XX
Ури с усердием трёт пропитанную кровью простынь, пытаясь вернуть той первоначальный белоснежный облик. До боли прикусывает потрескавшуюся нижнюю губу и ощущает едва заметную дрожь в руках. Холодно. Давно продрогла.
Ничего, заслужила. Никчемные должны страдать, чтобы стать лучше.
Кончики пальцев сморщились и покалывали от долгого контакта с водой, но все это не имело значения, ведь результат не достигнут. Ткань проще сжечь, чем отстирать.
И почему не удосужилась сразу застирать? Слишком уж себя жалела, отложив на потом и стыдливо спрятав испачканную ткань в комоде. Глупая лентяйка. Правильно Вселенная делает, что отвергает ее. Бабушка во всем права. В очередной раз.
Она подавляет всхлип, мысленно повторяя себе, что истинные ангелы, достойные звания Серафима, не плачут. Эмоции, особенно такие ничтожные, им несвойственны. Надо всегда держать лицо.
Выключив воду и опершись о край раковины, взглянула на свое отражение. Синяки под глазами, неестественный цвет лица и растрепанные волосы — едва ли в этом можно было узнать прежнюю Ури. Как унизительно констатировать факт собственной ничтожности.
Выпрямив плечи и брезгливо отбросив простынь, потянулась к косметичке, чтобы привести себя в порядок. Никто не должен увидеть ее такой. Слабость не красит тех, чьи амбиции крайне высоки.
У Раф с ее талантом исцеления на исправление этих дефектов ушло бы меньше минуты, но сама она, увы, лишена подобных привилегий, так что все придется делать вручную. Досадно, что лучшие способности достаются тем, кто их совсем не ценит.
Когда помада случайным образом выпала из дрожащих рук и покатилась по плитке, Ури инстинктивно нагнулась, чтобы поднять. Сожаление об этом пришло ровно через секунду, стоило только ощутить резкую, режущую боль между лопаток.
Изо рта вырвалось тихое шипение, а перед глазами на мгновение все поплыло. Ноги подкосились, но силой воли она заставила себя устоять. Никогда не падет на колени. Пусть даже если никто не видит, все равно нет. Не позволит.
Вернувшись к зеркалу, осторожно покрутилась, осматривая свою спину. Боялась, что от этого неловкого движения раны вновь откроются и начнут кровоточить. Умерла бы со стыда ровно в тот момент, когда кто-то из посторонних заметил бы. Красное на жёлтом смотрится отвратительно.
«Унизительно» — поправляет себя тотчас.
Прошли всего сутки с тех пор, как бабушка вызвала на разговор. Хотя говорили они мало. Ури в основном глотала солёные слёзы и сдерживала крики, пока её с особым остервенением секли.
Три оставленных без ответа письма были расценены как глубочайшее оскорбление и полное неуважение. Бабушка любила контролировать всё и всех, давя в зародыше любые намёки на бунтарство или «второсортность».
— Ты крайне меня разочаровала, дражайшая внучка. Я растила тебя, заботилась, делала для тебя все, а ты решила, что можешь так просто отказаться от своей семьи? — сухой, дребезжащий голос эхом отдается в голове.
Смотреть на нее было страшно, ведь знала, что увидит: пожилую, грузную женщину, чьи разочарования и обиды на жизнь отразились на внешности, делая её гораздо старше своего возраста. Но, несмотря на это, осанка ее всегда была ровной, подбородок — гордо поднятым, а светло-жёлтое платье — идеально выглаженным. Ладони скрыты под перчатками, брезгливо избегая любого прямого контакта с окружающими.
А вот глаза — бездонные, алчные и пустые. В них нет ничего, кроме жажды вернуть семье почет, о котором и не помнил уже никто. Губы, как и всегда, поджаты в тонкую линию, а тёмные волосы с проблеском седины — уложены в безупречную, аккуратную прическу.
Есть в этой женщине всё: и статность, и природный магнетизм. Только жизни в ней нет. Подавляемая, плохо скрываемая злость иссушила её ещё много звёзд назад.
