные ладони о брюки – старый, затертый деним, который казался слишком обыденным для человека с таким букетом – и протянул розы Вивиан.

— Подержи пока, — холодно ответила она, даже не сделав попытки взять их. Букет, словно живой, слегка дрогнул в его руках, и на мгновение Вивиан показалось, что он едва заметно увядает под ее ледяным взглядом.

— Вивиан, ты сейчас меня не любишь... — Он посмотрел не на нее, а на ее профиль, который был обращен к старенькому, одинокому дереву напротив. — А я тебя люблю. Просто я хочу заботиться о тебе. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Дай мне время, и ты увидишь, что я... я все могу. Я все могу. — Последние слова прозвучали с маниакальной настойчивостью, почти шепотом, будто он пытался убедить не столько ее, сколько самого себя. — Зачем тебе это все? Ты будешь жить со мной как хочешь. У меня не будет никаких претензий к тебе. Ты будешь делать все, как хочешь именно ты. У тебя будет дом, машина, психолог...

Слова Маркуса, этот поток обещаний, казались нелепыми, почти абсурдными в ночной тишине, где каждая фраза отдавалась эхом в ее голове. Большая часть его речи проскочила мимо ее сознания, но одно слово зацепилось за острый угол ее памяти.

— Психолог? У меня проблемы с головой, ты хочешь сказать? — В ее голосе появилась новая нотка, тонкая, как лезвие.

Он говорил о заботе, а звучало как приговор.

— Нет. С головой нет проблем. — Маркус торопливо отмахнулся, будто Вивиан поймала его на какой-то нелепой ошибке. — Я сделаю так, чтобы тебе не нужно было ни о чем заботиться. Я буду просто ждать рядом. И, может быть, потом, ты поймешь, что у тебя тоже чувства ко мне... Просто разреши быть рядом с тобой. Я тебя буду защищать. И ты будешь счастлива.

Вивиан продолжала смотреть перед собой, на потрескавшийся асфальт, на редкие сорняки, пробивающиеся сквозь трещины, на очертания старых гаражей вдали. Ей не хотелось смотреть на Маркуса. Он сидел рядом, скукожившись, похожий на брошенного щенка, промокшего под дождем, или на старую, изношенную куклу, которую оставили на улице. Она слышала, как он заикался, как слова вылетали из него с трудом, спотыкаясь друг о друга, словно он боялся, что они не успеют высказаться до того, как она окончательно отвергнет его.

И все же, Вив медленно, словно нехотя, повернула голову в его сторону. В тусклом свете фонаря она увидела, как в уголках его глаз застыли маленькие, прозрачные капельки слез. Он тут же постарался сморгнуть их.

Девушка думала. Думала над его словами. Уехать в другую страну, где все было бы другим, где можно было бы просто существовать, не думать ни о чем. Никакого университета, этих бесконечных лекций и долгов. Никаких проблем с деньгами, никаких расчетов каждого цента. Никакой обшарпанной квартиры, где обои отходили от стен, а из крана капала вода. Никаких мучительных поисков денег, чтобы заплатить за коммунальные услуги, за электричество, которое могло исчезнуть в любой момент. Ничего из этого. Только комфорт. Чистый, стерильный комфорт.

Вивиан, погруженная в водоворот слов Маркуса, почувствовала, как что-то сжалось в ее груди. Неприятное, словно комок шерсти или глоток несвежего воздуха. А потом раздалось это. Сухое, надсадное покашливание, которое ей было знакомо до боли в костях – то самое, что выдавало Рэйфа каждый раз, когда он нервничал или просто просыпался после очередной ночи с бутылкой пива. За ним почти сразу последовал резкий щелчок зажигалки, а затем шипение газа и короткий всхлип пламени. Тот самый, что всегда заставлял ее вздрагивать, даже когда она знала, что он идет.

Она подняла голову.

