кровь Блэков

Доченька, меня не было совсем немного, но ты успела натворить дел. Я тебя такому не учила.

На первых же строчках Эбигейл забыла как дышать. Этот отвратительно-калиграфический почерк, эти буквы, пляшущие перед глазами. И слова, бьющие глубже и сильнее, чем что-либо ещё. Достающие не просто до органов, до чего-то особенно страшного.

Я не скажу, что скучала, но мне было бы приятно, если бы ты оставила мою спальню нетронутой в дань памяти. Но она оказалась сожжённой.

– Невозможно, — словно в бреду зашептала Эбигейл, сжимая пергамент до хруста.

Через кровавые следы плохо угадывались чернила и слова, но свет палочки позволял всё разглядеть. Или додумать.

Я разочарована твоим поведением. Помогла Блэку, ещё и сама сбежала. Ты знаешь, мы не бежим, доченька.

Эбигейл чувствовала, как паника накатывала на неё огромной волной. Медленной, но слишком большой, чтобы выдержать.

Её
Мать
Мертва

Кто бы не писал это письмо, это не может быть таже женщина, что лежала на дне глубокой ямы во дворе дома. Это не таже женщина, из груди которой торчала стрела. Смерть не может просто закрыть глаза на такое.

Любые действия имеют последствия. Я всё никак не могла выбрать какую часть тела Инесс отправить тебе, а этот уродливый ворон отказывался брать в клюв её палец, поэтому сегодня нет подарков. Но скоро Рождество и я не хочу оставлять свою единственную дочурку без сюрприза.

Губы Эбигейл задрожали. Она на миг почувствовала себя Олли и Сидни, но вместо Фобоса за окном висела голова милой Инесс. Невинной, совсем молодой и трудолюбивой. От запаха крови, который источал пергамент, замутило.

С любовью, мама.

Вот так Аделина Грин-де-Вальд объявила дочери о своём воскрешении.

• • •

Всю ночь Эбигейл не спала. Её мучали мысли и страхи. Она читала и читала письмо, пока буквы не врезались в сетчатку, а пергамент не полыхнул белым пламенем в руках. Настоящий, животный ужас впервые за долгое время поразил Блэк и сделать это мог только один человек. Девушка боялась за своих воронов, про которых теперь Аделина точно узнала. Эбигейл отправляла Фобоса к Инесс, доброй десятилетней сироте, оставшейся в доме для того, чтобы присматривать за хозяйством. Но когда ворон прилетел, девочка была уже мертва или хрипела в предсмертной агонии. Инесс не сделала абсолютно ничего плохого, она всегда добросовестно выполняла свои обязанности с раннего возраста, когда её мать умерла от болезни. Инесс не заслуживала смерти, особенно такой ужасной. Особенно от руки матери Эбигейл.

Блэк понимала, что Фобос остался в порядке только потому что Аделина хотела передать послание именно через него. Потерять ворона было равнозначно потерять часть души и Эбигейл с трудом представляла своё состояние после этого.

На смену переживаниям об Инесс пришло непонимание. Эбигейл самолично в двенадцать лет добрые шесть часов закапывала тело мёртвой матери, а после упала на её могилу без сил. Но с каждой горсткой засыпанной земли становилось легче, ведь серое лицо Аделины Грин-де-Вальд пропадало под червями и грязью. Но сомнений не было, никто не мог повторить этот почерк и эти манеры. Никто не мог быть настолько же отвратителен для Эбигейл.

Под самое утро девушку начало трясти. Сириус сейчас находился в одном из домов Аделины и не знал о её воскрешении. А если и узнал, то наверняка от её лично, а после такой встречи живыми не бывают. В отличии от Эбигейл, спрятанной в Хогвартсе, Сириуса некому было защитить и это било по девушке не хуже смерти Инесс. Она несколько раз прорывалась написать отцу, но воронов было до боли жалко. Хотелось побыстрее собрать их всех в спальне и не выпускать в мир, по которому теперь ходит настоящий убийца, в отличии от Блэка.

Соседки так и не появились. Теперь проблемы с ними казались слишком мизерными. С трудом отлепив себя от кровати, Эбигейл не решилась выпускать Фобоса в окно. Она опасалась мать и МакГонагалл в разной степени, ведь только одна из них могла свернуть крылья и вырвать клюв невиновным птицам, поэтому, решив позвать после обеда всех воронов в школу или хотя бы близ её, девушка накормила Фобоса. Она привела себя порядок и направилась на завтрак, хотя всё, что сейчас хотелось Блэк – проблеваться и проснуться по-настоящему. Ведь всё, что произошло ночью больше походило на кошмар.

