𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐟𝐥𝐞𝐜𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

2016.

Солнце, казалось, решило не церемониться этим утром. Оно не просто пробивалось, а скорее врывалось в комнату, пронзая тонкие, почти прозрачные занавески – те самые, что уже несколько лет висели, собирая на себе тонкий слой пыли, который лишь казался невидимым на фоне белизны. Лучи падали на потертый деревянный пол, высвечивая танцующие в воздухе пылинки, каждую из которых можно было принять за крошечную, суетливую душу.

В своей кровати, глубоко под одеялом, спала Сара, рядом с ней – Ки, от которой исходил легкий, едва уловимый запах сна и свежего шампуня. Комната дышала, и даже это легкое дыхание – малейшее дуновение сквозняка, просочившегося через неплотно прикрытое окно – заставляло занавески покачиваться. Рядом, на старой, обшарпанной тумбочке, листья цветка в горшке – маленького, но удивительно живучего суккулента с толстыми, мясистыми листьями, который Киара притащила с собой с Внешних Отмелей – подрагивали, касаясь ткани. Их тихое, сухое шуршание было единственным звуком, помимо размеренного, дотошного, почти навязчивого тиканья часов на стене. Часы, дешевый пластиковый квадрат с выцветшим циферблатом, показывали семь пятьдесят утра. Без десяти восемь. Время, которое, как Сара прекрасно знала, никогда не предвещало ничего хорошего, когда тебе хотелось просто спать до полудня.

Дверь комнаты, старая, с облупившейся краской цвета морской волны, издала приглушенный, почти стонущий скрип. За ним последовал сухой, неприятный треск порога – того самого порога, который уже годами грозился окончательно развалиться под весом чьей-то ноги, но каждый раз лишь угрожающе потрескивал. В комнату проскользнула Вивиан. Ее волосы были растрепаны, а на футболке виднелось смутное пятно, оставшееся, со вчерашнего вечера. В руке она сжимала телефон – старенький, но верный смартфон с несколькими паутинками трещин на экране, который, однако, всё еще исправно работал.

Вивиан двигалась осторожно, но в ее походке чувствовалась некая нервная решимость. Ее босые ноги бесшумно ступали по холодным доскам пола. Она присела у ног Сары, ее дыхание было чуть учащенным. Девушка аккуратно, стараясь не разбудить Киару, которая сладко посапывала, уткнувшись лицом в подушку, потрогала Сару за ступню. Холодная кожа пальцев Вивиан соприкоснулась с теплой кожей Сары, и этот неожиданный, резкий контакт моментально выдернул Сару из сладкой бездны сна.

Сара приоткрыла глаза. Первым, что она увидела, было смутное пятно над собой, которое быстро обрело контуры лица Вивиан, слишком близко. От испуга она ахнула – короткий, сдавленный выдох, который мог бы быть криком, если бы не мгновенная реакция Вивиан. Та быстро приложила палец к губам, призывая к тишине, а затем протянула ей свой телефон. Металлический корпус был прохладным и липким от пота.

— Потом поспишь, — прошептала Вив. — Позвони с моего.

Сара моргнула, пытаясь отогнать остатки сна, которые цеплялись за края ее сознания. Она посмотрела на телефон, затем на Вивиан.

— Прямо сейчас? — ее голос был хриплым.

Вивиан закатила глаза, что даже в полумраке выглядело раздраженно.

— Нет, через десять лет. Что за глупый вопрос?

Сара ощутила укол досады. Ей хотелось просто закрыть глаза и снова провалиться в теплое забвение. Она поднялась на кровати на локтях, одеяло сползло, открывая плечи. Ее взгляд скользнул по спящей Киаре, которая нахмурившись во сне, перевернулась на другой бок.

— Почему я должна звонить? — спросила Сара, в ее голосе сквозила детская обида. — Он мужчина.

Вивиан издала короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья.

— А куда он позвонит? — Это был не вопрос, а скорее едкое напоминание. Намек был очевиден: у Джона Би не было номера Сары.

Сара почувствовала, как усталость накатывает на нее с новой силой, тяжелее, чем раньше. Спор был бесполезен. Она вновь рухнула на кровать, накрывшись одеялом с головой, словно пытаясь спрятаться от всего мира, от Вивиан, от Джона Би, от этого чертового звонка.

— Ладно... — голос Вивиан прозвучал уже над одеялом. Она поднялась, ее движения стали чуть резче. Холодный свет экрана телефона мелькнул в полумраке, когда она разблокировала его. — Я сама позвоню тогда.

Не дожидаясь ответа, Вивиан быстро набрала номер. Каждое нажатие кнопки в тишине комнаты звучало отчетливо. Затем она нажала на «вызов». Пошли долгие, тягучие гудки – пииип-пииип... пииип-пииип... Вивиан направилась к выходу из комнаты, приложив телефон к уху.

— Алло?

Вивиан стояла у плиты, принюхиваясь к запаху прогорклого масла, который остался на сковороде с прошлого вечера. Телефон, который она держала в руке казался липким от утренней влажности.

— Алло. — раздался в трубке голос. Он был хриплым и в нем чувствовался привкус подушки и утренней сухости во рту. Вероятно, парня разбудили.

— А с кем я говорю?

Вив, добравшись до кухни, где на газовой плите ждал старый, покрытый накипью чайник (тот самый, с отколотой ручкой, который они купили еще в прошлом году), почувствовала, как привычный ритм утра ломается. Это произошло так быстро, что мозг не успел зарегистрировать движение, только результат.

Телефон, который она держала в ладони, внезапно исчез. Не просто упал — его выдрали, с неприятным, режущим рывком, который прошел от запястья до затылка. Одно мгновение — и острая, жгучая боль пронзила кожу головы. Она почувствовала, как несколько прядей волос, тонких, рвутся с корнем, оставляя после себя ощущение горячего, пульсирующего пятна. Это было так мелко — всего лишь несколько волосков — но боль была огромной, непропорциональной, как внезапный удар током.

Перед ней материализовалась. Лицо подруги было напряжено до предела и блестело от едва заметного пота, несмотря на прохладу утра. Она прижимала телефон к уху, словно это была единственная вещь, удерживающая ее от падения в пропасть.

Сара стояла у кухонного стола, на котором все еще валялось скомканное одеяло. Нервно прикусив нижнюю губу, она чувствовала, как пульс стучит прямо в висок. Она чуть заметно, почти инстинктивно, отодвинула босой ногой матрас, на котором еще полчаса назад нежилась Вивиан.

— Привет, это Сара Кэмерон, — выдохнула она в трубку.

— Привет, я очень ждал твоего звонка, — ответил голос. Теперь он звучал яснее, и в нем действительно слышалась легкая, небрежная улыбка, та самая, которая заставляла Сару чувствовать себя неловко.

— Ничего не слышу! — зашептала Вив, наклоняясь вперед. Ее дыхание, пахнущее мятной зубной пастой, обожгло Саре ухо. Вив прислонилась к телефону, который подруга придерживала между плечом и ухом.

— Слушай, как насчет прогулки? Сегодня вечером? Сможешь? — спросил Джон Би.

Вивиан разразилась своим обычным, почти истерическим, утром. Она буквально взметнулась вокруг Сары, как будто ее запустили пружиной, и каждый ее жест был слишком острым, слишком вычеркнутым для этого сонного часа. Ее холодные руки впились в локти Сары, пытаясь буквально вытрясти из нее слова, которые тонули в гудках на том конце проводов. Вивиан, с ее вечно блестящими глазами, полными какого-то нездорового азарта, нависала над Сарой, прижимаясь плечом к ее плечу.

— Ты сможешь? — прошипела Вив. — Ты же свободна сегодня, правда? Ну, сегодня вечером.

Сару словно сковало. Она ощутила, как ее горло сжимается. Взгляд ее скользнул от блестящих глаз Вивиан к грязному, покрытому мелкими трещинами подоконнику, на котором стояла ваза с увядающими цветами – теми самыми, что она купила в четверг, с намерением поставить их на выходные. Затем снова взгляд упал на телефон, его тусклый экран отражал тревожное, неуверенное выражение на лице.

— Смогу... — выдохнула Сара.

— Отлично, ну все. Встретимся сегодня в семь вечера на набережной. Буду ждать. — раздался в трубке хриплый, слегка подрагивающий голос Джона Би. — Целую.