И всё же, смотря в её фиалковые глаза, Ури понимала, что смотрит в своё отражение. Они очень похожи. Все об этом говорят.
— Нет, бабушка, ты не так все поняла! — испуганно пробормотала в ответ, сжимая в кулаке ткань юбки.
Удар.
Вдох.
Удар. Кожа между лопаток лопнула, и маленькая бордовая струйка потекла вниз, окрашивая собой белоснежный кафель.
Выдох.
Главное дышать. Так будет легче.
— Не смей мне лгать! Истинные ангелы никогда не врут, — с презрением изрекла, поморщившись. — Неужели общение с дьявольскими отродьями так сильно на тебя повлияло? Или, быть может, так сказывается дружба с человеческим подкидышем?
— Раф здесь ни при чём! Она ни в чём не виновата.
Её голос дрожал, как и руки, на которых удерживала вес собственного тела. Ури прятала глаза, зная, что если бабушка увидит слёзы — станет только хуже. За слабость наказывают сильнее.
— Тогда почему, скажи на милость, её оценки лучше твоих? Поддаешься из милосердия или просто настолько бездарна, что не можешь обогнать смертную? Где твоя гордость, желание достичь высот? Даже Вселенная считает тебя мусором, не желая награждать меткой. Разве ради всего этого я положила всю свою жизнь? Ты должна быть лучше!
Обидные слова бьют больнее плети, вгрызаясь в самое сердце. Словно тысячу иголок вонзили под ногти.
Во рту ощущается привкус железа. Ури судорожно сглатывает и выпрямляет плечи, напоминая себе, что осанка — признак самоуважения. Всегда должна быть идеальной.
— Я стану. Обещаю.
Воспоминания пролетают вихрем и она запоздало осознает, что все это время даже не дышала. Страх проходит дрожью по всему телу, вызывая ворох мурашек, но собственная реакция кажется непонятной. Та ночь — далеко не первая и, вероятно, не последняя.
Бабушка всегда была строгой. Потому что хотела как лучше. Потому что любила её, единственную внучку, больше, чем родители, которым запретили принимать участие в её воспитании и которые дистанцировались без всяких сопротивлений.
Она была для Ури целым миром. Страх, трепет, восхищение, желание угодить — все смешивалось воедино, формируя ее личность.
Иногда, правда, начинало казаться, что бабушка неправа. Постоянный контакт с одним дьяволом менял взгляды на жизнь. Упорство и мягкость, дружелюбие Мефисто ломали ее внутренние барьеры и противоречия, вынуждая неосознанно идти навстречу. Было интересно его узнавать, расспрашивать, слушать и даже просто молча наблюдать. Он был каким-то слишком необычным. Слишком... хорошим?
Это, наверное, и послужило причиной, по которой Ури решила отстраниться от бабушки. Игнорируя её письма, проявляя тем самым протест, она начинала верить, что сможет найти «баланс». Станет и истинным ангелом, и добрым другом для парня, который совершенно точно не виноват в том, что родился на вражеской земле.
«Не всё блестит, что кажется алмазом, и не всё то грязно, что похоронено под землёй» — эти его слова постоянно прокручивались в мыслях, пока не надломили старые установки окончательно.
Мефисто стал неким спасательным кругом, плечом, на которое удалось опереться после того, как близкая подруга предала и вытрепала её душу, стерев воспоминания, за которые теперь приходилось расплачиваться вечным недомоганием. Он отвлекал, помогал забыться и переключиться от головных болей. Все время что-то рассказывал или, наоборот, внимательно слушал.
Многим, и, тем более, чем-то сокровенным Ури с ним не делилась. Все равно держала холодную дистанцию, ожидая подвоха. Рассказывала в основном о цветах и том, как правильно за ними ухаживать. Это была ее маленькая страсть.
И ему, как ни странно, это, кажется, действительно было интересно. Никогда не перебивал.
Однако усидеть на двух стульях не получилось. Бабушка будто бы все поняла и незамедлительно отреагировала, призвав на Небеса. Ослушаться было нельзя, хотя и понимала, зачем именно ее зовут. Официальный запрос — это то, с чем не будет спорить даже Страж, контролирующий врата Энджи-Тауна.
