XXI
Примечание: события от лица Сульфуса в начале главы являются флешбеком и хронологически связаны с главами VIII и XI. Часть 1.
Несколькими месяцами ранее
Селена не спеша плывет по коридорам Золотой Школы, изящно придерживая подол длинного белого платья. Довольно ухмыляется, вспоминая произошедший пару часов назад казус, и с трепетом касается каждого гобелена, вывешенного на стенах.
Пахнет ностальгией.
Прошли почти сутки с того момента, как они встретились у врат Серного города и, обсудив некоторые детали, решили позабавиться в мире смертных. Сульфус, как истинный джентльмен, слово своё сдержал, устроив полноценную экскурсию по своим любимым местам, а после провёл и в школу.
В некоторых аспектах она все-таки была сентиментальной: обожала вспоминать минувшую юность и возвращаться к ней.
— Мне кажется, это платье меня все-таки полнит, — кривится, осматривая себя с разных сторон.
Парень, шедший за ней по пятам, закатывает глаза и громко цокает.
— Ты ведь сама его захотела. Именно это и никакое другое, — мрачно шипит, не сдерживая скопившееся негодование. — Заставила меня раздеть чью-ту невесту, чтобы только заполучить блядский кусок ткани.
— Ой, да брось. Зато эту свадьбу смертные надолго запомнят. Было забавно, — Селена злобно смеётся прямо в голос, совершенно не заботясь о том, что их кто-то может услышать. — Но ещё смешнее им будет, если через девять месяцев у новоиспеченной семейной четы родится маленький дьявол.
Сульфус брезгливо морщится.
— Я её не трахал.
— Зря, она вроде ничего. Смазливое личико, — пожимает плечами, разглаживая складки на платье. — У тебя были все шансы успеть, учитывая, что жениха я брала на себя.
Он бросил в ее сторону полный снисходительности взгляд, ловя себя на мысли, что всё это довольно банально. С ней всегда было всё слишком скучно, просто и предсказуемо. Да и в страшного для людей монстра наигрался ещё пять вспышек назад. Ничего интересного, ведь они слишком слабы, чтобы дать отпор. Минутное удовлетворение определенно не стоило всей возни.
Селена же рассуждала с точностью наоборот. Единственное, что было способно возродить в ней хоть какие-то эмоции — это мелкие пакости, несущие за собой хаос в чужую жизнь, что и так проносится по щелчку пальцев.
У всех, как говорится, свои фетиши.
Поэтому, когда во время последней прогулки подруга заприметила чьё-то торжество, захотела немедля вмешаться. Сначала осторожно подошла ближе, изучая обстановку и раздумывая над дальнейшей целью, а потом сразу же сгенерировала план. Не самый гениальный и удачный, но спорить желания не оказалось.
Свадьба была по расчёту, поэтому, если смотреть под определенным углом, ничего аморального они и не совершили. Невеста гналась за деньгами, не питая к будущему супругу никаких чувств, кроме самых низменных. Соблазнить её и вытащить из треклятого платья было просто. Даже без всяких дьявольских уловок.
Селена, забавляющаяся с женихом неподалеку, в нужный момент оказалась рядом и с победоносной улыбкой свою добычу выцепила. Он сам последовал за ней через минуту с явным облегчением.
Что там произошло с непутёвой невестой дальше их абсолютно не интересовало. Возбуждённая, неудовлетворённая, с размазанным макияжем и в одном нижнем белье — так и осталась дожидаться, пока вожделенный незнакомец вернётся. Не дождалась. И как только потом объясняла жениху свой внешний вид?.. До церемонии оставалось меньше часа.
— Не люблю рыжих. Не в моём вкусе, — раздражённо бормочет, попутно размышляя о том, что до появления подруги детства его жизнь была капельку терпимее и проще. Одной блондинки в качестве ненужной головной боли с лихвой хватало, а тут ещё и вторая свалилась. Блестяще.
Селена бросает в его сторону игривый взгляд.
— Слава Низшим, Гас может спать спокойно, — насмешливо тянет, изогнув выкрашенные в тёмно-красный цвет губы в подобие улыбки. — Хотя я определённо советую расширять диапазон своего вкуса, иначе Вселенная так и будет подкидывать тебе в постель златовласок.
Сульфус делает глубокий вздох, скрещивая руки на груди и изо всех сил убеждая себя сохранять терпение.
— Осторожно, — угрожающе шипит. — Ты знаешь, что эта тема под запретом.
В ответ прилетает лишь невинная улыбка. Она его не боялась совершенно, понимая, что любые угрозы — пустой звук. Привилегия быть близким другом и женщиной, на которую он никогда не поднимет руку. Отец его, когда еще был жив, своим примером научил противоположному полу поклоняться; беспрекословно уважать и защищать. А знакомство и некоторая форма опекунства над Кабале, чей образ он подсознательно переложил на погибшую сестру, убеждения все эти закрепила.
Селена, будучи ещё совсем маленькой девочкой, его семьей очень восхищалась. Видела и слышала, как страстно, нежно, собственнически Велиар любил свою жену, исполняя малейшую прихоть; всегда прислушивался к мнению, даже если оно разнилось с собственным. Для всех остальных был монстром, жестоким деспотом даже по меркам Ада, но с близкими раскрывался совсем иначе. Лелеял, берёг, укрывал под своим крылом и учил сына с малолетства тому же.
Она помнит, как, бродя по их замку, случайно подслушала разговор. Сульфусу было всего восемь, но отец всегда говорил с ним на равных, и тогда строго, но в то же время мягко наставлял всегда заботиться о матери, сестре и каждой женщине, которую возьмёт под свою ответственность.
Эта семья была эталоном того, что хотелось построить в будущем. По пальцам одной руки можно сосчитать, сколько ещё встретишь мужчин с теми взглядами, что разделял Велиар. Он умудрился совместить в себе хитрый расчетливый ум, кровожадность, грубость и ласку, которую прятал под масками, позволяя себе обнажиться только перед женой и детьми.
Селена не плакала даже по собственной матушке, но в тот день, когда пришли известия о крахе дома, где её принимали и заботились как о родной, слёзы текли ручьём. Собственный отец тогда наконец опомнился, вышел из ненаглядной лаборатории, где проводил каждый день с потери жены, и вспомнил о наличии дочери. Прижимал к себе, успокаивал и сам горько оплакивал кончину близкого друга, но пойти к ним не позволил. Уфиру, как и всякому дьяволу, собственная шкура была дороже судьбы чужих возможно выживших отпрысков.
От всех этих воспоминаний к горлу подступает ком, и девушка сжимает кулаки, не позволяя себе расчувствоваться. Стряхивает брезгливо с плеч пепел минувших дней, возвращая привычную внешнюю невозмутимость, и твёрдой походкой ступает дальше, подкидывая сознанию отрывки школьных будней.
Да, это именно то, что нужно. За этим вообще и пришла.
Дни, проведенные в Золотой Школе, по праву считала одними из самых счастливых. Тогда была ещё совсем юной девочкой, с характерным дьявольским озорством и большими надеждами на будущее. Всё, о чём мечтала — это получить сияющие рога да поскорее встретить суженного, с которым, вне всяких сомнений, будет счастлива так же, как дядюшка Велиар со своей супругой.
Но судьба имеет характерную привычку бить наотмашь. Больно, хлёстко, вынуждая давиться всеми своими надеждами и выхаркивать вместе с кровью.
Не получилось у неё ничего со своим соулмейтом. От одной мысли о нём до сих пор рвотные позывы. Потому и друга детства хорошо понимала.
— Спасибо за выходные. Было славно, — беспристрастно проговаривает, смотря невидящим взглядом куда-то вперёд. Даёт быстрый знак своему талисману и перехватывает маленькую колбочку с тёмной жидкостью. — Зелье. Как и обещала.
Сульфус подходит ближе, забирая из протянутой ладошки подарок. Разглядывает с недоверием, крутит, что-то прикидывает.
— То, что избавит от метки.
Селена скалится, искренне надеясь, что промелькнувшая надежда в его голосе абсолютно точно послышалась.
— На время, как и говорила, — откидывает голову набок, давая разглядеть девственно чистую кожу шеи, на которой когда-то было клеймо. — Но будет очень больно. Точно не передумал? Перерезать крылышки небесной моли куда проще.
Он заговорщически улыбается.
— Всему своё время.
— Первая доза максимально болезненная. Буду удивлена, если завтра ты вообще вспомнишь эту ночь. Мозг плывёт как под кайфом.
Сульфус хмыкает, смотря с каким-то лукавством и беззаботностью. Так, если его только что предупредили о том, что порезать палец — неприятно.
— Мне не привыкать к боли. Поверь мне, я справлюсь.
Селена игнорирует нахальный тон, понимая, что у него определённо есть все основания так говорить. Пожимает плечами и возвращается к занятию, ради которого проделала весь этот путь — разглядывает коридоры, дотрагиваясь до каждой стены и надеясь ладошками ощутить миг прошедшей юности.
Слышит тихие шаги позади себя и думает о том, как может помочь иначе. Злится, не понимая, почему друг отказывается от самого простого варианта. После старательно успокаивает себя, зная, что сделала всё возможное: дала и кинжал, и зелье. Дальше дело за ним.
В какой-то момент стопорится, сосредотачивая всё внимание на богато расписанной двери перед собой. Никто из них даже не заметил, как в какой-то момент оказались здесь — около легендарной комнаты портретов, о которой сложено столько легенд.
И тут внутри что-то щёлкает. Она подходит ближе, касаясь незамысловатой резьбы на створках, и с хитрым прищуром рассматривает символы.
Осознание приходит само по себе.
Селена кусает губы, долго раздумывая над тем, что крутится на языке, а после медленно оборачивается.