— И я тебя... — выдохнула Сара, и уже в следующий миг почувствовала, как ледяные пальцы Вивиан выхватывают из ее руки телефон. Экран потух, а звук последнего, нежно сказанного слова утонул в резком щелчке сброса вызова.

— Не перегибай, — рассмеялась Вив. — С поцелуями она уже.

Сара уселась на скрипучий диван. Ее ноги, длинные и бледные, взлетели на полированную, поверхность журнального столика, загроможденного пустыми чашками и журналом, который Вив рассматривала перед сном. Нервный, почти неуловимый жест – прядь непослушных, русых волос, скользнула за ухо, как маленький, темный паучок, и тут же выскользнула обратно. Она нахмурилась, будто пытаясь разглядеть сквозь мутное стекло окна ответы на свои вопросы.

За грязноватым стеклом, пахнущим кофе, город продолжал свой обыденный, отвратительно настойчивый танец.

Этот шум, эта бесконечная, безразличная симфония клаксонов и скрипа тормозов, раньше был просто фоном. Теперь он звучал как издевательство. Каждый обрывок разговора, каждый шелест шагов по треснувшему тротуару, казался частью тщательно отрепетированного спектакля.

Старина Фрэнк, продавец из злополучной палатки, вечно в своей засаленной бейсболке и с неизменной, натянутой улыбкой, сегодня выбивался из колеи. Фрэнк всегда был маяком агрессивного, дешевого оптимизма. Его коронное: «Недорого, девушки, самые сочные фрукты! Прямо с дерева, клянусь мамой!» — звучало обычно так, словно он продавал не яблоки, а путевки в лучшую жизнь.

— Я все равно никуда не пойду, — пробубнила Сара.

— Всмысле?

— Мне не в чем идти, — повторила Сара.

— Всмысле не в чем? — вновь спросила Вив, и в ее голосе появилась та самая нотка, которую Сара уже слышала, когда Вивиан приходилось разбирать последствия ее необдуманных поступков. — Опять мне тебя спасать?

Сара лишь молча уставилась в окно.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

— Ну как, вам все подошло?

— Да, да. Спасибо большое.

Вивиан вышла из гардеробной. Это было не просто помещение, а герметичная, звуконепроницаемая капсула, где воздух был слишком сухим, а зеркала слишком честными. В руках она держала короткое черное платьице, расшитое тысячами пайеток. Под резким, белым светом, который здесь, в бутике «Элизиум», был настроен так, чтобы выявить малейший дефект кожи и ткани, эти пайетки выглядели не празднично, а зловеще. Как множество крошечных, холодных, рыбьих глаз, уставившихся в пустоту.

Следом за ней, бесшумно, скользила консультант. Имя ее, кажется, было Хлоя, но Вивиан никогда не запоминала имен обслуживающего персонала. Хлоя несла целую охапку отвергнутых вещей — шелка, кашемир, тончайшую шерсть. Ее лицо было застывшей маской профессиональной, безупречной доброжелательности, которую Вивиан видела на тысячах лиц в этом городе.

Зал «Элизиума» был храмом. Он не просто блистал; он давил своим богатством. Пол был из полированного мрамора, настолько черного, что казалось, будто идешь по поверхности застывшей нефти. Позолота была настоящей, тяжелой, покрывающей массивные рамы зеркал, которые отражали их фигуры до бесконечности. Изумрудные кресла для ожидающих, обитые бархатом, казались слишком плотными, слишком тяжелыми.

Воздух был холодным, пропитанным запахом дорогой кожи, озона от кондиционеров и легким, химическим ароматом, который Вивиан давно научилась ассоциировать с новыми, неношеными деньгами.

Вивиан протянула Хлое свою маленькую черную сумочку на длинном ремешке. Это была не просто сумочка, а инвестиция, вещь, которая должна была служить ей щитом.

— На кассу, пожалуйста, — прошептала Вивиан, и в этой неестественной тишине ее шепот прозвучал почти как крик.

Но в момент передачи, когда тонкий ремешок переходил из одной идеальной руки в другую, что-то пошло не так. Возможно, Хлоя была слишком сосредоточена на сохранении своей улыбки, возможно, Вивиан просто устала. Сумочка выскользнула.

Она упала на мраморный пол. Звук был сухим, резким, металлическим — клац. Это был звук нарушения порядка, маленький, обыденный провал в безупречном мире.

— Ой... — Вив присела. Она почувствовала, как холодный воздух зала обволакивает ее колени. На секунду она была не Вивиан, которая покупает платья за тысячи долларов, а просто девушкой, уронившей вещь.

— Не волнуйтесь. Я сейчас отнесу все на кассу, — голос Хлои был ровным, но Вивиан уловила в нем тонкую, едва заметную дрожь — страх, что этот маленький инцидент может отразиться на ее чаевых.

— Спасибо, — Вив одарила ее улыбкой, которая была такой же фальшивой, как и то, что она из себя сейчас строила.

Хлоя, словно получив приказ, зашагала вперед. Звук ее каблуков был почти полностью поглощен толстым ковром, ведущим в мужской отдел, но Вивиан все равно слышала его — ритмичный, настойчивый стук, отсчитывающий время до свободы.

Там, среди пиджаков, которые выглядели так, будто их шили для генералов, стоял Маркус.

Он не просто стоял. Он доминировал над пространством. Его внимательные глаза, серые и проницательные, рассматривали каждую деталь одежды, но Вивиан знала, что он на самом деле оценивает не ткань, а потенциальную ложь, которую можно было бы спрятать в этих складках. Он был мужчиной, который всегда искал слабое место.

Его пальцы, толстые, с аккуратно подстриженными ногтями, перевешивали каждый пиджак, будто он не мог найти нужный именно ему.

— Господи, Маркус, ты лучший! — пролепетала Вивиан, подходя. Она использовала свой самый сладкий, самый благодарный тон — тон, который стоил ему, по ее подсчетам, около десяти тысяч долларов в час.

Она приложила черное, сверкающее платье к себе. Пайетки заискрились, и Вивиан почувствовала, как ее кожа покрывается мурашками от их холодного прикосновения. Она покружилась, и платье стало водоворотом света.

Маркус подошел к ней вплотную. От него пахло дорогой кожей, виски, которое он пил на обед, и чем-то еще, более тяжелым — запахом абсолютной, незыблемой уверенности. Его рука сползла вниз, к заднице Вив. Это был жест, который он делал, не задумываясь, как поправляют галстук или проверяют время.

Но Вивиан была готова. Она резко убрала его руку, стукнув мужчину по животу. Не сильный удар, нет, это был толчок, точный и холодный, как удар метронома.

Ее гневный взгляд впечатался в лицо Маркуса. Это был не гнев, а скорее разочарование от того, что он снова нарушил правила. На мгновение его серые глаза остекленели, словно он не мог понять, почему Вивиан сопротивляется.

Вив повернулась немного вправо, где находилось зеркало в пол, обрамленное тяжелой позолотой. Теперь они видели друг друга в полный рост. Вив отметила у себя в голове: мужчина не страшный, вполне симпатичный, с ухоженными волосами, но его глаза были слишком старыми, слишком знающими. Что-то в нем отталкивало, как запах застоявшейся воды. Но это точно были не его деньги. Деньги были чистыми, а вот он — нет.

— Ты меня сейчас очень спас, — сказала она, ее голос звучал легко, как щебет. — Я совершенно не знала, в чем пойти на эту дурацкую тусовку в университете.

— А можно я пойду с тобой? — Маркус убрал прядь волос с лица Вив. Его прикосновение было нежным, но девушка все равно чувствовала отвращение.

— Конечно... — Вивиан немного отодвинулась, делая шаг назад, к спасительной прохладе мрамора. — Только тебе там будет скучно. Там соберутся одни молоденькие девочки и мальчики, которые ничего, кроме алкоголя и секса, обсудить не могут. — Она принялась придумывать, стараясь придать голосу уверенность. Она описывала им мир, который, по ее расчетам, Маркус должен был презирать, мир, который был слишком обыденным и слишком молодым для его тяжеловесного присутствия.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Холод. Не тот, что от сквозняка, или когда забудешь выключить кондиционер. Он исходил от пола, от бетонной плиты, на которой покоился их дом, и просачивался вверх, даже сквозь старые, любимые, но уже давно не новые спортивные штаны. Таких, в которых она чувствовала себя собой, но сейчас, в этом холодном молчании, даже они казались тонкими, почти бесполезными. Киара сидела, сгорбившись, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Перед ней, на той же холодной поверхности, покоились ее инструменты для пытки. Тетради. Не новые, с блестящими обложками, а те, что повидали жизнь, с вытертыми уголками, со следами чернил, которые уже не отмыть. На их страницах процарапывались химические формулы. Бессмысленный набор букв и цифр, которые, к среде, должны были прочно засесть в ее голове. Аммоний, сульфат, калий.