Бабушка всегда говорила, что покаяние, понимание и сила приходят через боль. А потому во время «воспитательных сеансов» заставляла предварительно принять зелье, что подавляет регенерацию.
Так ты будешь страдать дольше и, соответственно, больше усвоишь. И после, сделав хоть одно неловкое движение и снова ощутив боль, вспомнишь, за что страдаешь.
Это и впрямь было действенно. Забыть не получается.
Место между лопаток — самое чувствительное, нежное, ведь там, совсем рядом, начинают расти крылья. По самим крыльям её, естественно, никогда не секли, но агония была сопоставима. Глава их семьи определенно знала толк в наказаниях.
Бабушка секла её до тех пор, пока не потеряет сознание. А после заботливо обрабатывала израненное место лекарством, что срастит плоть без шрамов. Оно безумно дорогое, но женщина понимала, что идеальность внучки — залог успеха. Пусть пострадает, но останется невредимой. Кожа истинных ангелов всегда должна оставаться девственно-чистой.
Придя тогда в себя спустя какое-то время, Ури поспешила вернуться на Землю, ведь последнее, что помнила перед тем, как провалиться в небытие — звон браслета. Дженнифер нужна была её помощь, но сил не было даже на то, чтобы пошевелить рукой.
Но вмешаться как-либо уже было невозможно. Ночь плавно перетекла в утро, и ей не оставалось ничего, кроме как ненавидеть себя за собственную слабость.
Влетев в спальню и не найдя там Раф, с облегчением выдохнула. Не хотелось, чтобы хоть кто-то видел её в таком виде. И, наспех вытерев окровавленную спину первой попавшейся под руку простыней и переодевшись, мигом рванула к своей девочке. А после долго и озадаченно рассматривала безмятежное личико, что спокойно спало в собственной постели.
Неужели браслет дал сбой минувшей ночью?
Осознание своей ошибки пришло позже. Намного позже.
Слухи имеют свойство распространяться слишком быстро. Отчаяние нахлынуло волной, стоило только узнать, что едва не случилось с Дженнифер. Ури впервые позволила слезам скатиться по щекам в людном месте. Чужое мнение тогда совсем не волновало.
Мефисто спас ее. Спас их всех от большой беды, сотворив невиданное. Поставил собственную жизнь и репутацию на кон, когда невинной девушке грозила большая беда.
Бабушка ошибалась. Не все дьяволы уродливы. У некоторых душа очень даже красивая и чистая.
Поблагодарить его лично не осмелилась, струсила, не найдя в себе силы посмотреть в глаза. Но поняла, что окончательно проиграла и признала ошибочность всех своих прошлых суждений, оставив на пороге его комнаты частичку себя.
Фиалки всегда были её самыми любимыми цветами. И почему-то искренне, твердо верилось, что он хорошо о них позаботится.
— Ури? Ты здесь? — мягкий, полный беспокойства голос послышался неподалеку, и она испуганно вздрогнула, вновь уронив помаду.
Собравшись с мыслями и наведя за собой порядок, медленно отворила дверь, сталкиваясь взглядами с беспокойной соседкой.
— Ты что-то хотела? — пришлось приложить максимум усилий, чтобы голос звучал ровно. — Я скоро освобожу ванную.
Раф смотрела с невиданной тоской и тревогой, теребя браслетики на запястьях правой руки. Ее рот беззвучно открывался и закрывался, давая понять, что сотня неозвученных слов висело в воздухе. И все же, в какой-то момент, по всей видимости, не выдержав, она поддалась вперед и крепко обняла.
— С тобой все в порядке? — подавленно, с какой-то надеждой и неловкостью поинтересовалась.
Ури, совсем не ожидая подобного исхода, терпеливо выждала пару секунд, а после мягко отстранилась. На мгновение и сама вернулась в прошлое: вспомнила их, двенадцатизвездных девочек, лежащих на одной кровати и неприлично громко смеющихся. Внутри что-то ёкнуло, сжалось, и даже отдало каким-то теплом.