Спустившись в Большой Зал, Эбигейл не стала повторять своих ошибок и, сразу же найдя глазами близнецов Уизли, села как можно дальше от них. Ей было в край плохо от новости про матерь и даже на малость колкий разговор не было сил. Однако у парней были другие планы:

– Не знал, что так бывает, но сегодня ты выглядишь ещё злее, чем обычно, — бесцеремонно подвинув в сторону девушку, сидевшую с права от Эбигейл, Фред уселся на её место и поставил перед собой тарелку, набитую тостами с джемом.

– Может, она просто выспалась, — улыбнулся брату Джордж, нашедший (отвоевавший в неравном бою) место слева.

– О да, здоровый сон на всех по разному влияет, — скопировал улыбку Фред.

Эбигейл вознесла глаза наверх в немой молитве отвадить этих двоих от неё. Иначе она убьет их прямо здесь.

– Ты хоть знаешь, какой вчера шум навели твои соседки, — поднял брови Джордж.

Блэк оторвалась от своих раскаяний и повернулась к парню. Она ожидала, что Сидни и Олли начнут спектакль с утра, но, видимо, они не собирались ждать, пока спадёт запал.

– Бегали по всей гостиной с криками.

Но Эбигейл ничего не слышала.

– Разбудили абсолютно всех.

– И почему же? — похлопала глазами Блэк, переводя взгляд с одного близнеца на другого.

– Они говорили, что ты анимаг ворона и вожак целой стаи уродливых птиц без половины головы, — пожал плечами Фред.

– Были и те, кто поверил в это, — закивал Джордж, — а потом они побежали к МакГонагалл с воплями, что ты высосешь их мозги ночью.

От этой истории Эбигейл слабо улыбнулась. Она, разумеется, знала, что её соседки порой разносили бредовые сплетни про неё, но чтоб настолько...настолько нелепо, что аж смешно.

– Ну вот, улыбка тебе идёт больше, Блэк.

Девушка удивлённо подняла глаза на Фреда. Тот выглядел как обычно – выдернутая из под кровати рубашка, мятая в неожиданных местах, развязанный галстук, потрёпанные брюки, взлохмаченные волосы. На фоне выглаженной одежды Эбигейл и её аккуратных волос он смотрелся словно соседский оборванец. Два оборванца, если быть точнее.

– Значит, это неправда? — нахмурилась Блэк.

– Отчасти, — уклончиво ответил Фред.

– Они и правда покричали, но малость, — отвёл глаза Джордж, — хотя кто их знает. Может, мы просто недостаточно услышали.

– В любом случае, теперь проблем у тебя будет больше.

Фред даже не подозревал, насколько его слова были верными. Эбигейл отпила ягодный сок. Олли и Сидни могут подождать, выговор МакГонагалл не так страшен, когда за тобой охотится психически нездоровая мать.

Первым уроком была ЗОТИ. С этим предметом у Эбигейл сразу сложились малоприятные отношения, ведь он каждый раз напоминал другим ученикам про её боггарт. И ей тоже. Ещё причиной был Ремус Люпин – когда Блэк встречалась с ним взглядом, в глазах напротив проскальзывала странная настольгия. Эбигейл не знала, на кого из родителей была похожа больше всего, но надеялась, что Люпин не видит перед собой Аделину.

– Вы гляньте, в каком тряпье он ходит! Хуже, чем наш бывший домовой эльф, — специально громким шёпотом восклицал Малфой, когда профессор шагал мимо.

Люпин не обращал на это внимание, зато Эбигейл не скрывая кривилась от слов Драко. Она мало что знала о друге детства отца, но подобное отношение к нему было незаслуженно – профессор всеми силами старался заинтересовать в своём предмете даже откровенных бездарей, подготавливая к каждому уроку что-то новое. После очередной неуместной шутки Драко в сторону Люпина, Блэк не удержалась и обернулась к парню. Её уставший от бессонной ночи взгляд, пропитанный ненавистью, врезался в Малфлоя, словно ледник.

– Тебе чего, дочь убийцы? — прошипел парень, чувствую, как по рукам бегут холодные мурашки.

– Рот закрой, иначе там удивительным образом появятся черви, — не утруждая себя тем, чтобы говорить тише обычного, ответила Эбигейл и повернулась обратно.