Рядом разбросались рисунки. Не те, что вешают на стены, чтоб глаз радовался. Нет. Эти – грубые, шершавые, словно их черкали в спешке, под аккомпанемент ливня за окном или скрежета соседской стиральной машины. Анатомия. Вот, например, череп. Простая, пустая коробка, как та, из-под старых ботинок, что пылится на антресолях. Только внутри нее копошилось что-то еще, помимо забытых счетов и списка покупок. А это – берцовая кость. Длинная, прямая, как спичка, выскочившая из спичечного коробка, оставшегося на кухонном столе.

Киара, с глазами, в которых отражалось мерцание настольной лампы, проводила тонкой линией от каждого выступа, каждой впадины, словно пытаясь нанести на карту неведомый, опасный континент. Она прикрепляла названия, слова, которые звучали как заклинания: "cranium", "tibia", "fibula".

Иногда, когда пальцы замирали над очередным углублением в кости, взгляд ее скользил к тетрадке с формулами. Тогда, словно механическая кукла, она начинала шептать: "H₂SO₄... серная кислота... нет, это не то". И возвращалась к костям, к их безмолвному, но красноречивому присутствию. Она проводила линии, подписывала, снова и снова, погружаясь в этот мир, где плоть и химикаты переплетались в тугой узел.

Чтобы волосы не лезли в глаза, она туго стянула их в небрежный пучок на затылке, закрепив конструкцию вторым, дешевым карандашом с обгрызенным концом. Киара подперла подбородок коленом, ощущая знакомый, успокаивающий нажим.

Сейчас здесь была идиллия, хрупкая, но совершенная. Никаких пьяных, надрывных возгласов Вивиан. Никаких слезливых, любовных рыданий Сары. Только она, холодный пол, и этот плотный, успокаивающий мир человеческой механики и химии. Она чувствовала, как ее мозг, наконец, работает чисто, без помех, как хорошо смазанный механизм.

Именно в этот момент, когда она соединяла os zygomaticum с его латинским названием, тишина была разорвана.

Стук.

Карандаш, закреплявший пучок, мгновенно утратил свою функцию и, звякнув, упал на пол. Рука, которая только что выводила аккуратную линию, соскользнула с рисунка, и грифель прочертил жирную, уродливую линию поперек идеального изображения берцовой кости, словно нанеся ей рану. В голове Киары формулы, которые она только что выстроила в безупречную логическую цепочку, мгновенно рассыпались, превратившись в бессмысленный набор букв и цифр.

— Не помешаю? — в дверном проеме появилась знакомая фигура. Рэйф. На его лице застыла та самая смущенная улыбка, которую Киара видела, когда он, будучи еще пацаном, пробалтывался на уроках, а теперь она казалась такой же неуместной, как надпись "Добро пожаловать!" на табличке у заброшенного дома.

— Нет, что ты. Я вполне свободна, — Киара выдавила из себя улыбку, которая ощущалась на лице, как кусок застывшего воска, готовый вот-вот потрескаться. Она судорожно принялась сгребать рисунки в кучу.

— Мне кажется, мне нужна твоя помощь. На кухне.

— Ну... — Киара поднялась с пола. Ее колени хрустнули. Она положила учебники на кровать. — Пойдем посмотрим, что там у тебя. Я, надеюсь, это действительно что-то важное, так как у меня скоро экзамен по фармакологии.

Они вошли в кухню, и первое, что ударило по ним, был не запах — хотя он был, густой, дрожжевой, с привкусом старого, подгоревшего масла, — а звук.

Это был холодильник. Не просто гудение, а низкий, механический стон, который стал неотъемлемой частью их совместной жизни в этой квартире, как трещина на потолке или скрип третьей ступеньки. Это был тот самый «Кельвинатор» цвета слоновой кости, который они купили по дешевке три года назад на распродаже у пожилой пары, переезжавшей во Флориду. Он стоял там, громоздкий и упрямый, вибрируя так, что, казалось, передавал дрожь по линолеуму, напоминая о том, что даже самые необходимые вещи в их жизни были куплены на грани поломки.

Свет из окна падал на столешницу, выявляя масштаб катастрофы.

На старой, поцарапанной столешнице из ламината стояли миски — четыре штуки, все из тусклого, дешевого алюминия, в которых тесто еще не начало подниматься, переваливаясь через края. Оно было липким и по краю каждой миски уже образовалась тонкая, подсохшая корочка, похожая на застывшую пену.

На подоконнике, прямо рядом с горшком, в котором медленно умирал чахлый кактус, стояла маленькая фарфоровая миска, куда они обычно складывали очистки. В ней лежали разбитые скорлупки — бледные, хрупкие осколки яиц, с которых еще не успела обсохнуть полупрозрачная пленка. Они выглядели как останки чего-то очень невинного.

Но хуже всего была мука. Она не просто «рассыпалась». Она лежала на полу призрачным, белым слоем, который начинался у плиты и тянулся к краю стола, как мелкий, внезапный снегопад, который никто не удосужился убрать. При каждом шаге они чувствовали, как мелкая, сухая пыль цепляется за подошвы их кроссовок.

А потом было варенье.

Это было вишневое варенье, купленное в том самом местном магазинчике джемов, который они любили, «Урожай Джона», где на этикетке были нарисованы два чрезмерно румяных фермера, радостно пожимающих руки. Густое, темно-рубиновое варенье пролилось. Оно растеклось по столу вязкой, липкой лужицей, которая уже начала засыхать по краям, приобретая пугающий, почти черный оттенок. Оно выглядело, если честно, как небольшая, сладкая лужа крови.

Рэйф замер на пороге, его взгляд медленно скользил по беспорядку, который был полностью его творением. Он поднял руку, ощущая, как напрягается кожа на затылке, и смущенно почесал его. Жест был медленным, тяжелым, полным осознания того, что обыденность их субботнего утра была безвозвратно испорчена. Он выдавил из себя виноватую улыбку — не забавную, а ту, которая говорила: «Я знаю, это ужасно, и я знаю, что мы оба будем это отмывать». Он выглядел как человек, который только что понял, что его попытка создать что-то прекрасное обернулась липким, белым, громко гудящим апокалипсисом.

— Не могу уже, Киара. — Голос Рэйфа дрогнул, превращаясь в подобие предсмертного хрипа. Он протянул ей ложку, на которой покоилось то, что должно было стать тестом для вишневого пирога, но больше напоминало ком земли, замешанный на разочаровании. — Оно... оно не поднимается. Может, я чего-то не добавил? Или, наоборот, переборщил? — Его взгляд, полный той обреченной надежды, что бывает у заложников, умолял: "Скажи, что это не конец, скажи, что есть выход".

Тесто.

Оно лежало там, под тусклым светом кухонной лампы, которое всегда казалось слишком ярким и слишком желтым. Оно не просто не поднялось; оно сдалось. Серая, влажная масса, которая выглядела не как будущий пирог, а как что-то, что откачали из засорившейся раковины.

Киара медленно, почти с отвращением, вставила венчик в центр. Звук был не мягким, а липким, хлюпающим. Тесто прилипало к тонким проволокам венчика, тянулось за ним, прежде чем оборваться с глухим, влажным хлопком.

— Ну... — выдохнула она. — С пирогом, думаю, мы уже ничего не сделаем. Это... это безнадежно.

Она вытащила венчик. Липкая, тусклая нить, повисла в воздухе, прежде чем отвалиться и упасть обратно в серую массу.

— Смирись.

Рэйф посмотрел на другие тарелки, похожие на надгробия его неудачных попыток. Вишневый пирог. Он издал тяжелый, полный поражения вздох. Это был не просто выдох, а стон человека, который провел последние два часа, сражаясь с половиной пакета универсальной муки, купленной в «Сейфвэй» по скидке, и проиграл.