Но этого было мало. Никогда не была из тех, кто легко прощает.
— Да. К чему эти вопросы?
Раф виновато опустила глаза в пол и отступила.
— Прости, я просто... — замешкалась, в очередной раз являя свое ужасное качество — неуверенность. — Я видела твою простынь, всю в крови, и очень испугалась за тебя. Это ведь метка? Поэтому так много крови?
Ури хмыкнула, растянувшись в деликатной ледяной улыбке. Ну конечно. Она всегда любила совать свой нос в чужие дела и подслушивать, подсматривать, дабы выкроить для себя полезную информацию. Чтобы потом использовать себе во благо.
Не зря её любимые животные — змеи. Раньше всегда этому факту удивлялась, а теперь понимает. У них много общего.
— Такая привилегия дается не всем. Только избранным, — саркастично хмыкает, подбирая с пола недостиранную ткань и семеня к своей кровати. А после аккуратно складывает, пытаясь найти успокоение в этом действии.
Главное не выйти из себя. Это признак недостойного поведения и ужасного воспитания. Истинные ангелы чувства и эмоции подавляют, держат при себе.
— Тогда что с тобой произошло? Пожалуйста, расскажи мне. Я правда волнуюсь.
Раф выглядела крайне убедительно, состроив гримасу сочувствия и переживания, но верилось всё равно с трудом. Её человеческое прошлое дало большую привилегию в виде способности правдоподобно лгать.
— С каких пор тебя волнует, что со мной? Не припомню такой заботы последние месяцы. С тех пор, как появилась твоя метка, ты не особо интересовалась нашей дружбой.
Обида всё ещё сидела глубоко внутри и сейчас разрасталась, множилась, постепенно выходя наружу. Заполоняла собой каждую клеточку тела, словно лесной пожар. Да, было завидно, что та обрела свое счастье так скоро и просто, но гораздо больше душило другое.
Некогда лучшая подруга даже не хотела видеть, насколько ей тяжело и больно. С головой погрузилась в свою романтическую сказку, пропадая ночами и наотрез скрывая имя соулмейта. Неужели так ревностно ко всему относится?
Но основная проблема заключалась в совершенно ином. То, что соседке отчего-то казалось сущим пустяком.
— Ури, прошу, не надо...
Ури шумно выдохнула, слушая слезливые просьбы. Отвернулась, закрыв лицо ладонью и медленно считая до десяти, чтобы прийти в себя и вернуть самообладание.
Как же она, видят Сферы, устала. До невозможности. Подавленные эмоции терзали, рвали когтями, выворачивая наизнанку. Между лопаток все пекло, и казалось, что в любую секунду не выдержит. Сломается.
— Хочешь знать, что произошло? — с фальшивой улыбкой изрекла. — Меня вызывала бабушка. Учитывая срок нашей дружбы, ты вполне должна понимать, что это значит.
В глазах Раф промелькнул неподдельный страх. Она сглотнула, неверующе качая головой.
— По этой причине я не помогла своей подопечной, когда она больше всего в этом нуждалась, — голос сорвался, дрогнул, обнажив глубокие душевные раны. — И кстати, думаю, я должна поблагодарить за то, что ты сделала. Спасибо. Это был благородный поступок. Искуситель Дженнифер не заслуживает наказание за то, что сделал. Надеюсь, твой дар избавил нас от этой проблемы.
На последних словах она с трудом сдержала смех. Виски вновь обдало тупой, ноющей болью, отчего резко дернулась и тут же поморщилась от разрывающего жара между лопаток. Чудесно. Теперь она вся состоит из сплошных ран. Этакий ангел-инвалид. Интересно, как скоро её вообще спишут со счетов?
— Я думала, бабушка больше не наказывает тебя с тех пор, как мы спустились на Землю. Я не знала... — Раф осеклась, медленно подходя ближе. Остановилась в метре, собираясь коснуться плеча, но в последний момент передумала. — Ты могла бы прийти ко мне. Я бы все исцелила.