Профессор Люпин внимательно следил за ней своими тёмные глазами, при этом не отвлекаясь от темы урока. Драко ещё что-то шипел в ярости позади, но Блэк прекрасно умела игнорировать назойливые источники звука.

После уроков, ближе к ужину, в коридое Эбигейл поймала МакГонагалл. Она величественно возвышалась над девушкой, когда сказала пройти с ней в кабинет директора.

– Это было не совсем разумно, мисс Блэк, — заговорила профессор, как только они вдвоём зашли внутрь. Альбус Дамблдор сидел в своём кресле перед множеством бумаг. Он ждал гостей, — для любых домашних птиц в школе есть совятня.

– А я думала, что совятня для сов, — отводя взгляд на ряды портретов на стене, ответила Эбигейл.

– Для них в особенности, — прищурилась Минерва, — но вашим воронам не место в спальной комнате.

– Они сидят в клетке, — пожала плечами Блэк, — и никому не мешают.

– Ваши соседки считают иначе, — наконец подал голос директор, — можете рассказать, что случилось этой ночью?

Эбигейл обратила взгляд на Дамблдора. Его голос словно стал мягче, чем в день их первой встречи, глаза бегали по уставшему лицу девушки, руки покоились на подлокотниках кресла. Он был так расслаблен в отличии от МакГонагалл, чья спина была натянута не хуже струны.

– Мой ворон вернулся с очень важным письмом, — ответила Эбигейл, — Сидни и Олли начали обвинять меня и мою птицу. Беспричинно.

– Сами девушки рассказали, что у вашего ворона был, — профессор МакГонагалл запнулась, подбирая слова, — ужасный вид. Они сильно перепугались.

– Я не сужу по внешности, — усмехнулась Блэк.

– Так или иначе, у вас же несколько птиц, верно?

– Да, директор, — без замедлений кивнула Эбигейл.

Учителя переглянулись. Девушка снова принялась рассматривать портреты, которые также изучали её в ответ.

– Сколько именно, мисс Блэк?

– Семь, — серые глаза Эбигейл впились в Дамблдора.

– У вас семь воронов? — ахнула МакГонагалл.

Блэк пожала плечами. Все семеро птиц сами прилетели к ней за помощью или она нашла их в ужасном состоянии, как Фобоса. Она помогла им когда-то, поэтому теперь они служат ей. Если бы однажды они захотели покинуть её, она бы отпустила их.

– И вы собираетесь держать их всех в спальне? — поднял брови Альбус.

Ещё вчера она бы ответила «нет», ведь вороны никогда не были физически привязаны к ней. Они летали где захотят, делали, что сами желали, пока у Эбигейл не появлялась в них потребность. Они словно слуги, появляющиеся по её зову, но она никогда не держала их возле себя, ведь и так ощущала духовную связь. Сначала боялась матери, потом просто поняла, что свобода – это самая большая ценность в жизни. Исключением был только Деймос, никогда не улетавший далеко и появляющийся быстрее остальных.

Но теперь все семеро были в опасности и однозначного ответа у Блэк не было.

– Вы же не серьёзно, мисс Блэк? — голос МакГонагалл дрогнул от возмущения.

– В спальню их поместить было бы...затруднительно, — повела плечом девушка. Больше ничего сказать она не могла.

– Итак, — Дамблдор как-то значительно кашлянул и поправил очки, — ваших соседок мы переселим в другую комнату. Кому бы мы не предложили жить с вами, мисс Блэк, все со слезами отказываются, особенно после случившегося. Ещё одни ночные истерики нам не нужны, так что комната ваша. Но это только временно, не радуйтесь слишком явно.

Но Эбигейл не смогла сдержать слабую улыбку. С её плеч тихонько упал небольшой грузик. Какое-никакое, а облегчение.

– Профессор, спасибо за помощь, но теперь я бы хотел поговорить с нашей юной любительницей птиц на едине.

От улыбки Блэк не осталось и тени. МакГонагалл кивнула и, бросив на девушку нехороший взгляд, вышла из кабинета. Дамблдор поднялся со своего места и подошёл к высокому цветку в углу.

– Надеюсь, ваши вороны не превратят комнату в огромное гнездо, — поглаживая широкие листья растения, начал директор, — мы многим жертвуем ради вас.

В гробу я видала такую жертву, – вздохнула про себя Эбигейл, но ответила только:
– Они воспитанные.