Он стоял там, на их маленьком, чуть облупившемся балконе, прислонившись к ржавому перилу, что когда-то было черным, а теперь отливало тусклым красноватым оттенком, точно застывшая на морозе кровь. Силуэт. Просто силуэт на фоне гаснущего неба, которое еще не успело полностью погрузиться во мрак, но уже впитало в себя первые сизые предвестники ночи. Лениво, почти равнодушно, он стряхнул пепел с сигареты. Не в пепельницу – их единственная, глиняная, с изображением слона, была, наверное, где-то внизу, на кухне – а прямо на клумбу с чахлыми петуниями, которую Киара пыталась спасти все лето от засухи и вечно голодных кошек. Шшш. Маленький, едва слышный шепот тления, который казался до смешного громким в наступившей тишине. Он наблюдал.

Молчал. Просто стоял и смотрел, как два столба дыма, что струились из его ноздрей, медленно растворялись в сгущающейся синеве, точно призраки несбывшихся обещаний. И ждал. Ждал, пока Вивиан выговорит слова, которые могли разрушить или построить что-то, что казалось незыблемым, таким же крепким и постоянным, как эти старые бетонные стены их съемной квартиры.

Рэйф был там. Он был здесь. С самого начала. С того самого момента, как Маркус, нервно потирая ладони и краснея пятнами на шее, заговорил о... о будущем. О будущем, в котором Вивиан, Маркус и их новая, общая жизнь были бы так же нераздельны, как чашка и блюдце. Вивиан могла бы поклясться, что слышала, как его присутствие давило на воздух, делая его густым и тяжелым, словно воздух перед грозой. Как будто сам воздух вокруг них наполнился невидимой, но ощутимой влагой, обещающей что-то неотвратимое, что-то такое же неизбежное, как следующий вдох или удар сердца.

Темнота сгущалась, превращая балкон в черный провал, поглощающий очертания. Она не видела его лица – лишь темное пятно, где оно должно было быть, будто сама ночь набросила на него непроницаемую маску. Но Вивиан знала. Она знала это с той же беспощадной ясностью, с какой знала, что солнце встанет завтра, или что кофе остынет, если его оставить, или что молоко скиснет, если забыть его на столе. Знала, что каждая черточка его лица сейчас искажена. Не от злости – Рэйф редко злился открыто, предпочитая давить в себе, пока не начинали болеть виски. От боли. Глухой, въевшейся боли, которая могла бы прийти только от такого рода невидимого, неслышимого предательства с ее стороны. От предательства, которое еще не было совершено до конца, но уже висело в воздухе, как запах гари после давно потушенного пожара, пропитывая все вокруг себя – стены, их одежду, ее собственную кожу. Обыденное, ужасное предательство, которое происходило сейчас, на этом самом месте, между старым горшком с петуниями и облупившимся перилом балкона, под взглядом человека, который видел ее насквозь. И все это – под легкий, монотонный, совершенно обыденный шум проезжающих машин где-то вдалеке.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Девять тридцать утра. Часы, застывшие на панели приборов припаркованной неподалеку от дома «Приоры», будто издевались над Вивиан. Она вернулась, едва переставляя ноги, из мира чужих простыней и слишком сладких обещаний. Всю ночь она провела с Маркусом, человеком, от которого, казалось, невозможно было избавиться, как от въедливого запаха дешевого табака или застарелого страха.

Утро казалось неестественно ярким, почти издевательским в своей солнечной приветливости, отчего голова, и без того гудящая, болела еще сильнее. Кажется, Маркус был прав, когда говорил, что абсент не для «нежных барышень». Он-то знал.

Его слова, сказанные между глубокими затяжками сигары и глотками ледяного шампанского, отпечатались в ее изможденном мозгу с омерзительной, издевательской точностью. «Девушка, мечтающая достать до богатства с помощью богатого мужчины...» — вот оно, прямо в цель. А потом эта приманка: «...который сам же это ей и предлагал, ничего не требуя взамен». Ничего не требуя. Само это предложение, просочившееся в затхлый воздух прокуренной комнаты, пахнуло чем-то слишком сладким, слишком идеальным, чтобы быть правдой. Оно вибрировало в ее сознании. Сказочное предложение, да. Слишком сказочное. Как будто из дешевого романа или из тех фильмов, что показывают поздно ночью, когда разум уже почти готов поверить во что угодно.