Вот теперь стало по-настоящему смешно. Обида смешалась с комичностью и аморальностью услышанного, и Ури пришлось приложить все усилия, чтобы не рассмеяться ей прямо в лицо.
Временами она много думала над тем, что именно толкнуло лучшую подругу на такой зверский поступок как насильственное выдирание воспоминаний. Что тогда произошло? Почему забыла не только о связи между ними, но и о всяком милосердии, свирепо оборвав все нити? Да еще и с особой жестокостью, совершенно не заботясь о том, что с ней потом будет.
— Ну конечно. Мою голову ты тоже исцелишь? — злобно шипит, выпуская скопившееся отчаяние. — Исправишь то, что натворила? Ты хоть знаешь, какие боли меня преследуют с того дня? Что вообще могло произойти такого в тот день, что ты решила лишить меня воспоминаний? — по щекам катятся едкие слезы обиды, и Ури отходит, ощущая себя загнанной в угол. — И это ты называешь дружбой, наказывая меня, как бабушка? Через страдания.
Раф бледнеет и поджимает губы. Смотрит стеклянным взглядом и едва заметно трясется прежде, чем в стыде опустить голову. Видимо, сама не может найти оправдание своему зверскому поступку.
— Я не могу тебе рассказать. Это... это не только мой секрет, — выдает через какое-то время отчаянным шепотом. — Но я могу попросить прощения. Прости меня. Я понимаю, какого тебе и мне безумно жаль...
Тут Ури не выдерживает. Понимает, что уже сполна натерпелась. Хватит.
— Нет, не понимаешь! Ты не понимаешь, что значит жить в вечном страхе оказаться на дне этого мира. Не понимаешь, какого это — просыпаться и засыпать каждый день в отчаянии. У тебя есть все, о чем можно мечтать, — тоном, полным ледяного презрения, произносит и дергает подругу за запястье с меткой. — Твоя жизнь удалась, но ты не только забрала мои воспоминания, но и сочла меня недостойной даже того, чтобы разделить свое счастье. Сомнительные представления о дружбе.
Ури делает несколько шагов в сторону и шумно дышит, обняв себя руками.
— Как ты думаешь, что сделает моя бабушка, когда поймет, что я не оправдала её ожиданий? Метка — это путь наверх, а я — обречённая!
Раф вытирает влажную дорожку с щек тыльной стороной ладони и некоторое время молчит, обдумывая всё услышанное. На её лице проносится тысяча эмоций: от обиды, негодования до, кажется, даже какой-то обреченности.
— Это неправда. Есть еще полгода. Метка появится.
Ури ухмыляется, качая головой.
— Метка проявляется в первые месяцы, если Вселенная считает тебя достойной. Чем сильнее связь и чувства, которые соулмейты будут питать друг к другу, — тем раньше она придет. Ты получила свою через три недели. Чертов джек-пот, поздравляю. А знаешь, что это значит для Сфер? — язвительно спросила, понимая, что вопрос риторический. Все это знают. — Такие бессмертные наиболее достойные. Избранные Вселенной. С высоким потенциалом. Тебе открыты все двери. А мои с каждым днем всё больше закрываются.
Это было так до невозможности несправедливо и болезненно, что хотелось выть от безысходности. Раф, не являющаяся даже полноценным ангелом, умудрилась получить все, о чем только можно мечтать: идеальную семейную жизнь и потенциально высокую должность в будущем. Неудивительно, если дослужится и до Серафима.
Это нечестно. Так не должно быть.
Она ведь делала всё, чтобы заслужить благословение. Молилась Сферам трижды в день и никогда не пресекала черту их заветов; помогала обездоленным и стойко терпела любые наказания от бабушки. Всегда за собой следила: опрятный внешний вид, манеры и хорошее поведение. Неужели этого всего недостаточно?
— Не гневи Вселенную, Ури. Молись о правильной метке и терпеливо жди. Тебя вознаградят.
Она не совсем понимала, что значит «правильная метка», но решила не концентрировать на том внимание. То, что сейчас было сказано — это то, что они по сто раз говорят смертным. Без продыху. Утомительно слышать банальные вещи после того, как излил душу.