– Это хорошо, — улыбнулся мужчина.

Его голос мягко расплывался по кабинету.

Блэк вдруг поймала себя на странном желании рассказать директору про мать, но тут же отдëрнула его. Про странности Аделины Грин-де-Вальд знало лишь три человека, не считая Эбигейл. Первый был мёртв, второй в бегах, третий стоял и гладил листья цветка. Как будто выбор был очевиден, ведь справиться с этой женщиной в одиночку нет и шанса, но что-то неприятное давило на Блэк – сомнение. Доверять Дамблдору? Верить ли ему настолько, чтобы поведать все тайны семьи, ведь иначе в этом не разобраться.

– Что-то ещё, профессор? — подняла брови Эбигейл.

– Мне показалось, тебя что-то тревожит, — улыбнулся Альбус. Он повернулся к ней полубоком и светлые глаза из под очков сверкнули пониманием.

– Ничего такого, — прищурилась девушка.

– Тогда, — Дамблдор отвернулся, — ступай, там уже вовсю начался ужин. Но знай, Эбигейл Блэк, я верю в тебя.

– Это дорого, профессор — в голосе девушки сочился неприкрытый сарказм.

Цена веры высока. Иногда настолько, что умереть легче, чем заплатить её. Покидала кабинет директора Эбигейл со странным чувством.

• • •

Приближался Хэллоуин и замок начинали обильно украшать. Вместе с тем гостиные шумели от восторженных детей, которые никак не могли дождаться выходных, чтобы пойти в Хогсмид за хэлоунскими сладостями. Эбигейл эту жажду праздника не разделяла – всё свободное время она проводила в библиотеке в поисках хоть какой-то информации про воскрешение. Не бывает живых мёртвых – она прекрасно выучила этот урок от матери, которая сама же и восстала из под земли.

Дела с Гарри так и не решились, однако явной проблемы не было. Изучив Хогвартс достаточно, Эбигейл вынесла вердикт, что в настоящей опасности сейчас она сама, а значит самое время побеспокоиться о собственной голове. Быть телохранителем ей не нравится, но быть мёртвым телохранителем – ещё больше.

Однако в стеллажах Хогвартса не нашлось подходящей книги. Все они уходили слишком далеко от истины, виляли вокруг темы, но никогда не несли ответа на вопрос. Настоящее решение хранилось в запретной секции и с каждым днём Блэк поглядывала туда всё чаще. Каким образом её мать осталась жива? И точно ли это она?

Вторую версию пришлось сразу отогнать – повторить этот почерк, эти слова, хорошо запомнившиеся девушкой, просто некому. Мало кто знал об Аделины после её выпуска, не все даже догадываются, что Эбигейл её дочь, ещё и от Блэка. Первый же вопрос мучил её каждую секунду. Крестраж, филосовский камень, иное заклинание? Что могло поднять её мать из под земли?

После переселения Олли и Сидни, Эбигейл срочно позвала всех своих воронов. Убрала лишние кровати, а освободившееся место преобразовала для птиц. На это ушла почти вся ночь, зато теперь все семеро воронов встречали с ней утро и кормились с её руки. Раз в день она выпускала их на улицу, но не разрешала далеко улетать, позже наблюдая за ними со двора школы – гордые, местами пугающие вороны сидели на крышах башен Хогвартса, приковывая к себе внимание учеников.

Лишь одную ворону, худую и довольно взрослую, она отпустила на целых три дня с письмом. Лимос должна была передать Сириусу Блэку новость про Аделину, предупредить об опасности и сообщить, что с Гарри всё в порядке. Последнее Эбигейл написала, чтобы дать понять, что она до сих пор помнит про цель отца. Если он хочет встретиться с Гарри, рассказать правду, защитить и стать ему опекуном, а позже найти и убить Петтигрю, то Эбигейл сделает всё, что от неё требуется. Даже если она сама желает хотя бы немного отцовской любви.

В ожидании ответа на письмо приходилось сражаться с паникой, беспокойством о вороне и отце, искать ответы среди миллионов книг и при этом умудряться избегать близнецов. Эти приклеились намертво – стоило им заметить вблизи Блэк, как они набегали с вопросами и хитрыми улыбками.

Невыносимые.