— Значит, пойду, наверное, в магазин и куплю готовый, — пробормотал он.

Его руки, покрытые тонким, меловым слоем засохшей муки, напоминали конечности каменщика, работавшего под палящим солнцем. На лбу выступила испарина, липкая и неприятная. Он повернулся к выходу, его старые, серые «Найки» прилипали к линолеуму — тому самому, с дешевым, имитирующим дерево узором, который уже три года отслаивался у края раковины. Каждый шаг оставлял на полу слабый, призрачный след белой пудры.

— Надо было сразу так сделать, — добавил парень.

Киара, которая до этого момента молча оттирала пятно от кофе с края столешницы, замерла. Она остановилась посреди кухни, и в этот момент свет из окна упал на ее лицо, высветив внезапное, почти болезненное осознание. Она медленно выдохнула.

— Ты для Вив? — наполненный тем видом слащавой, нерушимой, патологической радости, которая всегда вызывала у Рэйфа легкое онемение в затылке. Она сложила ладони вместе, и звук их хлопка был сухим и резким. — Ох, как это мило...

— Да, просто ест с моей полки, — попытался отшутиться Рэйф.

Он уже стоял у вешалки. Парень натянул свою старую, пропахшую сигаретами кожаную куртку. Звук «зззззззиип» застегиваемой молнии был громким и окончательным, механическим криком финала. Он достал из кармана мятую купюру, стоимость гарантированного, покупного успеха.

— Какие вы милые... — Киара не унималась, ее глаза блестели от этой навязчивой, почти религиозной веры в романтику.

— Да ну... нет.

— Это же очень классно, что домашнее, особенно своими руками... — Она сделала шаг вперед. — Подожди, а у нас мука осталась?

— Ну да, там осталась, вроде. На самом дне.

— Сейчас все сделаем, — заявила она. — Пойдем.

Она подошла к Рэйфу. Пальцы девушки вцепились в край его кожаной куртки, которую он только что застегнул. С легким, но властным рывком она распахнула молнию и стянула куртку с его плеч. Рэйф моргнул, ошеломленный, и был вынужден последовать за ней обратно на кухню.

Киара тут же, не тратя ни секунды, схватила неудавшееся тесто — вязкий, серый, пахнущий дрожжами и поражением комок. Оно шлепнулось о дно пластикового бака с мерзким, влажным чмоком.

Затем она принялась наводить порядок на столе, оттирая деревянную поверхность с такой яростью, будто пыталась стереть не только муку, но и саму память о неудаче. Для хорошего приготовления, приговаривала она, требуется идеальная чистота. Идеальная. Словно любая грязь, любая микроскопическая частица его предыдущего, унизительного провала, могла просочиться в новую партию теста и отравить их благородное, романтическое начинание.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Маркус сидел напротив Вивиан в «Аэриуме» — ресторане, который располагался на сорок седьмом этаже одной из тех стеклянных башен, что пронзали небо Нью-Йорка, словно гигантские, бездушные иглы. Это было место, где даже воздух казался отфильтрованным и дорогим, а официанты двигались с той бесшумной, почти призрачной эффективностью, которую можно купить только за очень большие деньги.

Маркус подпер подбородок рукой, его манжета из тончайшего египетского хлопка слегка царапала щетину. Он не просто смотрел на Вивиан; он изучал ее.

Вивиан ела. Не обедала, не трапезничала, а именно ела, с той сосредоточенностью и напором, которые обычно проявляют голодные животные или люди, пережившие долгий пост.

Сначала она взяла кусок томата из салата. Это был не просто томат, а какой-то невероятно дорогой, желтый, «наследственный» сорт, который, по словам официанта, выращивался на гидропонике в горах Вермонта. Вивиан запихнула его в рот целиком, и Маркус услышал тихий, влажный чпок, когда кожица лопнула. Затем — шампанское. Она не пригубила его, а сделала большой, жадный глоток, словно это была не охлажденная «Вдова Клико», а вода из шланга в жаркий день.

Следом шел барашек. Это была баранья корейка, идеально прожаренная, с тонкой корочкой жира, которая блестела под мягким светом ресторана. Она не использовала нож, чтобы аккуратно отделить мясо от кости. Нет. Она схватила кость, словно рукоять, и откусила кусок, который был явно слишком велик.

Маркус наблюдал за этой последовательностью — томат, холодный шипучий алкоголь, горячее, жирное мясо — и в его голове складывалась странная, почти пугающая картина.

Они сидели в месте, где каждый стул стоил больше, чем его старый «Форд Фокус», и где за окном, словно безмолвный, безразличный океан, простирался ночной Нью-Йорк. Миллионы огней, обещаний и провалов, все это было там, за толстым, безупречно чистым стеклом. Но Вивиан не видела этого. Вид, который мог бы заставить любого другого гостя замереть в благоговейном трепете, был для нее не более чем обоями.

Она была сосредоточена исключительно на тарелке.

«Она что, не ела?» — эта мысль была абсурдной. Но ее движения были движениями человека, который боится, что тарелку сейчас отнимут.

Отросшая челка, которую она, видимо, давно не стригла, выбилась из-за ушей и теперь угрожающе висела над тарелкой, готовая в любой момент окунуться в соус. Ее руки были грязными. Не просто слегка испачканными, а грязными — на пальцах блестел жир от баранины, смешанный с остатками бальзамического уксуса.

Она не заботилась о манерах, о том, что подумает официант, о том, что подумает Маркус. В этот момент она была чистым, нефильтрованным голодом.

И эта ее дикая, невоспитанная сосредоточенность в этом стерильном, безупречном храме богатства, была... очаровательна. Или, возможно, просто жутковата. Маркус не мог решить. Он видел в ней не просто девушку, а какую-то древнюю, неукротимую силу, которая прорвалась сквозь тонкий лак цивилизации и дорогих ресторанов. Она была живой, слишком живой, в этом мертвом, идеальном пространстве. И он продолжал смотреть, ожидая, что она вот-вот начнет грызть кость, а затем, возможно, и саму тарелку.

Маркус аккуратно разрезал стейк, и звук был тонким, влажным, почти непристойным — шшшшшл-лик — на фоне тяжелой, накрахмаленной тишины.

— Приятного аппетита, — проговорил Маркус, не отрывая взгляда от ее рта. Он не смотрел на свой собственный, идеальный кусок мяса. — Мне, знаешь ли, искренне нравится смотреть, как ты ешь. Тут икра, попробуй. Белуга.

Вивиан не ответила. Она ела с лихорадочной, почти животной сосредоточенностью, словно боялась, что еда исчезнет, если она моргнет. Щеки были набиты, искажая ее тонкое лицо, и она бросила на Маркуса быстрый, настороженный взгляд исподлобья, продолжая энергично пережевывать. Влажное мням-мням-мням было единственным звуком, который она могла себе позволить, и он казался неприлично громким в этом помещении, полной безупречного фарфора и серебра.

Маркус отпил из тяжелого, граненого бокала с Каберне.

— Кстати, а где будет вечеринка?

Вивиан вздрогнула. Это был крошечный, непроизвольный спазм мышцы под глазом. Она неловко подняла взгляд и обернулась через плечо, хотя знала, что услышит только тихий, фоновый гул, который издают люди, которым никогда не нужно беспокоиться о счетах.

— Я про тусовку от университета, — уточнил Маркус, и в его тоне появилась едва заметная, стальная нотка нетерпения. — Ту, ради которой мы сегодня купили тебе половину Пятой авеню.

Он кивнул на груду фирменных пакетов от Dior и Chanel, которые стояли у ее стула, словно аккуратная, разноцветная гора лжи.

— Ааа... — протянула Вив. Ложь была так близка, что она почувствовала ее горький, металлический вкус на языке. Она осознала, что чуть не выдала свой секрет: никакой тусовки не существовало. — Эта тусовка. Да. Она будет в баре недалеко от университета. Кажется, он называется «Грифон».

Она тут же принялась накалывать на вилку кусок баранины — жирный, истекающий соком, — и запихнула его в рот.

— Вивиан, — произнес он, и ее имя прозвучало плоско и окончательно, словно скрежет задвигаемого засова. — Нет никакой тусовки, правда ведь?

Баранина в ее рту внезапно превратилась в сухую, безвкусную труху. Она едва смогла ее проглотить.