— Я устала это слушать. Скажи, как ты этого добилась? Почему ты всегда получаешь всё первая, а я должна ждать и страдать?
Раф отшатнулась, как от пощечины.
— Ты не знаешь, о чем говоришь. Моя метка — это не тот дар, о котором я мечтала. У меня тоже есть трудности.
Да, трудности, в которые ты меня не посвящаешь. Как мило. Незачем вновь об этом напоминать.
— Да лучше бы я тысячекратно пережила все твои, так называемые, «трудности»! Перестань строить из себя жертву и лгать. Тебе должно быть стыдно.
Ури обреченно выдыхает, отворачиваясь к окну. Устала. Не имеет ни сил, ни желания и дальше выдерживать этот непонимающий, полный обиды взгляд подруги, которой когда-то протянула руку помощи. Единственная из всего Энджи-Тауна.
Чужая неблагодарность и подлость комом встают поперек горла. Виски скручивают тупой болью, и ладонь инстинктивно тянется к голове. Хочется скрыться, спрятаться, убежать подальше, но истинные ангелы так не поступают. Не спасаются посредством жалкого дезертирства, а стойко стоят до конца. С высоко поднятым подбородком и ровной спиной.
«Не смей никогда отступать. Бегство присуще сломленным, недостойным и бракованным выродкам», — жесткий, полный ярости голос бабушки всплывает в подсознании.
И Ури стоит. Она послушная, хорошая девочка. Никогда не забывает уроки.
Раф же, как и заведено, уходит первая. Вылетает из спальни столь стремительно, что несколько листов и тетрадок с рабочего стола падают на пол, создавая атмосферу беспорядка.
Ури разглядывает ночной город ещё несколько минут прежде, чем окончательно берёт себя в руки. Подходит к эпицентру недавней ссоры и поднимает разбросанные вещи, раскладывая по местам. А после вновь берет испачканную простынь и возвращается в туалет. Надо отстирать. Чего бы это не стоило.
У прилежных ангелов всегда полный порядок. Всё должно быть идеально.
***
Раф давно потеряла счет времени, бродя по темным улицам. Безразлично оглядывала случайных прохожих, кривилась при виде пьяниц и поджимала губы, проходя мимо бездомных. Последние вызывали особенные чувства, и впервые это была не жалость или сожаление от того, что нельзя вмешаться и помочь им. Нет, сегодня это была тоска.
Потому что понимала, что ничем, по сути, не отличается от них. Такая же потерянная, изгнанная и одинокая. Ей некуда идти. Неоткуда ждать помощи.
Все внутри жгло, стягивало и резало по живому. Давно, казалось бы, затянувшиеся раны вскрылись вновь и теперь нещадно кровоточили. Не думала, что ещё хоть что-то в этом мире способно удивить и ударить, но жизнь, по всей видимости, не скупится на подарки. Сколько их ещё, интересно, будет?
Ури её ненавидела. И это было не минутным порывом эмоций, что взросли в процессе ссоры, а давним, глубоко подавляемым и хорошо скрываемым чувством. Некогда лучшую подругу разрывали злость, обида и зависть.
Чёртов соулмейт оказался прав. Не было это никогда дружбой. Даже не её подобием.
Раф искренне хотела всё исправить. Тянулась, мысленно вымаливала еженощно прощение и терпеливо ждала, пока настанет подходящий момент. Думала даже признаться во всём и едва себя сдерживала от этого порыва, опасаясь чего-то. Как оказалось, не напрасно.
Теперь не знала, как быть дальше. Как делить впредь одну спальню и не ощущать эту зияющую пустоту, что засасывала в уныние, словно адская воронка. Как смотреть в глаза и не расплакаться. Как перед остальными делать вид, что всё в порядке.
Одно знала точно: не выдержит больше. Не хочет туда сегодня возвращаться, оттого и скитается по улицам, как беспризорница. Наворачивает круги по маленькому городу, понятия не имея, куда вообще идет.