Даже в библиотеке спрятаться от них становилось сложнее. Сначало это работало – умные места, как оказалось, не притягивали Уизли так же сильно, как остальные тайны Хогвартса. Но со временем волшебство книг пропало и близнецы умудрялись целых пять минут находиться среди стеллажей, что вполне хватало, чтобы найти и доканать юную Блэк. К радости девушки, на шестой минуте этим двоим уже хотелось что-нибудь взорвать – в последний раз это были чьи-то светлые волосы, загоревшиеся не хуже заклинания Инсендио.

Как только начался сезон похода в Хогсмид, шкафы с опасными вещами близнецов начали пополняться, что несло ничего хорошего для школы. Однако были и плюсы – большую часть дня в Хогвартсе почти никого не было, библиотека наполнялась приятной пустотой, в коридорах изредка проходило два-три человека. Эбигейл наконец смогла рассмотреть красоту школы – без людей. А вот Гарри зачах, словно ромашка, был уныл и грустным весь день, хоть и пытался этого не показывать, особенно при Блэк. Когда под вечер в школу набегали ученики, а Гермиона и Рон приносили сладости другу, настроение Поттера поднималось лишь слегка. Наоброт, он всё больше чувствовал себя одиноким, а упущенное веселье висело где-то над ним, напоминая, что он вряд ли когда-то сможет посетить Хогсмид. Точно не в этом году.

Зато Эбигейл заметила, что за это время Гарри сблизился с профессором Люпином. Они мило болтали и, кжется, делились чем-то важным. Поттер и не подозревает, насколько Ремусу важен любой разговор с сыном его мёртвого друга, ведь он – живое и последнее напоминание о нём. Поттер не знает, а вот Эбигейл, чей отец стал напоминание не только дружбы, но и вечной боли, прекрасно догадывается, как же мучительно даже просто смотреть на детей своих бывших друзей, с кем ты провёл всю молодость, кто поддерживал тебя тогда, когда рядом больше никого не было. Вот чьи счастливые моменты по-настоящему остались только воспоминанием.

Вечером был долгий пир. Эбигейл пришлось идти на него только потому, что она забыла про обед, засидевшись за очередной книгой, а организм отчаянно требовал еды для дальнейшей работы. Девушка слишком быстро съела пару картофель, запила соком и уже собиралась встать с места, чтобы продолжить свои (пока безуспешные) поиски любой информации про воскрешение, как с обеих сторон уселись Уизли.

– Кажется, минуту назад вы сидели на другом краю стола, — прищурилась Эбигейл.

– Там оказалось скучно без тебя, — усмехнулся Фред.

Блэк не была рада новой компании, её ждали старинные книги и древние очерки. Плюс испорченные зрение и желудок, потрёпанные нервы и бессонница – но это всё привычное, напоминающее о доме, когда в нём ещё жила Аделина. А вот странная забота близнецов была в новинку:

Джордж отцепил ножом со своей вилки куринную котлету и бросил её в пустую тарелку Эбигейл.

– День рождение Ансворт совсем скоро, ты же приняла решение? — подмигнул Джордж.

– Да, сразу же, — закатила глаза девушка, наблюдая, как ей в тарелку, благодаря Фреду, падают две помидорки, — что вы делаете?

– Пытаемся откормить тебя, чтобы ты больше не смогла убегать от нас, — улыбнулся парень.

Эбигейл уже придумала ответ, но не успела открыть рот, как сказанное ранее Джорджом наконец дошло до неё. Она резко повернулась к нему и шея, затекшая от долгого нахождения над книгами, характерно хрустнула.

– Чьë день рождение?

– Прошло не так много времени, но ты уже всё забыла? — округлил глаза Джордж.

– Мы так старались выбить тебе приглашение, а ты, — театрально вздохнул Фред.

– От ваших вздохов никакого толка, — цокнула Эбигейл. Она посмотрела на свою тарелку и всё же наколола вилкой одну помидоринку, — вы раньше не говорили, что фамилия Крейла – Ансворт.

Близнецы за её спиной переглянулись и пожали плечами.

– А это важно? — с сомнением спросил Джордж.

– Немного, — качнула головой Блэк, — говорите, один близнец на Пуффендуе, а второй...?

– Гриффиндор, конечно, иначе мы бы не познакомились.

– А на каком факультете были их родители?

Уизли одновременно подняли брови и со стороны это выглядело очень даже комично.

– Крейл с Риком тоже симпотяжки, не обязательно засматриваться на их отца, — прищурился Фред.

Эбигейл повернулась к парню, доедая котлету, с таким лицом, которое может быть только у посетителя кафе, услышавшего от бармена самую глупую шутку в жизни.