— Скажи мне, твои главные жизненные приоритеты всё те же?
Сульфус смотрит с непониманием, приподняв бровь. Немногословно кивает, не собираясь говорить о чём-то столь болезненном и личном вслух.
Они оба знают, ради чего он здесь. Ради чего поднялся с колен и решил всё-таки наведаться на Землю. Сияющие рога — мелкий бонус, который ничего не изменит в его судьбе глобально, учитывая общее положение. И только слабая надежда, что это хоть немного приблизит к ответам, являлась главным стимулом.
Всё, чего хотел до одури, до чёртовой дрожи — это узнать, что именно тогда произошло. Кто виновен в том, что отца казнили, а весь род предали глубокому позору.
Хотел отомстить за родителей. За сестру. За своё детство.
Никогда не поверит, что родитель действительно совершил подобную глупость. Предательство Низших — совершенно нелогичный ход для дьявола, в чьих руках богатство и могущество. Велиар должен был возглавить совет низшего круга, стать правой рукой Сфер.
И он бы абсолютно точно не подставил под удар свою жену. Нет.
Сульфус знал: это была ловушка, в которую тот нечаянно угодил. Кто-то его подставил. Но кто?
Это не давало покоя.
И за эти ответы он был готов заплатить. Даже самую высокую цену, если потребуется.
— Почему ты спросила?
Селена молчит, отводя взгляд в сторону и качая головой. Уже жалея о том, что сорвалось с её губ так неосмотрительно. Нет, это глупо. Невозможно. Она ни в чём не уверена.
— Почему ты спросила, Селена? — твёрдо повторяет, хватая за плечи и слегка встряхивая. Едва сдерживая скопившееся под кончиками пальцев отчаяние.
— Есть одна легенда. Понятия не имею, насколько правдива, но знаю, что совершенно точно опасна.
Она шумно выдыхает и отходит в сторону, не имея сил смотреть ему в глаза. Обнимает себя за плечи в каком-то неосознанном, защищающемся жесте.
— Ты ведь знаешь про... — слова даются с трудом, словно что-то внутри с особой кровожадностью дербанит, рвёт, калечит. — Про Илая. Когда он пропал, я искала любые способы узнать о нём хоть что-то. Довела отца так, что у него рога побелели, но нашла зацепку. Книга судеб.
Сульфус удивился, услышав имя её тайного возлюбленного. Селене всегда было слишком больно его произносить и даже горько вспоминать. Никогда, конечно, не углублялся в ту историю, но знал сухие факты: разочаровавшись в своём соулмейте, она нашла утешение в объятьях другого. А потом потеряла, не успев распробовать вкус истинной первой любви.
Это их когда-то и сблизило: потерянные, одинокие, неприкаянные — они увидели друг в друге какую-то желаемую безопасность: тонкий проблеск давно знакомого и способного на время отвлечь от суровой реальности. Не помнит уже, кто первый уложил другого в постель, но оно и неважно. Каждый видел в том свою выгоду.
— Что это? — спросил в нетерпении.
Селена поморщилась, прогоняя тень горечи и сожалений со своего лица.
— Не знаю до конца. Никогда её не видела. Отец сказал, что есть единая сводка всех основных событий, что происходят в Аду, на Земле и Небесах. Судьба каждого там видна. Два оригинала находятся у Сфер, но в каждой земной школе хранится копия, записи в которых идентичны. Можно задать один-единственный вопрос, связанный с тем, кто свою жизнь уже прожил, и книга даст ответ.
Под конец её голос дрогнул, и он понял, почему. Девушка настолько отчаялась найти Илая среди живых, что раздумывала о книге, что опишет судьбу мертвеца.
Сульфус не слишком силён в делах сердечных, но подозревал, что от этих мыслей очень больно.
— И что? Ты нашла упоминания о нём?
— Нет. Для того, чтобы открыть комнату, необходимо присутствие и ангела и демона. Книжка эта серьезная и важная, охраняемая, как и сами портреты. Так что добраться до неё едва ли проще, чем выжить после огненной бездны, — она хмыкнула. — Да и мы оба знаем, что там о нём не будет ничего сказано. Я даже не стала тратить время на то, чтобы найти и охмурить какого-то облакоголового придурка.
Это было разумно. Илай — низшая сущность, инкуб. Их значимость не выше, чем у бесов или церберов. Мусор под ногами Сфер. Бесплодные, бесправные прислужники истинных дьяволов, что вынуждены выполнять всю грязную работу. Даже метки недостойны. Разве станут тратить на их ничтожное существование летописи? Сомнительно.
— Охмурить? — в отвращении переспросил, возвращаясь к самому главному. — Зачем, если можно просто заставить?
— Были бы все защитные механизмы Сфер так просты, и равновесие давно бы рухнуло. Комната портретов стала бы проходным двором, а смертные рожи висели у каждого над камином в качестве презента. Комната не откроется, если почувствует, что одна из сторон этого не хочет. Действует, например, по принуждению или под заклятьем, — Селена морщится, поправляя волосы. — Почитай как-нибудь на досуге историю об одном свихнувшемся ангеле, которая в припадке бреда выкрала портрет смертного мужика и сделала своим рабом. После этого Сферы и стали осторожнее.
Она невесело улыбается.
— Учитывая, как тяжело двум сторонам прийти к согласию, тайны мироздания откроются только в случае крайней необходимости, — делает небольшую паузу, а потом хитро щурится. — Или если кто-то смухлюет.
Сульфус смотрит с непониманием, сжимая в кулаке бутылёк с зельем, который всё ещё не успел принять. И то было на руку, учитывая, что для подобного разговора необходим трезвый ум.
— Ты был прав, когда отказался перерезать горло своей милашке. Как чувствовал, — интригующе тянет, равняясь с ним и заглядывая в глаза. — Ангелок всё равно помрёт, но перед этим хотя бы послужит благой цели.
— Что ты имеешь в виду?
Селена цокает, как если бы её просили в сотый раз повторить или объяснить какие-то определенно простые вещи.
— Заставь её захотеть тебе помочь. Добровольно. Завоюй доверие или вынуди чувствовать себя должной. Соблазни. Делай всё, что посчитаешь нужным, только приведи её к мысли, что она хочет открыть эти двери по своему желанию, — с ледяным презрением и ехидством шепчет, а потом, словно вспомнив о том, что нужна подобающая мотивация, бьёт ровно в цель: — Тогда и узнаешь нужные тебе имена. Тех, кто предал твою семью. Книга на всё ответит.
Она кладет руки ему на грудь, обольстительно поглаживая и рисуя какие-то понятные ей одной символы сквозь одежду, а после тянется к уху:
— Если ты действительно тот самый мудак, которого я знаю, то проблем с соблазнением возникнуть не должно, — подтрунивающе шипит. — Говорю это как девушка, которая не единожды оказывалась под тобой.
Сульфус молчит несколько мгновений, раздумывая над всем услышанным. Взвешивает каждое слово, оценивая риски и возможные последствия. Ещё пять минут назад его план был намного проще: принимать зелье, оттягивая момент, насколько это возможно, и параллельно заниматься поисками предателя, чтобы потом, наконец, отомстить. Вырвать крылья и отправить эту гнилую душонку в вечность. Учитывая, что убийство, пусть и из благородных побуждений мести, ему не простят, Сферы отправят его на плаху следом. Но это и не имело никакого значения. Умереть давно приготовился.
И пусть план Селены имел смысл и был гораздо логичнее, ведь все ответы действительно могут быть перед носом, буквально за дверью, он сомневался.
— Ты сказала, что ангел всё равно умрёт. Что это значит?
Селена закатила глаза, поражаясь тому факту, что это первое, о чём он решил уточнить. Чёртов моралист до мозга костей. Иногда воспитание Велиара давало о себе знать не в лучшие моменты.
— Открывая двери и не являясь при том хранителем и искусителем, вы сильно рискуете. Обманываете защитный механизм. Он пускает только тех, кто уже имеет статус и сияющие рога с нимбом. Этот момент нам, кстати, стоит ещё обсудить позже, если ты согласишься, — скучающе произносит, рассматривая ногти. — А твой ангелок, насколько я наслышана, на половину смертная. Как полупустой сосуд. Открытие дверей высосет из неё всю энергию, поэтому я и говорю, что необходимо искусить. Ни одно здравомыслящее существо не согласится на риск подохнуть ради... вынужденного партнера, которого даже не хотел.
Селена обводит его скептическим взглядом и вновь возвращается к своему маникюру, с неудовольствием подмечая, что сломала уже два ногтя. Какая небрежность. Стыдно так ходить.
— Учитывая эту её слабость, она вполне вероятно откинется сразу после того, как вы произнесёте заклинание. Если ты только не найдёшь способ наполнить её энергией. Что, кстати, невозможно, — задумчиво продолжает рассуждать, надув губы. — Но это и к лучшему: решим две проблемы сразу. На свой счет можешь не переживать. Тебя, учитывая мощь магии родословной, просто немного потреплет.
Закончив говорить, она вопросительно косится в его сторону, всем видом как бы намекая, что ждёт ответ. Сульфус молчит и через несколько минут качает головой, кивая в сторону бутылька с зельем.
— Слишком много рисков. Надо хорошо обдумать. Пока я все ещё намерен испробовать твои таланты на вкус, — отшучивается с идиотской ухмылкой, пытаясь, по всей видимости, скрыть какие-то внутренние терзания.
Селена морщится, громко цокая. Вот ведь идиот.
— Это уже второй мой план, который ты отвергаешь! Почему каждый раз, когда я пытаюсь спасти твою задницу, ты бежишь в кусты? — взмахивает руками в недовольном жесте и едва сдерживается, чтобы не перейти на крик. — Ну хочешь, я сама её потом закопаю? Прям за школой. Даже цветочек посажу, чтоб ты на могилку мог ходить.