Душа просит покоя. Минутной передышки. Призрачного ощущения, что всё будет хорошо.
Жаль только, что карту с пометками, где именно искать пресловутый «покой», никто не выдаёт. Было бы славно.
Уголки глаз вновь щиплет от сдерживаемой обиды, что дербанит нутро, и Раф делает глубокий вздох, призывая себя успокоиться. Щеки стянуло и покалывало от высохших слез. До сегодняшнего дня даже не подозревала, что умеет так много плакать.
Ухмыльнувшись этим мыслям, присела на край бордюра и подняла голову, разглядывая звездное полотно. Смотреть на него отсюда, снизу вверх, было еще красивее. В Энджи-Тауне вид совершенно иной и, наверное, именно поэтому она так полюбила этот земной город. Было в нем что-то родное, необъяснимо притягательное и пленительное. Это, вероятно, отзывается в ней нечто человеческое, иначе как объяснить, что возвращаться на Небеса совсем не хочется?
Впервые за столько дней вспоминает о родителях и раздумывает о том, стало ли им легче, когда она ушла? Скучают ли хоть иногда? Внутренний голос быстро находит ответ: нет, радуются сброшенному с плеч грузу и навёрстывают спокойные деньки, не находя даже минутки на то, чтобы отправить весточку.
Винить в том не может. Всю жизнь ведь им испортила своим присутствием.
По возвращению в Энджи-Таун будет, вероятно, точно также коротать ночи на улице, если быстро не найдёт себе новое жилище. Возвращаться в отчий дом не планирует, дабы больше их не тревожить, и имеет на то полное право, учитывая, что официально считается взрослой с появлением метки.
«Если вообще доживешь до того дня, когда нимб засверкает и будет позволено вернуться», — ехидно шепчет внутренний голос.
Точно. Какое правильное напоминание.
Если бы Ури только знала, чему завидует... Это вызывает непроизвольный смех.
— Что ты здесь делаешь, мой ангел?
Раф вздрагивает от чужого озадаченного, но одновременно с тем нежного голоса, и быстро оборачивается. С недоумением разглядывает застывшего на пороге дома Сульфуса, ощущая призрачный укол стыда и страха.
Он смотрит на неё с тем же непониманием, сдвинув брови к переносице и терпеливо ожидая ответа. Всему происходящему был явно удивлен и потому выражение растерянности, высеченное на его лице, хотелось запомнить как можно лучше, дабы вспоминать потом в момент скуки.
Неужели впервые удалось застать его врасплох, пусть и ненамеренно? Приятно.
Взъерошенные темные волосы, настороженность в янтарном омуте, полностью расстёгнутая рубашка, открывающая вид на подсвечиваемую серебристым светом бледную кожу и кубики пресса — всё это давало понять, что не ошиблась. Гостей явно не ждал.
Она чувствует, как щеки начинают алеть и уводит взгляд в сторону, давая себе мысленную пощечину. Совершенно не время глазеть и восхищаться.
Запоздало вспоминает о заданном вопросе и испуганно съёживается, понимая, что не имеет ни малейшего понятия.
Сферы, как вообще здесь оказалась? Не думала ведь об этом. Даже не помнила, где именно находится его дом.
И, более того, бродила без всякой цели. Город хоть и маленький, но... не настолько.
Блеск. Теперь даже самой себе доверять не может. Приплыли.
— Я... Я не хотела приходить. Извини, это вышло случайно, — бормочет невнятно, поднимаясь с насиженного места и пытаясь найти себе оправдание. — Я сейчас же уйду.
Понимает, как это выглядит со стороны, и ощущает себя жалкой. Преследует его как сумасшедшая фанатка или маньячка. Сферы, за что столько унижений?
Поворачивается спиной, собираясь взлететь и не дожидаясь ответа, но её крепко хватают за запястье и удерживают на месте. Сульфус прислоняет к себе за талию одной рукой, а двумя пальцами другой поднимает голову за подбородок, вынуждая смотреть на себя.
— Почему ты здесь?