– Мать училась на Слизерине, а отец не из Англии, — вдруг ответил Джордж и Блэк обернулась. Сказанное парнем знатно удивило и даже обрадовало её, что она, сама того не заметив, подвинулась к Джорджу ближе.

Видимо, малая эмоция всё же проскользнула на её лице, потому что близнецы заметили заинтересованность Блэк.

– В следующий раз мы учтём...
–...что тебя интересуют вечеринки стариков.

Но Эбигейл уже решила для себя, что навестить Ансворт в их день рождения она должна.

С трудом выбравшись из цепких лап Уизли, девушка, задержавшись дольше, чем планировала, поспешила в гостиную Гриффиндора. Но продолжить портить себе здоровье и копаться в пергаменте и пыльной бумаге Эбигейл не суждено: в коридоре, который упирался в портрет Полной Дамы, обнаружилось столпотворение. Блэк нахмурилась, увидев плотную стену из чужих спин перед собой.

– Почему никто не проходит? — разнёсся громкий голос Рона позади и Блэк с удивлением заметила, что Золотая троица успела её догнать.

– Пропустите, пожалуйста, — донёсся голос Перси раньше, чем показалась его рыжая голова.

Иногда Эбигейл казалось, что она сплошь окружена Уизли. Староста важно протиснулся вперёд:

– Почему задержка? Не могли же вы все забыть пароль? Позвольте, я староста... — ученики не хотели расступаться и Перси приходилось очищать себе путь локтями. Когда он добрался до портрета, Эбигейл удивило резкое молчание с его стороны, а затем: — Кто-нибудь, позовите Дамблдора! Скорее!

– Что случилось? — рыжая девушка рядом встала на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть.

В этой девушке Блэк узнала Джинни – повсюду Уизли. С первых рядов этого спектакля пошёл шёпот и Эбигейл услышала свою фамилию. Закрались очень плохие мысли, но продвигаться вперёд она не решилась. С её места было бы удобнее скрыться, чем в эпицентре.

Через минуту пришёл Дамблдор, за ним шагал какой-то второкурсник и сытые близнецы, только сейчас вышедшие из Большого Зала – и то на шум. Перед директором ученики всë же расходились в стороны, освобождая путь. Этим «коридором» воспользовались Фред и Джордж, падкие на всякое зрелище. Проходя мимо Эбигейл, они оба заметили её и им понадобилось всего секунда, чтобы схватить девушку за обе руки и утащить с собой.

– Эй! — возмутилась Блэк, вырывая запястья. Но бежать было поздно, близнецы по обе стороны и толпа несла её вслед за Дамблдором, прямо к проходу в гостиную.

Уизли только одновременно присвистнули, когда добрались до места происшествия. Эбигейл же предпочла хранить молчание.

Полная Дама исчезла с портрета, изрезанного так жестоко, что пол усеяли ошмётки холста; большие куски были начисто оторваны.
Дамблдор глянул на изуродованную картину, сильно помрачнел, и обернулся, встретившись взглядом с подоспевшими профессором МакГонаголл, Люпином и Снейпом.

– Нужно её найти. Профессор МакГонагалл, пожалуйста, немедленно отыщите мистера Филча и попросите его обыскать все картины замка, — приказал директор.

Эбигейл отошла на несколько шагов назад, наблюдая за стороны. Оторванный кусок холста прилип к неё ботинку и она не сразу смогла отцепить его. Пока Дамблдор расспрашивал Дрюзга, девушка уже поняла, кто это сделал. Но зачем? И вернулась ли Лимос?

– ...Кричала ужасно. Бедняжка... — Дрюзг рассказывал с явным задорством. Его это веселило, как и любое событие.

Эбигейл была достаточно близко, чтобы всё слышать и видеть.

– Она сказала, кто это сделал?

– О да. Понимаете, он жутко разозлился, когда она его не пропустила. Ужасный у него нрав, у этого Сириуса Блэка.

В воздухе повисло напряжение и больше всего его ощутила Эбигейл – все, кто был в коридоре, обернулись на неё. Кто-то отшатнулся на добрый метр, кто-то не скупился на самый театральный вздох. Кто-то был близнецами Уизли, которые снова присвистнули и переглянулись.

Все видели в Эбигейл всё больше и больше опасного, а сама девушка не могла перестать думать о своём вороне, который, возможно, уже погиб.

И об отце, явившегося в Хогвартс.