Вив, конечно, пообещала подумать. Слова, что слетели с языка легко, как осыпающаяся штукатурка. Она не дала точного ответа. Ни «да», ни «нет» не смогли пробиться сквозь липкий осадок усталости и абсента, что налип на ее голосовые связки. Она попросила только время. Время, чтобы позволить этому предложению прорасти в ее сознании.

Подъездная дверь, тяжелая, с вечно заедающим доводчиком, со стоном отворилась, пропуская ее и пожилую женщину в застиранном халате и бигуди, чьи редкие, седые волосы торчали, как проволока. Женщина, что жила на два этажа выше, бросила на Вив быстрый, оценивающий взгляд, полный неодобрения, но ничего не сказала. Только крепче прижала к груди пакет с молоком и батоном, словно защищаясь от невидимой заразы.

На удивление, лифт сегодня работал. Обычно он стоял, застряв между этажами, или издавал такие стоны, что казалось, вот-вот рухнет в шахту. Но сейчас его кнопки светились манящим янтарным светом, обещая мимолетный комфорт. И это было как нельзя кстати. Ноги гудели, каждый шаг отдавался тупой болью, а в голове стучало эхо выпитого абсента, смешанное с липкой пеленой усталости и сонливости. Вив зашла в кабину, потирая глаза. Мир расплывался в желтых кругах.

Как только лифт, со скрипом и бульканьем тросов, принялся закрывать свои облупившиеся двери, между ними, просочился знакомый кроссовок, грязный от уличной слякоти. Двери вновь раскрылись с неохотным вздохом пневматики, и перед ней, преграждая путь, оказался Рэйф. В одной руке он держал помятый бумажный пакет из ближайшего супермаркета, в другой – какое-то письмо, только что вытащенное из почтового ящика, чьи края были неаккуратно надорваны.

— Привет, — зевнула Вив, и ее голос прозвучал хрипло. Она попыталась изобразить что-то похожее на улыбку, но, наверное, вышло лишь жалкое подобие гримасы.

Рэйф даже не повернул головы, его взгляд, холодный и отстраненный, скользнул по ней, как по пустому месту, а затем уперся в стену лифта. Он развернулся и решительно направился к лестнице. Лучше пешком, чем с ней в лифте, — эта мысль, невысказанная, но такая ощутимая, ударила Рэйфу в голову.

Каждый шаг по скрипучим, пропахшим старостью ступеням давался Рэйфу с трудом. Он тащил пакет из супермаркета – один из тех, что пронзительно шуршат от малейшего движения, – и его тяжесть, вкупе с усталостью после восьмичасовой смены, тянула вниз, прямо к твердому, равнодушному кафелю первого этажа. Подниматься же было все равно что карабкаться по отвесной скале. Он уже почти достиг заветной площадки на своем этаже, когда услышал за спиной легкий, но безошибочный стук ее каблуков. Сердце екнуло. Только не сейчас.

— Я не поняла! А ты чего молчишь? — Голос Вивиан, знакомый до зубовного скрежета, пронзил тишину подъезда, отражаясь от выщербленных стен. В нем уже сквозила раздраженная, почти истеричная нотка.

Рэйф, не оборачиваясь, лишь ускорил шаг. Ему хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть, сбежать от этого неизбежного вихря, который каждый раз раскручивался по одному и тому же сценарию.

— Слышишь? Я тебе говорю, Рэйф! Ты со мной будешь разговаривать? Опять обиделся, да?! Повернись ко мне!

Холодный, липкий укол злости, похожий на остатки абсента в желудке, заставил ее руку вновь взметнуться. На этот раз она ударила по пакету, который Рэйф сжимал в правой руке. Не сильный удар, но достаточно резкий, чтобы дешевый пластик, и без того натянутый до предела, не выдержал. Раздался резкий хлопок, и на пол покатился дождь из ярких пятен – яблоки, апельсины. Один из пакетов с соком, литровый, с глухим стуком упал на цементный пол и взорвался, выпустив оранжевую волну, которая жадно растеклась по подъезду, образуя липкую, блестящую лужу, пахнущую дешевой химией и фруктовым сиропом.