Теперь уже Сульфус закатывает глаза и гневно выдыхает, понимая, что разъяренную женщину трудно переспорить, а разъяренную Селену — невозможно. Даже не хочет с этим возиться.
— Я сказал, что подумаю.
Он не был из тех, кто слепо кидается в первую подвернувшуюся петлю. Любой план надо тщательно, скрупулёзно обдумать, выверивая каждый свой шаг по миллиметрам. Смерть Раф, поставленная на одну чашу весов вместе с местью, о которой грезил столько вспышек, его мало беспокоила. Это не было слабостью. Это было желание сделать всё верно, не просчитаться. Второго шанса не будет.
Везде нужен точный расчёт. Иначе любой ход на этой шахматной доске обернётся против него же.
Раф ни за что не поверит в его из ниоткуда взявшийся интерес. Чтобы подойти к ней, необходимо найти правильный момент и предлог. Прежде, чем соблазнить, надо придумать, как сблизиться. А на это нужно время.
Как и на то, чтобы во всём убедиться; удостовериться, что все услышанное — не бред вечно пьяного Уфира и девушки, что сошла с ума от тоски по пропавшему инкубу. Найти источники, перечитать сотню книг, выискать заклинание.
А до тех пор лучше притаиться и выпить чёртово зелье, дабы выветрить любые мысли об ангеле из своей головы. Связь крепчает с каждым днем и он правда, мать его, устал слышать её зов.
— Не здесь, — неожиданно мягко произносит Селена, когда его руки тянутся к бутыльку. — Оно горькое. Лучше чем-то запить. Столовая, вроде, недалеко?
Сульфус хмыкает в ответ на эту странную, совершенно ненужную заботу, но не спорит. Провожает её до столовой и наконец выпивает зелье, морщась от мерзкого привкуса. Через минуту горло, как и все внутренности, обжигает адским пламенем, вынуждая зашипеть от боли. Голова становится тяжёлой, мысли спутываются, а перед глазами всё плывет, заволакивая блядской дымкой. Пришлось сесть. От этого становится ещё паршивей. Всегда ненавидел чувствовать себя слабым.
Селена оказывается рядом, протягивая стакан воды, а после, выждав, пока первая и самая сильная агония спадёт, обхватывает лицо ладошками и тихо шепчет:
— Я знаю, как тебя отвлечь.
Она примыкает к его губам, целуя страстно, глубоко; попутно дёргает вниз молнию куртки и избавляет от одежды. Садится на него сверху, седлая бёдра и лаская всюду, где может дотянуться. Его собственные руки стремятся к застёжкам платья, которых оказывается слишком много, и, не желая с тем разбираться, он просто дёргает пуговицы вниз, позволяя рассыпаться по полу. Шипит, ощущая, как проворные пальчики оказываются на уровне паха и гладят член через ткань джинсов.
Все происходящее действительно помогает отвлечься. Какая умница.
Его ладонь путается в светлых, почти белоснежных волосах, оттягивая у корней. На ощупь сухие, безжизненные, жёсткие. Не встречал ещё ни одной девушки, до чьих волос было бы приятно дотрагиваться, и эти неуместные мысли заставляют рассвирепеть от досады. Жаль. Всегда мечтал коснуться жидкого золота; мягкого, шелковистого, впитавшегося в себя лучи тёплого солнца. Но, видимо, не в этой жизни.
Обнаженная кожа Селены кажется холодной, сотворённой из мрамора — драгоценной, но недостаточно. Они одной температуры; высечены изо льда, несмотря на то, что поднялись из Ада. Это удручает. Никакого контраста.
И все же её умелые ласки помогают забыться, возбуждают, разгоняя желание по венам. И он теряется в ней, в этом мраке, холоде и приторной искусственности, зная, что иное ему недоступно.
Перед глазами всё мутно, но в какой-то момент ему кажется, что там, у дверей, стоит Раф. Живая, яркая, невинная. С тёплой персиковой кожей, балованной многими веками утренней зарёй; с золотистыми растрепанными волосами и этими отвратительными небесно-голубыми глазами, что расширились от шока.
Чёртова Раф.
Мать твою, всегда эта Раф.
Привидится же такое.
***
Настоящее время
Студенты Золотой Школы озадаченно переглядываются, кучкуясь — словно стадо баранов — в маленькие группки, что сулят призрачное чувство безопасности, и шёпотом передают друг другу известную информацию. Хотя, правильнее будет сказать, — сплетни, не единожды перетасованные и измененные в угоду красочного рассказа.
На лицах ангелов — растерянность, неоднозначный ужас, и — чего следовало ожидать — скользкое презрение, смешанное с пока ещё невысказанным осуждением. Дьяволы же, напротив, за всем произошедшим наблюдают с осторожностью, заинтригованностью и даже каким-то уважением. В их обществе подобная выходка всегда воспринималась как показатель силы.
Но каждого из присутствующих объединяло, несмотря на происхождение, одно: страх. Впервые они стали так едины.
Как мало, оказывается, нужно, чтобы сплотить такое разное общество. Ему, кажется, теперь положена медаль и почётная грамота за содействие равновесию?
Сульфус едва заметно хмыкает, облокачиваясь плечом на одну из отдалённых колон и продолжая с абсолютной невозмутимостью следить за обстановкой. Взгляд его скучающий, на лице — никакого намёка на эмоции. Даже ни один мускул не дрогнул. Лишь внутри поселилось примерзкое чувство дежавю. Раздирало, ядом скользило по венам, взращивая очередное зерно ненависти. До гадкого послевкусия на кончике языка.
Слухов о нём ходило много, но до сей поры не было повода убедиться в их правдивости. Что-ж, теперь есть. И очень весомый.
Сам ничего не комментирует и не поясняет. Отступил, как и всякий дикий хищник после охоты, в тень, да терпеливо ждёт теперь, пока нагрянут представители школьной власти. Своим видом и близостью никого не пугает, давая понять, что ничего им не сделает, но и уходить не спешил. Трусливо бежать в планы не входило. Плохой тон даже по дьявольским меркам.
Кисть правой руки ощущается омерзительно липкой из-за чужой крови. Испачканная в том же одежда неприятно холодит тело, но, впрочем, ему не привыкать. Бывало и по трое суток не имел возможности отмыться после поединков в яме, так что грешно ныне жаловаться.
В его сторону изредка бросают неоднозначные взгляды, но ничего сказать не решаются. Несколько дьяволиц с горящими, затянутой плёнкой похоти глазами, призывно улыбаются и подмигивают. Это их, кажется, не на шутку воодушевило. Готовы отдаться прямо сейчас.
Их недвусмысленный намёк был проигнорирован со скучающим выражением. Отдавать своё тело взамен на защиту, которая может однажды понадобиться — хороший стратегический ход, логику которого прекрасно понимал: лучше держать злую собаку на привязи и подкормить, чем бояться, что самого однажды укусит.
Первыми из друзей здесь оказываются Кабале и Мефисто. Услышали, вероятно, шум и инстинктивно потянулись к его источнику. Подруга, которая в прошлом повидала достаточно, реакции сейчас никакой не выказывает, смотря на залитые кровью пол и стены как на что-то вполне будничное. Подходить к нему не собирается, зная, что после подобных инцидентов Сульфус крайне неразговорчив. Ещё четыре вспышки назад, пытаясь поначалу предложить помощь в обработке ран после боёв, крепко уяснила, что нужно просто отойти в сторону и дать время.
Мефисто, наоборот, хмурится, а после удивлённо охает, разглядев, наконец, тело, которое школьные целители в спешке уносят. Осознаёт всё, переводит внимание на него и смотрит с какой-то неуверенной благодарностью. Несколько секунд раздумывает, после чего делает шаг в его сторону, но Кабале тут же попытку эту пресекает, качая головой.
Умница. Не зря считает её частью семьи. Всё понимает и выполняет без лишних слов.
А вот вынужденная коллега и соперница, появившаяся здесь недавно, никем остановлена и предупреждена не была. Твёрдой походкой приближается, едва сдерживая ярость, которой нет никакого разумного оправдания, учитывая, что пострадал-то даже не ангел.
Впрочем, Мики храбрости и безрассудства не занимать. А вот чувство такта привить было бы не лишним.
Она наступает словно грозовое облако, из глаз разве что молнии не мечут. Насупливается, сжимает и разжимает кулаки, собираясь, кажется, в любой момент забыть о заповедях ВЕТО и отвесить пощёчину. Нижняя губа её подрагивает; лицо — сплошная маска гнева и презрения.
— Ты — настоящий псих! Зачем это было нужно? — восклицает, едва не переходя на крик. — Или это у тебя такое развлечение — устраивать террор? Дальше что, всю школу в крови утопишь?
Сферы, дайте сил. Нравоучения от святош — тот самый пункт, что очень хотелось пропустить.
Ситуация даже забавная. Сил едва хватает, чтобы не расхохотаться.
— Именно. А ещё по ночам потрошу котят и купаюсь в крови девственниц. Это, знаешь ли, хобби. Очень весело. Попробуй, — голос его, несмотря на все старания, всё равно звучит мрачно и угрожающе. Тьма и адреналин по венам циркулируют всё ещё с избытком.
Мики морщится так сильно, будто наступила в необъятную лужу грязи и понимала, что теперь не отмоется. Глубоко дышит, пытаясь прийти в чувства и успокоиться, но саркастичный тон этому явно не способствует.
Он всё понимает и, не поддаваясь на провокацию, приподнимает брови, смотря со снисхождением. Вальяжно скрещивает руки на груди и со святым терпением ждёт, пока соперница выплеснет свою желчь и оставит в покое.