— Ты что? — Вив подняла глаза, стараясь, чтобы ее взгляд был оскорбленным. — Типа я сижу тут, развожу тебя на деньги?

Маркус не двигался. Он просто смотрел. Его лицо было совершенно неподвижно, лишено всякого выражения — маска из дорогого, недвижущегося воска. Он не обвинял и не угрожал; он просто ждал. Это ожидание было хуже крика. Он ждал не признания, а просто наблюдал, как ее ложь разлагается.

Вивиан слышала, как колотится ее собственное сердце: поймана-поймана-поймана.

Вивиан не выдержала. Она резко отодвинула стул — скрежет тяжелого дерева по полированному полу показался оглушительным. Она поспешно схватила пакеты, бумага зашуршала.

— Ну, ладно, — пробормотала она, не поднимая глаз выше его безупречно начищенных итальянских туфель. — Мне пора.

Маркус протянул к ней руку, толстую, бледную, с короткими, ухоженными ногтями, и поймал ее запястье. Его хватка была не сильной, но достаточно настойчивой, чтобы заставить Вивиан вздрогнуть. Он встал, и его тень на мгновение накрыла стол, заставленный серебряными приборами и хрусталем.

— Эй, эй, Вивиан, — прохрипел он. Его голос, обычно низкий и уверенный, сейчас дрожал, как струна. — Вивиан, Вив, ты лучше всех богатств. Ты красивая, необыкновенная, добрая. Я тоже добрый.

Вивиан заметила, как его глаза заслезились. Слезы, густые и влажные, собирались за толстыми линзами его очков в черепаховой оправе, превращая отражения люстр в расплывчатые, болезненно-желтые пятна. Это было так нелепо, так человечно, что почти вызывало у нее отвращение. Этот человек мог купить половину Манхэттена, но сейчас он выглядел как напуганный мальчишка, которому отказали в конфете.

— Ничего не нужно выдумывать, — продолжил он, его дыхание стало прерывистым. — Садись...

Она села. Не из вины, а из чистой, холодной прагматики.

Вивиан провела пальцами по челке, заправляя ее за ухо, и взяла льняную салфетку. На ней остался легкий, идеальный отпечаток ее помады — Красный бархат, купленный со скидкой, но выглядящий на миллион. Она смотрела на это пятно, как на улику.

Маркус, тем временем, лихорадочно поправлял галстук.

— Если ты хочешь обманывать, — сказал он, и теперь в его голосе прорезалась странная, деловая нотка, — то хорошо. Я буду слушать про тусовки, свадьбы и похороны. Я просто хочу дарить тебе подарки. Можно просто так, без повода...

Подарки. Слово отдалось в ее голове, как звук падающего сейфа. Это был не просто комплимент; это была сделка. Это был ключ от ее крошечной, душной квартиры. Она смотрела на пятно помады, и в ее голове прокручивались цифры: аренда, коммуналка...

— Ты мне правда очень очень нравишься, — добавил мужчина, и в его голосе снова зазвучала мольба, от которой у Вивиан свело зубы.

Девушка взяла со своей тарелки томат и положила его в рот, легонько улыбнувшись, чувствуя, как сок брызнул на язык.

— Маркус... А ты был на бруклинском мосту?

— Нет. Я мечтал об этом, — ответил он, и его глаза, увеличенные линзами, внезапно засияли.

— Класс, я тоже. С детства. Может, тогда, сходим завтра?

Он схватил бокал. Шампанское, не тронутое, цвета бледного, больного золота, замерцало. Он отпил большой, жадный глоток.

— Хорошо... — улыбнулся он.

— Ну все тогда, я пойду, — Вив поднялась. Она чувствовала себя легко, почти невесомо. Сделка состоялась. — Время.

— Забери с собой еду, — Маркус обвел рукой блюда, которые выглядели слишком идеальными, слишком мертвыми: устрицы, похожие на серые, влажные языки; лобстеры, красные и блестящие. — Подружек угостишь.

— Ну что ты, куда? Им худеть нужно. Так... до завтра? — Вивиан позволила себе кокетливый прищур, глядя на его губы. — Встретимся на мосту, в семь тридцать. Не опаздывай.

Он не дослушал.

Это было движение, которое не имело ничего общего с роскошью или вежливостью. Это был рывок хищника. Маркус, минуту назад плачущий и умоляющий, внезапно стал силой. Его рука сомкнулась на талии девушки, притягивая ее к себе с такой силой, что Вивиан почувствовала, как перехватило дыхание.

Его губы накрыли ее. Внезапно. Грубо. Они были влажными от шампанского, горячими и требовательными. Это был не поцелуй, а захват. Вивиан почувствовала металлический привкус неожиданности и легкую боль, когда ее зубы стукнулись о его. Девушка была прижата к столу, к краю мраморной столешницы.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Флуоресцентные лампы в женском туалете торгового центра «Уикенд» всегда гудели. Это был высокий, тонкий, навязчивый звук, который, казалось, проникал прямо в заднюю часть зубов. Вивиан, не отрываясь, смотрела на свое отражение.

— Прикинь, и он прямо с языком ко мне полез.

Она держала в руке влажный, скомканный кусочек тонкой, сероватой туалетной бумаги — той самой, дешевой, которая на ощупь напоминала переработанную наждачку — и тщательно вытирала жирный след туши, отпечатавшийся под бровью. Воздух в туалете пах промышленным лимонным освежителем и чем-то смутно металлическим, как будто старые трубы или просто нервный пот сотен покупателей.

Из-за закрытой дверцы одной из кабинок раздался голос Сары. Он был приглушенным, но слишком громким для этого места.

— Бедная...

Вив тяжело выдохнула, отчего зеркало на мгновение запотело. Она отбросила бумагу и взяла помаду.

— Это моя жизнь, Сара. Моя проклятая жизнь.

Она говорила это не как шутку, а как констатацию факта, как усталое принятие своей роли: Вивиан — добытчик, Вивиан — решатель проблем. Цена за то, чтобы ее друзья выглядели идеально и хорошо жили, всегда была какой-то формой унижения или, как в данном случае, поцелуем с человеком, который готов был купить ее за «просто так».

— Я все сделаю ради друзей, — пробормотала Вив, аккуратно очерчивая контур губ. — Здравствуйте, меня зовут Вивиан. Могу достать вам туфли, платья, украшения... Ооо...

Дверца кабинки с глухим хлопком распахнулась. Сара вышла, яростно натягивая подол платья. Это было то самое, черного цвета платье. И оно было слишком коротким. Лицо Сары было красным не только от попыток натянуть ткань, но и от более глубокого, почти животного смущения.

— Не знаю, Вив, — прошептала Сара, осматривая себя в зеркале. — Ты там целовалась за это. А мне совсем не идет. У меня есть то хорошее платье, коричневое...

Вив защелкнула тюбик с помадой.

— То, которым мы уже полгода моем полы?

Сара дернула плечом и начала разворачиваться обратно к кабинкам. Отчаяние было почти осязаемым.

— Стой.

Вивиан схватила ее за запястье — хватка была удивительно сильной для такой хрупкой девушки — и резко притянула к себе.

— Ты такая хорошенькая. Тебе очень идет. Ты как модель, Сара. Богиня. — Вив проигнорировала протесты подруги и вновь принялась ее рассматривать, изучая каждый изгиб фигуры в этом новом платье. — Ты красотка. Давай, короче, будешь разговаривать с ним... Губы.

Вив открыла свою помаду — глубокий, уверенный вишневый оттенок — и принялась наносить его на Сару. Их глаза встретились в зеркале. В этот долгий, неловкий момент Сара увидела в глазах Вивиан не уверенную в себе добытчицу, а усталость, ту цену, которую пришлось заплатить за этот кусок ткани.

— Вставляй какие-нибудь модные слова, — проинструктировала Вив, кивнув на пол, усеянный мокрыми бумажными полотенцами.

Сара не ответила. Она просто рванулась вперед, обхватывая Вив за шею, прижимаясь к ней всем телом, сминая дорогую ткань черного платья. Это было отчаянное, почти удушающее объятие.

— Спасибо, — прошептала Сара, ее слова были горячими и влажными у самого уха Вивиан. — Спасибо тебе большое.