Рэйф вздрогнул. Его молчание, до этого отстраненное, теперь стало болезненным, почти осязаемым. Он быстро присел, собирая то немногое, что еще не испачкалось в соке – пару яблок, апельсин, чудом уцелевший батон. Затем, не глядя на Вив, он рванул к двери своей квартиры, отчаянно загремев ключами. Входная дверь, казавшаяся ему в этот момент спасительным ковчегом, поддалась с трудом, лязгая защелками.

— Я сказала ответить мне! — Вив, теперь абсолютно взбешенная, почувствовала, как в ее венах закипает чистая, незамутненная ярость.

— Да отойди ты от меня! — Голос Рэйфа был полон такой отчаянной мольбы, такой неприкрытой ненависти, что у Вив перехватило дыхание. Он резко толкнул ее, не сильно, но достаточно, чтобы она, потеряв равновесие, отшатнулась назад на пару шагов, с глухим ударом упершись в холодную, шершавую стену.

Несколько мгновений она стояла, ошарашенная, ее рот приоткрылся. Этого она не ожидала. От него. Никогда.

— Ты меня ударил?.. — Ее голос был почти шепотом, полным наигранного ужаса, но в глубине глаз уже полыхало безумие. — ТЫ МЕНЯ УДАРИЛ?!

И эта пауза, этот наигранный шок, был лишь прелюдией. Она подскочила к нему, и Рэйф почувствовал, как еще один удар, уже по-настоящему сильный, пришелся ему по спине, почти загоняя его в приоткрытую дверь квартиры. Парень, войдя во внутрь, уже сбросил куртку, бросив ее на пуфик в прихожей, когда Вив вцепилась в нее мертвой хваткой. Девушка продолжала кричать, выплескивая на него всю свою обиду, весь гнев, всю несправедливость этого мира, сосредоточенную в его одном, ничтожном толчке. Он ударил ее. Он посмел ее ударить. Это было ее главное оружие.

— Успокойся, истеричка! — Выплюнул Рэйф, пытаясь вырвать куртку из ее цепких пальцев.

В ответ в него полетело яблоко – одно из тех, что уцелели при падении, теперь с небольшой вмятиной. Рэйф увернулся, и оно ударилось о стену коридора с мягким чмоком. Он шагнул в свою комнату, пытаясь стянуть куртку, которая опять же оказалась в цепкой хватке Вив. Она продолжала кричать, что он ее ударил, что он не имеет права так с ней обращаться. Но Вив не собиралась отпускать. Одним движением, отточенным годами мелких пакостей, она подставила ему подножку.

Мир качнулся, и он, подхватив ее за собой, рухнул на пол с глухим стуком.

Голова слегка ударилась, но он не почувствовал боли. Он лежал на полу, а под ним, тяжело дыша, Вив. Без единого слова, почти инстинктивно, Рэйф перехватил ее запястья, скручивая руки за головой, и сел сверху, прижимая ее к полу всей тяжестью своего тела. Ее грудь тяжело вздымалась, глаза горели, но она затихла, замерла под ним.

И вновь это. Это. Поцелуй. Нежность, рожденная из ярости. Ярость, закончившаяся в нежности. Слишком знакомый, слишком порочный, слишком его способ остановить ссору. Остановить мир, который они сами только что подожгли.

Он не мог по-другому. Горькая, как полынь, мысль всегда приходила к нему в эти моменты, когда он чувствовал ее тело под своим, когда его губы накрывали ее, когда мир вокруг переставал существовать. Он любил ее. Любил ее даже после каждого раза, когда она рвала его душу в клочья, предавая его чувства с такой обыденной легкостью, что это само по себе было страшнее любого ночного кошмара.

Вив, тяжело дыша, словно только что вынырнула из небытия, не сопротивлялась. Она отдалась ему, ее губы отвечали на его жадно, почти отчаянно. Ее пальцы, еще минуту назад бившие его по спине, теперь сами переплелись с его, сжимаясь в этой странной, порочной игре, которая никогда не заканчивалась.

Только начиналась заново.

Всегда.