Никогда доселе не причинял ей боль, и не хотел допустить этого сейчас. Не только из-за Гаса и каких-то своих принципов, но и потому что в каком-то роде считал её ровней. Сила духа — то, с чем всегда считался. А ещё эта девушка была, на его скромный взгляд, единственным настоящим другом его соулмейта. Той, что поймает и подставит плечо, когда будет больно и плохо, а весь прежний мир полетит в чёртову бездну.
И за всё это он её уважал.
— Какая же ты сволочь. Школе, как и всему миру, было бы гораздо лучше без тебя.
Сульфус даже не слышит её слов; они отлетают и рикошетят куда-то сквозь, поглощённые вакуумом. Мнение ангельской стороны мало когда волновало. И всё же это выглядело, вне всяких сомнений, до смешного комично: сейчас его боялись даже соплеменники, а соперница, казалось, не обращала на всеобщую панику никакого внимания.
Или последние мозги растеряла. Второе выглядело вероятнее.
Терпение постепенно иссякало. Пора заканчивать.
— Ты говорила это на прошлой неделе. Ничего нового не придумала? — выплёвывает с иронией, уже почти начиная жалеть о том, что не запугал её с самого начала. — И в чём вообще твоя претензия? Ангельская кучка в здравии и покое. Дьявол поссорился с дьяволом. Вас это не касается.
Это было правдой. Какое им вообще дело? Что вообще за мода пошла — встревать, куда не просили и всюду совать свой праведный нос?
Мики разочарованно качает головой, громко фыркая. Щёки багровеют от ярости, на лбу выступает испарина, и она, кажется, совершенно точно не собирается отступать в борьбе за вселенскую справедливость. Мечтает, вероятно, чтобы все вокруг пили чай с ромашкой и срали розовыми блёстками. Как утомительно.
Вокруг него почему-то начинает появляться слишком много женщин, отстаивающих свою светлую, идеалистическую точку зрения. И чем только заслужил этот ужас?
— Но ведь у всего должны быть границы! — взвизгивает, а после, поуспокоившись, тише добавляет: — Гас бы никогда так...
Он закатывает глаза, шумно выдыхая. Сферы, даже заточение на дне Тартара не кажется теперь уж таким страшным. Там, по крайней мере, в уши не льют праведное дерьмо. Начал даже понимать, как себя чувствуют смертные грешники, отрабатывающие каторгу в недрах Серного города.
— Я не Гас, — перебивает тотчас. — Перестань нас сравнивать и думать, что я прогнусь под тебя так же, как он. Я поступаю так, как считаю должным, вне зависимости от того, насколько это аморально с вашей ангельской точки зрения.
Она молчит несколько мгновений прежде, чем развернуться и прошипеть напоследок:
— Ты её не заслуживаешь, знаешь об этом? — следует выразительная пауза, давая обдумать услышанное. — Раф никогда не будет с тобой счастлива. Хоть сотню жизней проживи — её не заслужишь.
Закончив говорить, Мики стремительно удаляется, ни разу не обернувшись. Так и не услышав, как его с губ в ответ слетает обречённое:
— Знаю.
Через пару минут в коридоре показываются директора. Аркан явился лишь номинально, дабы успокоить и разогнать своих студентов. Темптель же влетела разъярённой фурией, позабыв о своей привычной грации и утонченной манерности. Заметив виновника события, злобно прищурилась, выглядя как недовольная мать, что сейчас за ухо потащит сына-негодника в угол.
Чудесно. Сегодня прямо-таки день разгневанных женщин.
Поймав едва заметный кивок, понял, что его ждут на личную беседу в кабинете. Ухмыльнувшись, незамедлительно направился в известном направлении, не отказывая себе в удовольствии получить ещё одну порцию нравоучений.
Проходя мимо расступающейся толпы зевак, ощутил пронизывающий до костей жар, что опалил запястье и тягучей субстанцией разлился по венам. Блядская метка с её неизменно работающим радаром. Выдрать бы с корнем, залить кислотой. Даже руку готов отрезать, но знал: всё равно не поможет.
Слегка скосившись, заметил у самого входа застывшую в растерянности Раф, что до боли прикусила губу и неизменно — как и всегда, когда нервничала — теребила браслеты, которые перекрывают собой бинты и его имя на коже. Она робко пыталась отстраниться от прижимающейся и что-то шепчущей на уху Мики и лишь на секунду позволила себе поднять глаза.
И в её взгляде не было ни намёка на осуждение или отвращение.
***
Разговор с профессором Темптель не должен был занять много времени. Оба понимали, что это скорее — вынужденная мера, дабы показать остальным, что директор не осталась безучастной и собирается провести расследование.
Первым делом, конечно, выслушал нотации и предупреждения, которые в основном сводились к одному: не устраивать кровавые представления в стенах школы, а если и очень хочется — то сначала выйти за периметр.
Ирония профессора была понятна. Как и нервозность. Она не имела права наказывать за демонстрацию силы, ибо это было одним из незыблемых правил, по которому жил Серный город. Но и поощрять не хотела. Любила и оберегала каждого своего ученика. Поэтому, когда один из них раздавил горлу другому, отправив на, как минимум, трёхдневный курорт в больничное крыло, едва сдерживала негодование.
Сульфус старался вести себя вежливо, насколько то было вообще возможно. Послушно кивнул пару раз головой, прекрасно осознавая, что поступил бы ровно также и в следующий раз.
— Я защитил вас, вашего студента и нашу общую на всех маленькую тайну, — саркастически тянет, перебирая в руках какую-то занятную пустышку, что взял с профессорского стола. Занятная игрушка.
Темптель была женщиной умной, мудрой и крайне проницательной. Мотив его совершенно точно поняла и не могла не согласиться, что это — необходимый шаг. Для всех так будет лучше. Пусть и никогда не сознается в этом.
— Я знаю. Но способ мог быть и более... — она осекается, подбирая нужное слово прежде, чем выплюнуть с выдержанной акульей улыбкой: — гуманным.
Сульфус усмехается, качая головой, а после делая вид крайне оскорблённый.
— Сделаю вид, что мои нежные дьявольские уши не слышали этого ужасного слова.
Они оба балансируют на грани, прекрасно зная, что каждый собирается донести до другого. И все же в какой-то момент Темптель сдаётся, отступая и сухо кивая в сторону двери. Взгляд у неё странный, надломленный, полный скрытого беспокойства, как у раненной львицы, что не смогла сберечь свой выводок.
Он уже собирался уходить, когда со спины донёсся обречённый женский голос:
— Мне будет очень жаль, если я потеряю такого талантливого студента, как ты, Сульфус. Пора научиться быть осторожнее и хитрее. Особенно учитывая, что есть те, кто всё ещё заинтересован в том, чтобы ваш род окончательно сгинул, — впервые за столько времени профессор говорила прямо, без увиливаний или намёков. — Прошлое должно оставаться в прошлом.
Это было похоже на удар под дых. Очень оглушающе и отрезвляюще. Словно бросили на дно вулкана, заставляя плавиться заживо.
Сульфус крепко стиснул челюсти, вцепившись в дверную ручку.
— Никогда не верил, что будущее можно построить на пепелище.
Процедив это, незамедлительно покинул кабинет, осознавая, что далее вести светскую беседу не намерен. В этом не было никакого смысла, только ещё больше злило. Для себя уже давно всё решил, и материнская юбка Темптель, в которую она почему-то решила его завернуть, ничего не изменит.
Во всём произошедшем даже нашёлся неожиданно приятный бонус: уходя, успел подслушать разговор с секретарём, которому было поведано, что этой ночью оба директора вынужденно покинут школу для отчета перед своими Сферами. Аркану было необходимо лишь в общих чертах поведать о беспорядках и убедить, что ангелы в том никоем образом не замешены. Темптель же, наоборот, предстояло выкрутиться и придумать, как всё объяснить, не раскрывая подробностей и предысторию.
Она справится — в этом нисколько не сомневался. Иначе не возглавляла бы Золотую Школу столько вспышек с таким головокружительным успехом.
Для него самого же это был шанс. Единственные, кто могли почувствовать вторжение в комнату портретов и остановить, наконец перестанут быть проблемой.
Сульфус слишком долго ждал. И чрезвычайно долго откладывал. Сегодня всё закончится.
И тогда, блядь, всё станет намного проще. Вернётся на круги своя. Пора бы уже остановиться, пока не стало слишком поздно.
Ощущая клокочущую злость, двинулся прочь, туда, где никто не найдёт и не станет путаться под ногами. О многом нужно было подумать. И кудахчущие, словно куры, студенты крайне мешались. Хорошо, что у него есть много тайных мест.
Заброшенное крыло школы — одно из наиболее любимых. Остальные сюда не совались, перепуганные различными байками о ловушках и проклятьях. Дорога была запутанной, сложной, но тому, кто предпочитает одиночество и изучил всё вдоль и поперёк, это было даже на руку.
Сев на ступеньки крыльца, что вели в маленький внутренний дворик, смог наконец вздохнуть с облегчением. Голова раскалывалась от громких противоречащих мыслей. Хотелось напиться, забыться, вытравить всё разом, но не имел права на такую роскошь.
Поэтому, буравя взглядом одну из отколовшихся неподалёку гранитных плит, вспоминал. Прокручивал всё в памяти с самого начала.
На предложение Селены согласился не сразу. Раздумывал, взвешивал, просчитывал риски и возможные итоги. Составлять план, когда твои мозги плавятся под действием треклятого зелья — дело не простое. Но всё-таки решился. Ровно в тот день, когда безумный ангел, ведомая за ручку своим паршивым учителем, едва не проложила себе путь в могилу. Пришлось спасать, дабы дело не загубить на корню.