Вив стояла неподвижно, позволяя тяжести этой благодарности давить на себя. Она чувствовала, как на ее губах все еще остался фантомный, липкий привкус поцелуя, который ей пришлось вынести.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Ключ, дешевый, латунный, с облупившейся пластмассовой головкой, вошел в скважину с отвратительным, скрежещущим звуком. Это был звук, который Вивиан знала наизусть — звук поражения. Она провернула его резко, с такой силой, что тонкий металл впился в подушечку ее большого пальца, оставив там полукруглый, белый след.

Дверь распахнулась, впуская в прихожую. Воздух в квартире был густой, как суп. Смесь запахов, которую Вив уже перестала замечать, но которая всегда била в нос, когда она возвращалась: смесь старого жира, пыли и чего-то неуловимо кислого, похожего на запах заброшенного подвала.

Ее руки горели. Четыре пластиковых пакета — из «Dior», «Chanel» и одного магазина, куда они зашла по ошибке, — врезались в ее ладони, перерезая кровоток. Покупка этой новой одежды была актом отчаянного, бессмысленного бунта против серости ее жизни. Теперь, когда она стояла здесь, в этом затхлом коридоре, пакеты казались не утешением, а тяжелыми, нелепыми гирями.

Настроение. Оно не просто испортилось. Оно умерло. Умерло на парковке, пока она тащила эти чертовы пакеты, и теперь от него осталась только липкая, грязная субстанция, похожая на кофейную гущу. Она вернулась домой. В эту холодную, пропахшую плесенью коробку, где ее ждал матрас. Тонкий, желтоватый матрас, который лежал прямо на полу кухни, рядом с холодильником, издававшим звуки, похожие на предсмертные хрипы раненого животного.

Вив сбросила туфли. Дешевые, черные лодочки, купленные в распродажу. Они полетели, ударившись о боковину маленького, шаткого комода. Комод был сделан из ДСП, и Рэйф на днях кое-как починил его, прибив заднюю стенку гвоздями, которые торчали наружу.

Она выдохнула, и пар изо рта тут же растворился в холодном воздухе. И тут же вздрогнула.

В проеме кухни, словно вырезанный из тени, стоял Рэйф.

Он не двигался. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с выражением, которое Вив не могла расшифровать: смесь вины, вызова и какой-то нелепой, дурацкой надежды.

— Привет, — произнес он. Голос его был ровным, почти монотонным, и это было хуже, чем если бы он кричал. Он скрестил руки на груди. Это была поза, которую он принимал, когда пытался казаться большим и значительным, или когда он был взволнован.

Вив почувствовала, как по ее затылку поползли мурашки. Не от холода, а от этой неестественной тишины, которую он принес с собой.

— Ты чего такой странный? — спросила Вив. Она повесила ключи на кривой, пластиковый крючок, который Рэйф приклеил к стене на уровне ее глаз. Ключи висели, слегка наклонившись, словно готовые сорваться и упасть в любую секунду.

Рэйф медленно улыбнулся, и эта улыбка не дошла до его глаз, застыв на губах.

— У меня сюрприз.

Слово сюрприз прозвучало в этой тишине тяжело и липко. Вив мгновенно почувствовала, как по спине пробежал холодок. Сюрпризы Рэйфа всегда были либо нелепыми, либо требовали от нее эмоциональных усилий, на которые она сейчас была не способна.

— В тапки нагадил? — пробормотала Вив, проходя мимо него. Она не взглянула на его лицо, но чувствовала, как его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по ее спине.

Глаза закрывались сами собой, а усталость была такой густой, что казалось, она может ее потрогать. Ей нужно было тепло.

Вив зашла в ванную. Крошечная комната, где плитка была треснута в углу, а на швах проступала черная, жирная плесень. Она повернула кран. Трубы застонали. Сначала хлынула ледяная вода, затем, с шипящим звуком, похожим на змеиный, пошел пар. Вода была почти обжигающей, пахла ржавчиной и хлоркой.

Вивиан подставила под поток свои измученные, онемевшие руки. Кожа тут же покраснела, стала пятнистой. Она смотрела, как пар поднимается, окутывая ее лицо, и чувствовала, как напряжение медленно, микроскопически, отпускает ее. Это было ее единственное убежище. Маленький, горячий ожог, который должен был заглушить большую, холодную боль.

Рэйф последовал за ней. Парень заполнил собой узкий проем. Его плечо прижалось к косяку, сделанному из дешевого, полого дерева, и Вив почувствовала, как свет в ванной слегка померк. Присутствие было физическим весом, который давил на крошечное пространство, пахнущее сыростью и ее собственным, внезапно обострившимся, раздражением.

— Нет... — Его голос был слишком близко. — Да там ничего такого, на самом деле. Сюрприз вообще знаешь какой?

Вив не подняла взгляд. Она продолжала смотреть на воду, которая с шипением уходила в слив, образуя маленький, грязный водоворот. Она представляла, как ее собственная усталость и раздражение утекают туда же.

— Нет, — ответила она, слово было плоским и безжизненным.

Рэйф издал звук, похожий на самодовольное хмыканье.

— Я уговорил нашего тренера, Миллера. Знаешь, того, с плохой прической? Я убедил его, чтобы он снял тебя в короткометражке про наш футбольный клуб любителей. «Слава Северного Района», кажется, называется. Ты была бы судьей. Или черлидершей. Кем захочешь.

Ванная комната внезапно стала еще меньше.

Вивиан медленно повернулась. Это движение было обдуманным, почти механическим. Она схватила тонкое, застиранное полотенце, висящее на крючке — оно пахло сыростью и немного плесенью — и начала вытирать руки. Кожа на них была болезненно красной после горячей воды.

На ее лице появилась усмешка. Это был не признак веселья, а скорее гримаса, которую она примерила, чтобы скрыть, как сильно ее тошнит от этой ситуации. Усмешка растянулась, тонкая и острая, как лезвие бритвы.

— Круто... — Она протянула слово, заставляя его звучать как насмешка. Короткометражка про любительский футбол. Это был апофеоз их провинциального, убогого существования.

Рэйф, самодовольный и абсолютно слепой к ее сарказму, сиял. Он принял ее ответ за чистую монету.

— Да. Ну, если самый главный одобрит идею, — он имел в виду оператора, который, вероятно, был студентом-первокурсником, — то сделаем это совсем скоро. На следующей неделе, может быть. Ты станешь звездой, Вив.

Он смотрел на нее с гордостью, словно вручил ей золотой слиток, а не возможность постоять на холодном поле в форме, пахнущей потом, изображая судью в фильме, который никто никогда не увидит. И в этот момент Вивиан подумала: это был не сюрприз. Это была его попытка привязать ее к себе еще крепче, вплести ее в ткань своей жалкой, обыденной жизни, чтобы ей было еще сложнее сбежать.

Вивиан вошла в комнату Рэйфа, и это было похоже на то, как если бы кто-то, наконец, открыл дверь в чулан, где хранились все неловкие, пыльные тайны. Она знала, что ее ожидает — не потому, что Рэйф был предсказуем, а потому, что его нелепые попытки романтики всегда следовали одному и тому же, избитому сценарию, почерпнутому из дешевых подростковых фильмов.

Комната была погружена в полумрак, густой, липкий, как сироп, но это был не романтический мрак. Это был мрак, созданный для того, чтобы скрыть недостатки: пятна на ковре, горы грязного белья в углу, и, самое главное, неловкость самого Рэйфа.

По периметру, на шатком столе, заваленном учебниками по экономике и пустыми, липкими банками из-под «Маунтин Дью», стояли свечи. Их было много. Слишком много. Маленькие, белые, купленные в отделе «Все по 99 центов» — те самые, которые используют в подвальных церквях или на неудавшихся днях рождения. Они горели неровным, желтоватым, больным пламенем.

От них полз, не рассеиваясь, приторный, удушливый запах. Это был не запах романтики. Это был запах химического ожога, запах парафина, который был слишком дешев, чтобы быть честным, запах массового производства, который обещал искренность, но выдавал только головную боль и ощущение надвигающейся тошноты. Вивиан безошибочно идентифицировала его: запах безнадежности, разлитый по двадцать штук в упаковке.

Вивиан остановилась посреди этого вонючего, липкого театра. Она вдохнула этот воздух, который был одновременно слишком сладким и слишком пыльным, и почувствовала, как ее легкие сжимаются от отвращения.