Не верил, что это сработает в виду их прямо противоположных сущностей, но попробовал. Накачал своей магией, наблюдая, что же будет дальше. Своеобразное «донорство» в их случае было опасно, но, учитывая, что при другом исходе Раф всё равно бы либо умерла, либо оставалась в коматозном состоянии, рискнуть стоило.
И это сработало. Тогда и зародился новый план: что, если получится усилить её настолько, что сможет пережить злополучное открытие дверей? Не был ведь садистом, не хотел смерти соулмейта, пусть она и была совсем нежеланной. Убивал впредь только в случае крайней необходимости, а с ней в этом не было никакого смысла. Ненужное расточительство.
Их метка в любом случае — всего лишь вопрос времени.
Воспользоваться ею, заполучить доверие и убедить, что сама желает помочь — это всё, на что настроился. Не считал это даже чем-то подлым, учитывая, что даст и кое-что взамен: свою магию, силы, даже чёртов боевой опыт. А ещё свободу. Спокойную жизнь, которую сможет потом разделить с тем, кого сочтёт достойным. Без всякого страха, что метку с дьявольским именем кто-нибудь увидит.
Это, если так посудить, даже справедливо с определённой точки зрения.
Сульфус знает, что не протянет долго после долгожданной вендетты. Тот, кто предал его семью, определённо имеет статус, мощь и признание Низших. Слово простого дьявола никогда бы не стало достаточным основанием для того, чтобы с позором казнить Велиара.
А значит, убийство, пусть и из обоснованной мести, Сферы ему с рук не спустят. Только они имеют право решать, кому жить, а кому — нет. И наглость юнца, сына предателя, абсолютно точно не простят. Он не был идиотом, склонным романтизировать мир. Всё понимал. И был готов.
Руки тянутся к пачке сигарет, выуживая уже третью по счёту. В детстве, когда отец предложил ему выкурить первую после успешного самостоятельного искушения, не понимал, что смертные находят интересного в никотине. Сообразил гораздо позже. Помогает думать. Снять напряжение. Прогонять гнилые неправильные мысли.
Лёгкие болезненно сжимаются, но вовсе не из-за беспрерывного курения. Эта дрянь, способная повлиять на хрупкие людские тела, не может навредить вечным. Значит, дело в чём-то ином.
В подсознании снова возникает образ Раф. Эти её омерзительно-невинные голубые глаза, которыми так восхищался. Любовался, всматривался постоянно, пытаясь понять, как оттенок может быть настолько красивым. Даже небо, что мечтал увидеть столько вспышек, меркло перед ней. Казалось бледной жалкой копией.
В её взгляде всегда бурлило столько эмоций. Понимал, что чувствует или хочет сказать ещё до того, как она даже успеет открыть рот. Поначалу завидовал тому, сколько страсти, жизни, жадного интереса к миру в ней было, а потом начал поглощать. Вбирать, похищая всё до самой последней капли. Хотел перед смертью успеть вспомнить, какого это — жить.
Помнит, как впервые искренне улыбнулся в её присутствии, а после и более того — рассмеялся; помнит все новые, диковинные чувства, которые думал, что давно растерял, а потом неожиданно открыл заново: лёгкость, веселье, азарт. Даже блядская, совершенно несвойственная нежность, что пробивалась сквозь барьеры неосознанно.
Сульфус твёрдо стискивает челюсти, прогоняя ненужные мысли. Она — цель, инструмент, минутная забава или игрушка. Не более.
Ему всего лишь нужно было найти к ней подход, и у него получилось. Даже более чем. Не рассчитывал, что сделка, предложенная во время Осеннего бала, зайдёт так далеко. Предложение Селены о соблазнении поначалу и не рассматривал; рассчитывал, что обойдётся и без этого. Верил в обычные навыки убеждения и манипулирования.
Но в какой-то момент всё начало заходить слишком далеко, и он не смог остановиться. Как и тогда, в её сне, когда явился лишь, чтобы припугнуть, поиздеваться. А потом потерял рассудок, словно смазливый пубертатный подросток с вечным стояком, стоило лишь услышать один-единственный стон. Идиот.
Всё произошедшее не поддаётся логическим объяснениям. Сначала, конечно, смог убедить себя, что это нужно лишь для дела. Особенно учитывая, что Раф совершенно точно хотела этого; тайно желала быть соблазнённой, ластилась в ответ. Потом оправдывался, что это — минутный порыв, похотливый импульс, который пройдёт, как только он её трахнет. Простая экзотика, только и всего.
Хорошо хоть мозгов хватило, чтобы не затащить её в постель. Драма и без того предстоит эпичная. Не стоит усложнять.
Всё было готово. Эти месяцы он не только натаскивал и развивал её силы, но и проводил каждую ночь после этого с книгами и древними свитками. Искал, а после и переводил с обоих языков заклинание, что откроет двери чёртовой комнаты. Им пользовались ещё до того, как грёбанная Рейна громко накосячила и вынудила тем самым усложнить правила.
Единственное, что было сносным во всех параноидальных идеях Сфер, так это то, что в любом своём защитном механизме они оставляли маленький «зазор» для перестраховки. Вероятно, на случай какого-нибудь апокалипсиса, когда не будет иного выбора, кроме как воспользоваться «обходными путями». Конечно, без всяких гарантий, что те, кто двери откроют, смогут после этого выжить. Ни к чему те, кто слишком много знают.
Стоит отдать должное, разумно.
Сульфус шёл к этому так долго, но теперь не знал, готов ли. Всё едва не сорвалось пару дней назад, когда Раф неожиданно появилась на пороге его дома. Чудом успел вовремя спрятать все важные документы, которые могли привести к подозрениям и ненужным вопросам. Надеялся, что не ошибся и её дела с древнеангельским языком действительно обстоят плохо.
Она была вся такая зарёванная, разбитая и... вместе с тем совершенно неотразимая. Не смог её прогнать, хоть и безумно хотел; вместо того лишь загрёб в охапку и вытравил все слёзы, попутно жалея о том, что не придушил её грёбаную соседку, когда была такая возможность.
Объяснить свои поступки не мог. Просто, вероятно, чувствовал свою ответственность за неё и хотел отблагодарить за то, что пусть и ненадолго, но привнесла в его жизнь краски. Разбила эту тёмно-серую гамму своим смехом, теплом, светом и даже тем треклятым упрямством, что выводило из себя наравне с непокорностью.
Это было забавной игрой.
Сульфус дёрнулся, ощутив чужое присутствие. Об этом ему, как ни странно, сообщили даже не инстинкты, коими очень гордился. Нет, в этом — как и всегда, когда дело касалось соулмейта — было замешено нечто иное.
Воздух стал другим. Более свежим, чистым, с едва уловимыми нотками цветочного кондиционера. Как на девственной, нетронутой цивилизацией лесной поляне или на берегу дикого пляжа.
Раньше он никогда не различал запахи. Казалось, что давно потерял обоняние, ведь, проведя в подземных бойцовых ямах столько времени, мог ощущать лишь смрад гниения и крови. Всё вокруг было однообразным, спёртым и затхлым.
Её же запах был совсем иным. Понял ещё при первой встрече. И всегда узнавал безошибочно.
Сульфус оборачивается, разглядывая застывшую в неуверенности девушку, что переминается с ноги на ногу, будто решая, можно ли подойти ближе. Жмётся к полуразрушенной стене и кусает губы, смотря с ноткой недоверия и удивления. Не знала, вероятно, что в школе есть и такие локации.
— Как ты меня нашла? — спрашивает сухо, почти строго, стряхивая пепел на землю.
— Благодаря связи, — отвечает незамедлительно, делая шаг вперед. — Она привела меня к тебе.
Комично. Еще месяц назад Раф отвергала их связь так яростно, что раздирала собственное запястье в клочья, не скупясь на агонию. И громко заявляла — никогда не опустится до того, чтобы признать её или, тем более, воспользоваться.
Он, наверное, может собой даже гордиться? Проделана феноменальная работа.
— Не боишься меня, как остальные? — издевательски тянет, кивая на залитую чужой кровью кисть и рубашку.
Её взгляд скользит по обозначенным местам и вдруг становится серьёзнее, темнее. И всё же в нём не мелькает ни намёка на ужас. Смелая девочка.
— Нет.
Ответ ему нравится. Именно то, что хотел. Все ангельские инстинкты, которые ей прививали с раннего детства, подавлены и вырезаны под корень. Ни страха, ни отвращения.
Он чувствует, считывает каждую эмоцию, словно собственную, а потому и знает, что это не ложь. Видит смятение, неуверенность и беспокойство, которые, как и всегда, стойко пытается скрыть. И едва сдерживает собственное ликование, что мёдом разливается по нутру от осознания: так действуют на неё не страшные слухи и проявленная жестокость, а его непосредственная близость.
Раф принадлежит ему, как бы сильно не отнекивалась.
Пришла ведь именно поэтому; не смогла справиться с тревогами и быть вдали так долго. Наверняка противилась, съедала себя и люто корила, но оказалась бессильна. Тянулась к нему бессознательно, инстинктивно, в глубине души чувствуя, что это взаимно. Её ждут.
Она делает глубокий вздох, нервно поправляя волосы.
— И именно связь помогла понять мне, что это не было вспышкой неконтролируемой агрессии или что-то вроде того. Я знаю, что ты сделал это вынужденно.
Вот это уже было чем-то новым и удивительным. Он выжидающее смотрит, приподняв бровь.
Раф чувствует себя некомфортно, подозрительно озираясь по сторонам. Словно боится, что здесь есть кто-то ещё, кто ненароком узнает обо всём.
— В тебе не было свирепости и жажды причинить боль. А после — не было и никакого сожаления. Обычно те, кто срываются, потом начинают жалеть, что не сдержались и сделали это на виду у всех. Ты же... хотел именно этого. Чтобы все увидели и поняли. Это был холодный расчёт. И... — она шумно выдохнула, обнимая себя за плечи, — я знаю, на что ты способен. Ты мог запросто его убить. Но не стал.
Он ухмыляется, одаривая её довольным, почти что по-отечески гордым взглядом. Ему нравится, сильно льстит тот факт, что раньше в нём видели чудовище без всякого на то повода, а сейчас — делают всё, чтобы оправдать.
— Бинго, мой ангел. Учишься считывать меня. Неужели мы стали образцово-показательными родственными душами? Как по учебнику.
Раф ничего на это не отвечает, садясь рядом и украдкой рассматривая. Хмурится, поджимает губы при виде сигареты, но никак не комментирует, понимая, что это бессмысленно.
Никак не касается его, соблюдая минимально приличную дистанцию, но тепло её тела ощущается так близко, так явно и соблазнительно, что он едва сдерживается, дабы не послать всё в бездну. Хочет притянуть к себе, скользнуть пальцами по мягкой, идеальной атласной коже и насытиться ею вдоволь, пока не начнёт мутить. Хочет согреться.
— Почему ты так поступил? — невинный голосок вырывает из корыстных мыслей, вынуждая вернуться в реальность.
Ух ты. Сегодня она первая, кто об этом спросил прежде, чем делать выводы.
— Он много пиздел. Я трижды его предупреждал закрыть пасть.
Раф шумно втянула воздух. Догадка пришла сама собой.
— Он распускал слухи о том, что сделал Мефисто?
— Угу, — делает очередную затяжку прежде, чем выбросить сигарету. — Осуждаешь?
В её же глазах, напротив, начинает плескаться какое-то облегчение.
— Нет, — утыкается лбом в его плечо. — Должна, но не могу. Это... наверное правильно. По-своему. Не знаю, почему я вдруг разучилась злиться на тебя по-настоящему. Размякла что ли, — на этих словах очаровательно улыбается, поднимая голову и поддерживая зрительный контакт.
Ей, вероятно, становится проще и легче от осознания, что тот, кому доверилась, применил агрессию не ради себя, а дабы защитить товарища. Сама ведь ровно такая же — костьми ляжет за подружек, которые это совсем не ценят.
— Потому что я красавчик? — саркастически хмыкает, желая немного поиздеваться.
Она закатывает глаза.
— С очень большим и раздутым эго, — хмыкает и быстро чмокает в губы, не собираясь вестись на неприкрытую провокацию.
На мгновение Раф замирает, молча обдумывая что-то. Он чувствует её тревогу, неуверенность и невесть откуда взявшийся едкий укол страха, что силой подавляет. Знает, что это значит: собирается открыться, сказать то, что в очередной раз порушит все границы между ними и обнажит её.
— Ты принял меня такой, какая я есть. Я же пыталась тебя переделать. Больше не хочу, — тихо произносит, а после тянется к его губам, чтобы стереть с них свой блеск.
Сульфус мягко, но твердо перехватывает её руку.
— Вкусно, — довольно облизывается. — Люблю вишню.
Она так по-идиотски, счастливо улыбается, едва сдерживая смех и не зная, что ответить. Наблюдает, как он, словно ребёнок, проводит языком по губам и, одарив игривым голодным взглядом, притягивает к себе за подбородок. Вторгается в её рот бесцеремонно, жадно, сразу углубляя поцелуй и не давая опомниться.
Понятия не имеет, с чего вдруг Раф решила начать краситься и на секунду даже злится, что откажется от натуральности в угоду шаблонам красоты, за ширмами которых уже давно попрятались все остальные, но негодование своё быстро подавляет, решая, что могут и сторговаться на одном-единственном вишнёвом блеске.
Девушка тихо ойкает, когда, прервав поцелуй, он резко хватает её за корпус и усаживает на себя прежде, чем вернуться к её губам. Прижимает к себе изо всех сил, руками скользя по каждому миллиметру тела в надежде насытиться и прогнать гребанное наваждение. Ловит каждый вздох, купается в лучах её света и забирает всё тепло, которого в ней так много. Знает, что сегодня всему этому придёт конец; знает, что больше никогда она так податливо не прильнёт и не ответит на ласку.
Сегодня он всё уничтожит и перечеркнёт.
— Как же я буду по этому, блядь, скучать, — неразборчиво, с надрывом шипит, уткнувшись в изгиб её шеи.
Это вылетело неосознанно, само по себе. Столь опасно, безрассудно, неправильно. Впрочем, бояться было нечего — Раф все равно не услышала и не поняла.
И хорошо. Так будет лучше.
***
Предчувствие было поганым.
Когда стрелки часов пробили полвторого ночи, она, невзирая на сонливость и склизкую, опутывающую нутро тревожность, покинула спальню, направляясь к назначенному месту встречи. Утешало лишь одно: преподаватели, которые изредка выходили на ночные дежурства, уже давно с этим покончили, разбредясь по собственным комнатам. Всем нужны были силы для завтрашнего дня, особенно учитывая, что с отлётом директоров ответственности становилось в разы больше.
Это немного успокаивало. Не хотелось лишних проблем.
Раф не знала, почему Сульфус попросил о встрече так поздно. Что за игры? И почему здесь, в школе, а не за её периметром?
Некие сомнения поселились ещё вечером, когда, едва устояв перед страстью, она отстранилась, напоминая себе о приличиях. Дистанцию, впрочем, увеличить не смогла; осталась в его объятьях ещё на какое-то время, позволяя себе эту маленькую слабость. Водила рукой по его лицу, ощущая под подушечками пальцев могильный, пронизывающий до костей холод и с удовольствием подмечая, что с каждой минутой температура его тела менялась. Становилась теплее. В какой-то момент они, кажется, даже сравнялись.
Больше ни о чём не говорили. И в этой тишине было так хорошо. Хотелось остаться здесь навсегда.
Она чувствовала, что что-то не так, но не могла найти тому объяснений. Смотрела в глаза и видела лишь пустоту, мрак и какое-то отчаяние, что вселяло ещё больше тревоги. Оправдывала это тем неприятным эпизодом в коридоре, памятуя о том, что он никогда не хотел быть для остальных монстром. И всё-таки был им. Это не могло не ранить.
— Ты пришла, — за спиной послышался тихий голос.
Раф обернулась, в очередной раз поражаясь его таланту появляться столь неожиданно и бесшумно. Неуверенно кивнула, делая шаг навстречу. Хотела прижаться, найти в его руках спасение от окружающей тьмы, сквозящей прогорклым одиночеством и мороком. По ночам в Золотой школе становилось крайне неуютно. Впрочем, как и везде для существа, что всю свою жизнь прожил в лучах солнца.
— Ты ведь попросил, — с лукавой улыбкой отзывается, решая не добавлять банальное «пошла бы хоть на край света». — Но зачем мы здесь?
Сульфус некоторое время молчит, обдумывая что-то, подбирая слова. Бросает быстрые взгляды в сторону выхода, словно собираясь в любой момент сорваться и улететь прочь. Она видит, ощущает, как внутри него что-то трещит, борется и ломается, и очень хочет спросить, но сдерживается.
На его губах расцветает фирменная ухмылка, когда костяшками пальцев скользит по её щеке, нежно поглаживая.
— Мне нужна помощь, — наконец произносит стальным тоном, а после, будто опомнившись, добавляет каплю елейности. — Я ведь могу на тебя рассчитывать?
В горле пересыхает, а в висках бешено колотит. Сердце, кажется, и вовсе замерло. Внутренний голос едко нашёптывает уходить, бежать прочь, но Раф не слушает. Интуиция то и дело ошибалась, отталкивала от него, вынуждая потерять столько времени зазря. А ведь посмотри она дальше предрассудков и навязанной ненависти чуть раньше, были бы давно счастливы, как Мики и Гас. Как счастливы сейчас.
— Да.
Сульфус одаряет ласковой улыбкой, крепко беря за руку и уводя в каком-то направлении. Перед глазами невольно возникают отрывки из прошлого, когда ровно также следовала за ним, борясь со стальной хваткой. Путалась в подоле неудобного вечернего платья и проклинала всеми известными выражениями, еще не зная, что угодила в ловушку, где метка меж ними будет закреплена обманом.
Теперь всё иначе. Идёт по собственной воле, безоговорочно доверяя.
Он параллельно рассказывает о том, что надо сделать, сухо перебирая факты и почти не отвечая на вопросы. Останавливается, когда перед ними возникает богато, восхитительно красиво расписанная магическими символами дверь. Внутри всё замирает.
Комната портретов.
Слышала о ней и её мощи, видела воочию, приходила иногда, но и не смела помышлять о том, чтобы открыть. Это казалось невозможным, кощунственным, преступным. Рядовым вечным здесь делать нечего. Слишком большая ответственность. Необъятные последствия.
— Если ты не хочешь или боишься, то можешь уйти. Не посмею заставить.
Раф с трудом сглатывает ком в горле, ощущая лёгкую дрожь в руках и крыльях. Страшно до такой степени, что, кажется, лишь чудом ещё стоит прямо. Инстинкты и голос разума, воспитания вопят о том, что надо воспротивиться, воспользоваться предложением, но почему-то не может.
Знает, что последует за наказание, если об этом кто-то узнает.
Казнь. Без возможности оправдаться.
Но, с другой стороны, какая разница, если исход её жизни давно известен? Они лишь как могут оттягивают ожидаемый финал, цепляясь за разные соломинки. Риск, если подумать, и не так уж велик.
— Зачем тебе туда? — безжизненным голосом интересуется.