И тогда она засмеялась.

Он не выражал веселья; он выражал признание его жалких усилий.

Рэйф, стоявший у двери, неловко улыбнулся. Его улыбка была слишком широкой, слишком поспешной, и она не доходила до глаз. Он был одет в чистую, но помятую рубашку, и выглядел так, будто только что вылез из-под пресса. Он поспешно закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты громко и окончательно.

— Это что? — Вивиан подошла к столу. В тонкой стеклянной вазе, которая, вероятно, тоже стоила доллар, стояли несколько роз. Они были слегка поникшими, с темными, почти бордовыми краями лепестков, которые выглядели так, словно их обморозило. Вив вынула одну из них, держа за стебель, и вновь изогнула губы в издевательской улыбке.

— Сюрприз, — пробормотал Рэйф. Он чувствовал, как пот начинает собираться на его ладонях.

— Ты типа пытаешься за мной ухаживать? — Вив прикусила кончик пальца, медленно, оценивающе, не отводя от него взгляда. Слово «ухаживать» в ее устах прозвучало как что-то нелепое. Смех вернулся, но теперь он был тихим, холодным.

— Ну...

— Думаешь, мы теперь вместе, раз я снизошла до того, чтобы сходить на твой дурацкий футбол, да? Свечи поставил... — Она обвела рукой комнату. В этом жесте не было ни грамма восхищения, только скука. — Ты, наверное, представлял, как я сейчас растрогаюсь, как в кино, да? Как в том дерьмовом ромкоме, который мы смотрели в прошлом году?

Выражение лица Рэйфа сменилось. Это было похоже на то, как если бы кто-то выдернул вилку из розетки. Свет надежды погас. Улыбка исчезла, оставив его лицо пустым. Он опустил глаза в пол. Это был его единственный выход.

Парень принялся рассматривать свои кроссовки. Старые, белые, с въевшейся грязью с поля. Он заметил, что на левом шнурке образовался узел, который он должен был развязать еще вчера. Он сосредоточился на этом узле. Этот грязный, обыденный узел был единственной вещью в комнате, которая не судила его.

— А где лепестки? — Раздался внезапный, небрежный вопрос от Вив.

— Какие лепестки? — Рэйф запнулся. Его голос был хриплым.

— Из роз. — Девушка подошла к кровати. Она рухнула на нее, небрежно, без всякого изящества, согнув руки в локтях. Она продолжала размахивать розой, как маятником. — Ну а ты как хотел? Здесь поедим, тут завалишь меня на кровать... — Она резко кинула цветок. Он шлепнулся о пол, прямо у кроссовок Рэйфа, и звук этот был неестественно громким в тишине, нарушаемой только потрескиванием фитилей. — И нападешь... — Вив откинулась на спину, прикрыв глаза. — Так?

— Да нет... — Рэйф помотал головой, неловко уставившись в пол. Он чувствовал, как жар от свечей поднимается к его лицу, но это был не жар страсти, а жар стыда.

Она поднялась с кровати. Медленно. В ее движениях была холодная, расчетливая грация. Она подошла вплотную к Рэйфу. Он почувствовал запах ее холодного парфюма, который совершенно не сочетался с запахом дешевого парафина.

Ее слова вырвались из ее рта не криком, а низким, отточенным шепотом, который проникал под кожу.

— Дур своих из универа будешь так клеить. Ты меня понял?

Она прошла мимо, едва задев его плечом. Этого легкого толчка было достаточно, чтобы вывести его из равновесия. Рэйф остался стоять посреди комнаты, не в силах пошевелиться, глядя на то, как догорают свечи. Пламя их начало дрожать, словно чувствуя сквозняк, который она оставила после себя.

Вив хлопнула дверью. Хлопок был не просто громким; он был окончательным. Он сотряс комнату, заставив пламя свечей на мгновение пригнуться, а затем снова подняться, чтобы продолжить свое бессмысленное горение.

Рэйф стоял в химическом, сладковатом тумане, который остался после нее. Он смотрел на розу, лежащую на полу, и на свои грязные кроссовки. Он чувствовал, как воск начинает плавиться и стекать по бокам свечей, образуя маленькие, белые лужицы.

Киара вышла из своей комнаты, привлеченная звуком, который был слишком громким, слишком резким для этого тихого часа.

Она остановилась в дверном проеме, наблюдая, как Рэйф, бледный и трясущийся, методично уничтожает остатки своего романтического театра. Он не просто задувал свечи; он хватал их по две-три штуки и с силой вдавливал фитили в расплавленный парафин, обжигая пальцы. Воздух был густым от дыма и запаха горящего воска, который теперь смешивался с едким запахом поражения. Рэйф вышвыривал розы — те самые, дешевые, уже начавшие вянуть, с которых осыпались лепестки цвета старой крови — прямо в окно, не заботясь о том, что они могут упасть на чью-то машину. Он был похож на ребенка, который разбил игрушку, потому что она не сделала его счастливым.

Киара, не сказав ни слова, прошла мимо него.

Она нашла Вивиан в их с Сарой комнате. Это была маленькая, душная коробка, пахнущая смесью старого лака для волос и пыли. Вивиан лежала на кровати, которую они делили с Сарой, скрестив ноги в грязных кроссовках на белоснежном, только что постиранном покрывале. Она слушала музыку в наушниках, и звук, просачивающийся из них — негромкий, но монотонный, как жужжание застрявшей мухи — был еще одним слоем раздражения в этом и без того перегруженном пространстве.

Киара остановилась перед кроватью. Она не кричала. Ей было слишком тяжело, слишком устало для криков. Последние несколько месяцев, проведенные с Вивиан, были похожи на медленное, постоянное кровотечение, которое наконец-то нужно было остановить, даже если это означало ампутацию.

Она смотрела на Вивиан, на ее невозмутимое, красивое лицо, за которым, как Киара теперь знала, не было ничего, кроме холодного, пустого пространства.

— Собирай свои вещи и вали отсюда, — тихо, почти шепотом произнесла Киара.

Вивиан выдернула один наушник, и ее глаза, светло-голубые, и совершенно пустые, встретились с глазами Киары. В них не было ни вины, ни сожаления, только скука и легкое, презрительное любопытство.

— Ну и пойду, — Вивиан поднялась с кровати, ее движение было слишком резким. Она стояла, выпятив подбородок. — Думаешь, мне пойти некуда?

— Мне все равно, — Киара не сдвинулась с места. Она смотрела на пятно грязи, которое Вивиан оставила на покрывале. — Так же, как и тебе на всех все равно.

Лицо Вивиан исказилось.

— Остановись... — прошипела Вивиан, но Киара уже повернулась к ней спиной, не желая больше видеть ее лицо.

Вивиан, не собрав ничего, кроме своего телефона, вылетела из комнаты. Дверь захлопнулась с такой силой, что по стенам пошла мелкая дрожь, а старый, плохо приклеенный плакат с видом на Гранд-Каньон, висевший над столом Сары, покосился еще больше.

Киара услышала, как Вивиан пересекает гостиную, и затем — финальный, оглушительный удар.

Киара, наконец, позволила себе крикнуть, но это был не крик ярости, а крик изнеможения, направленный в пустоту, в дверной проем, откуда только что исчезла Вивиан.

— Еще дверьми мне тут похлопай! — Голос ее сорвался, и она осталась стоять посреди душной комнаты, вдыхая запах пыли, дешевого парфюма и внезапно наступившей, тяжелой тишины. На покрывале оставалось грязное пятно, и Киара знала, что ей придется его отстирывать. Как и всегда.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Вивиан оплатила такси – старый, пропахший сигаретами «Форд», который еле дотянул до этого южного края Нью-Йорка. Это была не та часть города, что сверкала в рекламе; это был пригород, где дома стояли слишком близко друг к другу, где газон был всегда чуть более желтым, чем следовало, и где воздух в конце июля стоял плотный, как суп.

Дом матери.

Он выглядел точно так же, как в тот день, когда она впервые увидела его много лет назад – белый винил, покосившееся крыльцо и вечно засохший куст гортензии у входа. Этот дом был не просто адресом; он был памятником предательству, местом, куда мать сбежала, оставив позади Вив и ее отца, чтобы начать новую, свободную жизнь. Вивиан приезжала сюда каждое лето, на короткий, душный срок, и в те дни, полные подростковой тоски, она почему-то была безоговорочно влюблена в идею Нью-Йорка.