Сульфус меняется в лице, болезненно морщится. В его взгляде плескается столько оттенков агонии и уязвленности, что это пронзает.
— Хочу узнать, кто убил мою семью.
Ответить нечего. Это бьёт наотмашь, прямо в центр собственных травм и незаживших ран. Сама бы всё отдала за возможность приоткрыть завесу тайны прошлого. Понимает его беспрекословно.
— Это опасно? — язык вязнет, заплетается от волнения. — Спрашиваю не о том, что будет, если нас поймают. Ты упомянул, что мы будем действовать в обход правилам. Это опасно?
Он сканирует её удивлённым и одновременно восхищённым взглядом прежде, чем немногословно кивнуть.
— Да.
— Насколько?
— Достаточно. Потребуется много слишком много энергии. Но это лишь риск. Я почти уверен, что ты будешь в порядке.
— Почти?
На это ответа не поступает.
Раф до боли прикусывает нижнюю губу, отводя взгляд в сторону. Внутри всё неприятно колет, жжёт от осознания, что он готов ею рискнуть. Но и расцветает благодарность, смешанная с уважением за то, что не стал утаивать или лгать. Дал честный выбор.
Сульфус просил слишком многого. Но отказать ему уже была не в силах.
Вот почему любовь называют слабостью. Она заставляет идти на то, что никогда бы не сделал в здравом уме. Приносить жертвы, класть свою жизнь на кон ради того, чтобы сделать кого-то счастливее.
— Хорошо. Я согласна.
Он ободряюще улыбается, встаёт по левое плечо напротив дверей и протягивает лист бумаги с переведённым заклинанием. Слова кажутся знакомыми, и уходит всего несколько секунд на то, чтобы вспомнить. Но думать об этом некогда — с губ уже безжизненно, обезличено срываются первые строчки, вторя словам дьявола.
А следом наступает боль. Тягуче разливается по венам, потрошит внутренности с особым садизмом, выкашивая саму сущность. Кончики крыльев сводит судорогой, ноги подкашиваются, вынуждая упасть на колени. Раф рвано дышит, пытаясь сдержать крик и изо всех сил уговаривая себя продолжать. Перед глазами — мутная пелена из-за непрошенных, пробивающихся слёз, а потому приходится почти наощупь тянуться к дверной ручке.
Кисть прошибает спазмом при соприкосновении. Агония сильнее, чем тогда, когда впервые пошла против правил и нарушила заповеди ВЕТО. Её едва не отбрасывает в сторону и лишь чудом удаётся удержаться на месте, крепко вцепившись.
Комната портретов начинает видеться существом разумным, умеющим сопротивляться, сомневаться и защищаться. Проверяет их — наглых юнцов — посмевших вторгнуться в лоно священного равновесия. Хочет прогнать восвояси.
По подбородку стекает вязкая, тёплая жидкость с привкусом железа. Раф её даже не замечает — шмыгает, инстинктивно облизывает губы и ждёт, пока всё кончится. Сознание туманится, плывёт, вселяя лишь одно желание — закрыть глаза и поспать. Такой уставшей и обессиленной не чувствовала себя давно.
Правая рука пульсирует. Кожа там, кажется, покрылась волдырями и обожжена настолько, что нервные окончания почти не реагируют. Прогорклый запах палёной плоти костью стоит поперёк горла.
Она уже была готова сдаться, подчиниться мороку и провалиться в небытие, когда вдруг ощутила лёгкое прикосновение к пояснице. А следом — чужую, тёмную магию, что просачивалась в неё, напитывая собой.
Это позволило устоять. Через пару минут всё закончилось. Двери открылись, освещая мрачный коридор своим сиянием.
Когда зрение и сознание прояснились, Раф обнаружила себя распластанной по полу и неуклюже приподнялась. Провела здоровой рукой по лицу, стирая кровь и мысленно вознося молитвы за то, что этот раз не окончился комой. Носовое кровотечение — первый признак магического истощения. Однажды это чуть не стоило ей жизни.
На кисть правой руки было страшно смотреть, но естественная регенерация уже начала с этим справляться — к счастью, благодаря помощи соулмейта, в крыльях ещё оставались крупицы энергии.
Кстати о нём. Думала застанет его рядом, ждала помощи и беспокойства, но... ошиблась. Поблизости было пусто.
Подняв глаза, разглядела силуэт широкой спины, что склонился над вероятной книгой судеб в центре зала. Сульфус выглядел уставшим, но не изнурённым. Это заставило в очередной раз удивиться тому, сколько в нём силы.
Она не решалась подходить ближе, решив, что такой долгожданный и неприятный момент не захочется делить с кем-то ещё. Дьяволы в принципе ненавидят, когда кто-то видит их уязвимость. И прекрасно это мнение разделяла. Сама такая же.
В голову лезли уже иные мысли. Если правильно его поняла, эта книга может пролить свет на жизнь любого существа. Что, если получится узнать что-то и о своих настоящих, земных родителях? Хотя бы об одном из них. Людской век крайне кроток, поэтому в том определённо есть смысл. Нужно попытаться.
Раф вздрогнула от резкого, неприятного звука. Оторвавшись от размышлений, поняла, что их источником был её соулмейт. Он с такой силой захлопнул священное писание, что оставалось только молиться, дабы книга не пострадала.
В мгновение ока оказался рядом, до сих пор, кажется, не обращая никакого внимания на её полуобморочное состояние. Смотрел будто и вовсе сквозь; куда-то в пустоту, словно загипнотизированный, помешанный, подчинённый чему-то извне.
— Идём. Я закончил, — с ледяной яростью в голосе произнёс, грубо схватив за локоть и потащив в сторону выхода.
Руку пронзило вспышкой боли, отчего вырвался непроизвольный болезненный стон. Сульфус незамедлительно отреагировал, наконец посмотрев на неё и быстро оценив ущерб. Хватка ослабла, в глазах промелькнуло сожаление, которое, впрочем, столь же стремительно обернулось всё тем же гневом.
В нём было так много злости, что, казалось, вся школа прямо сейчас превратится в пепел.
Что увидел? О чём узнал? Что могло настолько разъярить? Совсем его не узнавала. Да, в прошлом тоже приходилось его побаиваться, нутром ощущать его безумную ненависть ко всему миру, но чтобы настолько — никогда. Вопросов было много, но, впрочем, главный сейчас — совсем иной.
— Подожди, — осторожно подала голос, пытаясь остановить. Учитывая весомую разницу в росте и силах, эта жалкая попытка успехом не увенчалась.
— Мы должны уйти, если не хочешь, чтобы нас поймали, — сухо, совершенно безразлично пояснил, продолжая тянуть в сторону коридора. — Дверь открыли двое. Закроют тоже двое.
— Нет, остановись...
В висках заколотило. Пульс подскочил от осознания, что единственная надежда таяла с каждым пройденным шагом.
— Дай мне всего минуту! — выпалила, едва не переходя на крик. И только так добилась внимания. — Ты получил свои ответы. Позволь мне тоже.
Сульфус сделал глубокий вздох, явно теряя терпение.
— О чём ты хочешь спросить?
К глазам вновь подступили слёзы. Даже думать об этом — несравненно больно.
— О родителях, — сипло выдавила. — Я тоже имею право знать, что с ними случилось.
На него, как ни странно, это подействовало странным образом. Отрезвляюще. Где-то там, за сотнями слоёв гнева и бездушия, мелькнуло понимание.
И он сдался.
— Хорошо. Но быстро.
Раф кивнула, на ватных ногах приближаясь к каменному возвышению. Лететь не решилась — побоялась, что крылья попросту не унесут. Но и каждый шаг был испытанием. Отдавал слезами, детскими обидами и непониманием, почему всё вышло именно так. Желудок скрутило в тугой узел. Узнавать правду было одновременно волнительно и ненавистно.
Склонившись над книгой, осторожно раскрыла, пролистывая множество абсолютно пустых белых страниц. Руки дрожали, вызывая вполне обоснованный страх испортить драгоценную реликвию по неуклюжести.
Сначала испугалась, что сделала что-то не так, но после вспомнила, что не успела задать вопрос. «Покажи мне моих настоящих родителей», — взмолилась про себя, надеясь, что этого будет достаточно. Вслух произнести не смогла. Язык не слушался.
Книга подчинилась, услышав зов. Озарилась ярко-фиолетовым свечением, проявляя какие-то символы и буквы. Страницы начали сами по себе переворачиваться.
А после... ничего. Совершенно.
Только пустота.
Решив, что, возможно, сделала что-то не так или её не расслышали, повторила вслух. И ещё раз. Результат был тот же.
Сильные руки хватил её сзади и потянули на себя, прочь от книги. Раф брыкалась, изворачивалась и кричала что-то неразборчивое, молебное, до последнего надеясь, что книга ответит на вопрос.
Неужели сломалась? Может быть из-за того, что Сульфус столь неуважительно отнёсся к чему-то столь древнему и хрупкому? Или смертных вовсе не брали в расчёт, создавая летопись?
Решив проверить это, выплюнула первое пришедшее на ум имя смертного художника. И уже спустя пару секунд его портрет был на одной странице, а краткая жизненная сводка — на другой.
Но разобраться во всём этом не дали. Силой вытащили, захлопнув двери с небывалым остервенением.
— Мне жаль. Но времени было мало. Нельзя так рисковать, — жёстко процедил дьявол, ладонями упёршись в искусно расписанное деревянное полотно и рвано дыша.
Раф промолчала, глотая слёзы разочарования и обиды. Хотела броситься на него с упрёками, вылить скопившуюся желчь, но голос разума остановил. Знала, что бессмысленно. Он ни в чём не виноват — справедливо выделил ей столько же времени, сколько и себе. Проблема была не в нём, а в книге.
— Ты узнал, что хотел? — скатившись по стене и сев на корточки, бесцветным тоном поинтересовалась.
— Узнал.
Выдавив из себя всего одно это слово, с силой ударил кулаком по стене. Вероятно, дабы выпустить наружу скопившуюся злость и немного успокоиться.
Она вяло улыбнулась, радуясь тому, что хотя бы один из них получил желаемое. Значит, всё было не зря.
Пошевелив пальцами многострадальной правой руки, заметила, что раны на ней всё больше затягивались. Боль присутствовала, сводя кисть целиком, но в данный момент действовала даже как-то спасительно. Помогала немного отвлечься. Вот уже и вторая положительная новость.
— И? Что мы будем делать с этим дальше?
В ответ послышался чрезмерно долгая, затяжная пауза. Любопытство сыграло свою роль, заставив поднять голову и встретиться с ним взглядами. Увиденное не понравилось.
По спине поползли мурашки.
— Мы? — издевательски протянул, усмехнувшись. — Нет никаких «нас».
Он презрительно осмотрел её сверху-вниз, слегка изогнув бровь. В каждом мимолётном движении, мимике, позе читалось одно — брезгливость и насмешка.
Удивительно, как можно так быстро меняться. Непревзойдённый талант.
— Ты прекрасно исполнила свою роль. Благодарю за содействие, но дальше я сам. Ты же свободна, — закончив говорить, отсалютовал и кивнул в сторону коридора, что ведёт в ангельское крыло.
Смысл услышанного дошёл не сразу. Сначала даже подумала, что неправильно поняла. Но, прокручивая в голове эти фразы, пропитанные ядом и сарказмом, всё больше убеждалась, что посыл был совершенно точно один.
Сердце болезненно сжалось.
— Что это значит?
Сульфус закатил глаза и раздражённо, словно разговаривал с кем-то полоумным, выдохнул.
— Тебе правда нужно всё разжёвывать? — риторический, унизительно-снисходительный вопрос, больно режущий все те нити, что их связывали. — Ты была нужна мне, чтобы открыть двери. Без ангела сделать это, как ты уже, наверное, поняла, невозможно. Поэтому мне пришлось проявить фантазию и найти способ тебя уговорить.
С каждым его словом внутри что-то ломалось. В подсознании всплывали разные отрывки недавнего прошлого, где они были близки; все фразы, поцелуи, касания и взгляды, которые говорили больше, чем тысяча признаний. И в каждом из этих моментов теперь виделась фальшь, гнусная ложь и ухищрённая манипуляция.
Розовые очки имеют свойство биться стёклами внутрь. Как забавно — никогда не понимала эту смертную поговорку. Сейчас, наконец-таки, дошло.
И всё же, другая часть её — более рассудительная, неэмоциональная — не желала в это верить. Боролась, сопротивлялась, цеплялась за любые крохи. Не признавала, что её могли обдурить так просто. Как самую обычную дуру.
Она ведь видела... Чувствовала. То, как он смотрел на неё ещё сегодня вечером — это невозможно подделать. Глаза не лгут.
Всё это — уловка, помутнение. Иначе быть не может.
Но для чего?..
— Я тебе не верю, — тихо, одними губами прошелестела, качая головой. — Зачем ты пытаешься меня оттолкнуть?
Раф осторожно взывает к связи, пытаясь зацепиться за последнюю ниточку; прочувствовать его и убедиться, что всё это — напускное, этакое наваждение, мираж. Найти в том спасение. Но... ничего. В нём нет ни былой нежности, ни сожаления. Всё подавлено, заперто и стёрто. Пусто. Он не ощущал сейчас ровным счётом ничего.
Хочется встряхнуть его за плечи, ударить, дабы уже опомнился, образумился и перестал нести чушь. Но и дёрнуться не может — вся как будто окаменела.
Сульфус фыркнул, скрещивая руки на груди. Продолжал смотреть с презрением, толикой превосходства, отчего бросило в дрожь. Сейчас перед ней был не её соулмейт, а тот самый монстр, лишённый всяких чувств, с коим столкнулась в первый день на Земле.
— Это начинает меня утомлять, — с досадой выплюнул. — Каких ещё унизительных для себя откровений ты хочешь услышать прежде, чем сбежать отсюда, поджав нимб? — ёрничает, выводит на конфликт, ответную злость. Подходит ближе, пальцами скользя вдоль щеки, но не касаясь. — Признаюсь, в какой-то момент ты стала чем-то вроде хобби. Диковинкой, с которой интересно поиграть. Но я наигрался.
Слёзы душат, вынуждая задыхаться, но она стойко держится, не позволяя им пролиться. Нет, только не так. Не здесь и не при нём.
В груди всё щемит, болит; старые, незажившие от предательств раны вновь вскрываются, расползаясь гнойными нарывами. Защитные механизмы работают отменно, убеждая слышать в каждом его слове ложь, не верить до последнего. Она с силой цепляется за его рубашку, вынуждает смотреть на себя. Ждёт, пока эта треклятая маска спадёт, являя истину — любимый, ласковый янтарный взор, который придавал жизни смысл.
— Ты хотела видеть меня хорошим, хотела верить, что кто-то способен тебя полюбить. Ты сама себя обманула, Раф, — это был первый раз, когда он обратился к ней по имени. — А знаешь, что самое занятное я для себя открыл?
В ответ ничего не произносит. Лишь молча ждёт. И получает очередную гаденькую ухмылку перед тем, как он склоняется к самому уху.
— Нет ничего проще, чем манипулировать девочкой, которая отчаянно желает быть любимой хоть кем-то.
Это действует отрезвляюще. Она пятится назад, упираясь в холодную стену, а после, не раздумывая, отвешивает звонкую пощёчину. Его голова дёрнулась в сторону лишь незначительно, на жалкие миллиметры, но даже это приносит сладкое удовлетворение.
Сульфус отходит в сторону, принося долгожданную свободу. Теперь даже одним воздухом дышать с ним мерзко.
— Я жалею о каждом чёртовом миге, что провела с тобой, — шипит, выпуская скопившееся отчаяние. — Мики была права на твой счёт. Ты монстр.
Она смотрит на него, любуясь отпечатком удара, и на секунду замечает нечто странное. Во взгляде мелькает... какая-то боль? Вероятно показалось, ведь через мгновение всё исчезает, и дьявольской самоуверенной спеси с него хоть отбавляй. Переполнено через край.
— Тебе стоило осознать это раньше.
Бинты на запястье правой руки покрываются капельками крови. Метка жжёт, озаряясь тёмно-синим свечением и распарывая нежную плоть. Хочется расчесать, вырезать со своего тела эту жуткое клеймо и навсегда забыть о том, что произошло за последние месяцы.
И почему это проклятье мучает её одну? Почему его метка не горит, не сводит с ума агонией? Несправедливо.
Впрочем, совершенно плевать. На него и всё, что с ним происходит. От своей метки избавится прямо сейчас — лучше уж быть списанной в утиль Сферами, чем носить на себе имя предателя.
Сульфус, словно предчувствуя её порыв, вдруг подаёт голос:
— Можешь не отказываться от метки. Она пропадёт с тебя в течение одного земного месяца, не переживай. Слышал, что Высшие к обречённым более снисходительны, чем к добровольно отказавшимся. Поэтому просто всем солги.
Это было правдой. Тем, кто принял милость мироздания, но по какой-то причине остался одинок или вовсе обездолен, проявляли лояльность. Взять к примеру хотя бы профессора Теренса.
Раф посмотрела с недоверием, не до конца понимая, что значат его слова. Но уточнять гордость не позволила.
— Ах, да, кстати об этом, — неожиданно произнёс, о чём-то вспомнив. Полез в карман джинс, вытаскивая оттуда клочок бумаги. — Совсем забыл про прощальный подарок. За все оказанные услуги.
На его губах расцвела мерзкая улыбочка, которую уж очень хотелось стереть, когда протянул листок в руки. Брать это она, естественно, не собиралась. Лишь вопросительно посмотрела, ожидая каких-то дальнейших объяснений перед тем, как выплюнуть в ответ что-то столь же отвратительное.
— Не хочешь? Как жаль, я ведь так старался, — цокнул, осуждающе качая головой. — Это адрес, где жил тот твой загадочный земной алхимик... — застопорился, щёлкая пальцами и вспоминая имя. — Малаки? Пришлось перерыть половину Серного города, чтобы найти его искусителя.
При упоминании этого человека пульс подскочил, чему в очередной раз не могла дать никаких внятных объяснений. Гордость проиграла каким-то неизвестным внутренним инстинктам, вынудив молча принять «подарок».
Благодарить его, естественно, не собиралась. Никакое ангельское воспитание не заставит этого сделать.
Объяснить свой порыв пыталась, но не могла. Почему всё внутри переворачивается, замирает в предвкушении и болезненной тоске при упоминании какого-то смертного? Раньше связывала это с желанием дойти до сути, узнать, как он смог избавиться от своей метки с Рейной, а сейчас?.. Сейчас на это было всё равно.
Если, как и было обещано, метка не спадёт с неё через месяц, — откажется сама. Всё просто. Игра окончена.
— Спасибо за чудесный раунд, Раф. Было весело, — издевательски тянет, разворачиваясь в сторону своего крыла, чтобы, как и всегда, уйти первым. — И прощай. Можешь не беспокоиться, больше не потревожу.
Девушка смотрит ему вслед, ощущая, как всё внутри леденеет от ярости и обиды. Стоит гордо, ровно, не позволяя себе упасть и утонуть в слезах, как бы сильно не хотелось.
В одном Сульфус был когда-то прав.
Она сильная. Не сломается.