Она не стала звонить – дверной звонок всегда казался ей слишком громким и назойливым. Вместо этого она постучала дважды, коротким, неуверенным стуком, который в жаркой тишине показался ей до смешного нерешительным.

Дверь распахнулась резко, почти агрессивно.

На пороге стоял мужчина. Лет тридцати, может, чуть больше, с лицом, которое выглядело так, будто его только что разбудили посреди очень важного сна. Он был одет лишь в старое, выцветшее синее полотенце, обмотанное вокруг паха, и его грудь, густо покрытая темной, влажной дорожкой волос, блестела от пота. Он не смотрел на Вивиан; он смотрел сквозь нее, сосредоточенно грызя красное яблоко. Звук его жевания был влажным, хрустящим и до отвращения громким.

Он выплюнул кусочек кожуры на газон.

— Я слушаю, — произнес он, не прекращая пережевывать фрукт, и его глаза, маленькие и безразличные, наконец сфокусировались на ней.

— Мама дома? — спросила Вив, стараясь говорить ровно. Она изо всех сил пыталась не задерживать взгляд на полотенце, которое, казалось, держалось исключительно на силе воли.

Мужчина наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на тупое веселье.

— Чья?

— Твоя, — ответила Вивиан, и это слово прозвучало как выстрел. Она не стала ждать. Ей было двадцать один год, и она больше не собиралась стоять на этом проклятом крыльце, выпрашивая разрешение войти.

Она сделала шаг вперед, переступая порог. Ее плечо резко ударило мужчину по локтю. Это был не сильный толчок, но достаточный, чтобы нарушить его равновесие. Рука, державшая яблоко, расслабилась.

Идеально красное, глянцевое яблоко выскользнуло, ударилось о деревянный пол крыльца с глухим стуком и покатилось вниз по двум ступеням, остановившись только в сухой, жухлой траве.

— Эй, ты куда?! — крикнул мужчина, его голос внезапно стал высоким и возмущенным. Он смотрел на яблоко, а потом на Вивиан, и в его взгляде читалась чистая, незамутненная злоба.

Но Вивиан уже была внутри.

Воздух в доме был тяжелым, пропитанным запахом старого ковра, дешевого чистящего средства и чего-то еще – запаха чужого, застоявшегося пота. Она двигалась по чистой, старой памяти: мимо гостиной, где на стене все еще висела та ужасная картина с парусником, которая пропахла сигарами, направо, в узкий коридор.

Она шла к своей двери.

Двери, которую мать много лет назад, в приступе необъяснимой сентиментальности, покрасила в ярко-розовый цвет, цвет Барби. Вивиан знала, что за этой дверью, даже если мать и убрала оттуда все, все еще витают призраки ее детства: пыльный запах пластиковых кукол, свернутых в коробки, и коллекция фигурок супергероев, которые когда-то обещали ей, что в этом мире есть справедливость и порядок.

— Ты кто такая, слышишь? — Мужчина, которого, как Вивиан смутно помнила, звали Дэвид, схватил ее за руку. Его пальцы были горячими и липкими, а хватка — неожиданно сильной. Он пах дешевым одеколоном, смешанным с запахом пота и остатками яблочного сока.

— Да отвали ты, — прошипела Вивиан. Она не думала, она реагировала. Ее сумка, тяжелая, набитая всяким хламом вроде полупустой бутылки воды и дешевой косметики, стала оружием. Она ударила Дэвида по торсу, прямо в мягкий бок, где заканчивались ребра. Удар был не сильным, но достаточным, чтобы заставить его ослабить хватку.

— Это что? — Вив оттолкнула его и распахнула дверь.

Комната.

Комната была пуста.

Абсолютно. Голые стены, покрытые тускло-желтыми обоями, которые она ненавидела с двенадцати лет. Пол, покрытый дешевым ламинатом, который теперь выглядел обнаженным и холодным.

Там, где раньше стоял ее книжный шкаф — тот самый, с отколотым углом, который она пыталась скрыть плакатом с Готэмом, — теперь была лишь более чистая, прямоугольная тень на стене. Никаких следов постеров, никаких приклеенных скотчем фотографий, никаких выцветших очертаний, оставленных годами стоявшим шкафом. Куклы Барби, которые она так старательно собирала, фигурки супергероев, которые она расставляла на полках, книги, которые она читала до дыр, — все исчезло. Даже кровать, ее старая, скрипучая кровать с одеялом, на котором был изображен Микки Маус, была убрана.

Это было не похоже на ремонт. Это было похоже на эксгумацию.

— Что происходит? — Голос Вивиан дрогнул, и она почувствовала, как к горлу подкатывает паника. Она оглядывала каждый угол, ища хоть какой-то знакомый след, но находила только чистоту, которая казалась оскорбительной. — Это моя комната... Мам!

— Я не понял, ты чего разоралась? — Дэвид, который успел натянуть широкие, мешковатые спортивные шорты, вновь появился в дверном проеме. Он потирал бок, куда пришелся удар сумки, и выглядел теперь не столько угрожающе, сколько раздраженно. — Эрика, посмотри, кто это.

Из соседней комнаты, откуда доносился приглушенный звук новостей, вышла женщина.

Эрика. Мать.

Она была статной, с идеально уложенным каре того же яркого, почти платинового блонда, что и у Вивиан, но на ней он смотрелся дорого, а на Вив — просто как цвет волос. Они были похожи до жуткой степени, как две версии одной и той же статуи, но одна была отполирована, а другая — слегка побита жизнью. Эрика была одета в легкий, струящийся халат, который доставал до пола и выглядел так, будто стоил больше, чем вся одежда Вивиан.

Она подошла к Дэвиду, обняла его со спины и нежно положила голову ему на плечо, словно демонстрируя: вот моя жизнь, вот мой выбор.

— Ааа... Это моя дочь, — произнесла Эрика, и в ее голосе не было ни тени радости или удивления, только легкое, скучающее признание факта. Она посмотрела на Вив, и ее глаза были такими же холодными и ясными, как летнее небо. — Чего пришла?

— Где все? Что происходит? — Вивиан указала на пустую комнату, чувствуя себя глупо, словно указывала на что-то невидимое.

— Ремонт, — пожала плечами Эрика, и это движение было таким же небрежным, как если бы она говорила о погоде. — Мы решили сделать здесь кабинет.

— А ты у меня спросила? — Вивиан почувствовала, как внутри нее что-то лопнуло.

Эрика вздохнула, словно Вив была невероятно утомительной проблемой.

— Дорогая, ты когда уходила от меня, сказала что ты взрослая и самостоятельная, будешь жить с отцом и я тебя не устраиваю как мать. Ты была очень убедительна. Мне казалось, ты больше не нуждаешься в этой комнате.

— Где мои вещи? — повторила Вив, игнорируя болезненный укол старых обид. Сейчас ее волновали не чувства, а материальное доказательство того, что она здесь была.

— Я не знаю. Дэвид куда-то убирал... — Эрика отклеилась от Дэвида и посмотрела по сторонам, словно ожидая, что вещи сами появятся из воздуха. — А тебе прямо сейчас надо? Ну, в смысле, ты за вещами только?

— Я здесь живу, — злостно произнесла Вивиан, и это была ложь, но она звучала как последнее, отчаянное требование.

Эрика улыбнулась той снисходительной, пустой улыбкой, которую Вив знала с детства.

— Ааа... Ну, отлично. Вот, кухня тогда в твоем распоряжении.

Это была последняя капля. Предложение кухни, словно она была не дочерью, а прислугой или незваной гостьей, которую терпят из вежливости. Вивиан рванула с места.

Она оттолкнула Дэвида, который стоял слишком близко к косяку. Он не ожидал этого, его руки были расслаблены. Мужчина полетел назад, его удивленный вскрик оборвался резким, сухим стуком — затылок ударился о деревянный косяк двери. Он осел на пол, держась за голову, его лицо исказилось от боли и недоумения.

Вивиан не остановилась, чтобы посмотреть. Она пронеслась мимо матери, которая только что открыла рот, чтобы что-то сказать, и побежала дальше, вглубь дома, не зная, куда именно, но зная, что ей нужно уйти от этого белого, стерильного, лживого пространства.