Его взгляд гипнотизирует, расслабляет и заставляет забыть обо всем на свете. Объятья кажутся самым надежным местом на планете, и Раф ненавидит себя за это, но ничего не может поделать. Не успевает придумать ни одного внятного фальшивого ответа, и тихо шепчет на выдохе простую истину:
— Мне некуда было больше идти.
Сульфус хмыкает, большим пальцем проводя по высохшей дорожке слёз, словно пытаясь их оттереть.
— Ты всё сделала правильно. Ты там, где тебе место — рядом со мной, — голос звучит так пленительно, сладко, что не поверить, кажется, невозможно. В нём столько тепла и нежности, что это пробивает какие-то внутренние барьеры, и Раф тихо всхлипывает, ощущая, как слезы вновь катятся по щекам против воли.
Он качает головой и поднимает её на руки, занося в дом. Без лишних слов и обсуждений направляется в сторону спальни, укладывая на постель. Ложится рядом и вновь притягивает к себе, укладывая ее голову себе на грудь и мягко, успокаивающе гладя по волосам в такт тихим рыданиям. Терпеливо ждет, пока истерика стихнет и ненавязчиво подбадривает, пока в какой-то момент, наконец, не произносит:
— Кто тебя обидел, мой ангел? — жёстким тоном интересуется, и в его взгляде, кажется, промелькает ярость. — Скажи мне, кто это, и я вырву ему крылья. Или сердце. Тут уж как сама решишь.
Раф издает невнятный смешок, мотая головой и только сейчас осознает, что лежит на его обнажённой груди. Слишком интимный жест для него. Слишком большой контакт. Это пугает и завораживает одновременно. Ладошка тянется наверх, пальцы обводят один из старых шрамов, и к горлу подступает ком.
Не хочется вспоминать о том, через что он прошёл. Не хочется волноваться и совершенно, чёрт возьми, не хочется думать о том, насколько идеален, невзирая ни на что.
Хочется лишь продлить это мгновение: лежать на нём, слушая биение сердца и ощущая пронизывающий до костей холод под руками. Хочется согреть своим теплом.
Но так нельзя.
— Это неважно. Прости, что стал свидетелем моей истерики, — неловко бормочет, поднимаясь и отодвигаясь в сторону. — И спасибо за... — стопорится, подбирая слово. За что? Гостеприимство? Моральную поддержку? Пятиминутные тисканья, способные заполнить пустоту? Сферы, до чего жалкая. — Всё. Я лучше пойду.
Сульфус цокает и закатывает глаза, вновь потянув в свою сторону и вернув на место.
— Кто вбил в твою голову столько дерьма, мой ангел?
Что?
— Кто внушил тебе стыдиться своих чувств и убегать каждый раз, когда случайно откроешься кому-то?
— Никто мне...
— Тебе страшно, — перебивает незамедлительно, не собираясь тратить время на глупые пререкания. — Страшно быть отвергнутой или высмеянной. Страшно показывать свою слабость. Удивительный феномен, учитывая, какой несносной сукой ты кажешься на первый взгляд, — на этих словах язвительно улыбается, за что тут же получает удар в бок.
— Кто бы говорил, — злобно ворчит, скривившись.
Он снисходительно ухмыляется, играя с ее волосами.
— Ну так и кто в этом виноват? Что заставило тебя бояться?
Раф облизывает пересохшие губы, думая над тем, что сейчас, как никогда раньше, хочет уйти. Нервничает, не имеет ни малейшего желания обсуждать это. Желает закрыться в коконе, спрятаться, сменить тему — что угодно, только бы не рассуждать над своими психотравмами. Потому что знает: начнет копаться и захлебнётся в этом.
— Может быть, мне просто слишком часто разбивали сердце? — уклончиво отвечает, натягивая кокетливую улыбку. — И следующего раза я, боюсь, не переживу.
Отчасти это было правдой. Не сосчитать, сколько раз задыхалась от боли и унижения, когда её прилюдно высмеивали или подставляли, заставляя отвечать за чужие грехи. Не сосчитать, сколько раз видела в глазах родителей разочарование и ледяное презрение, за которым последует неминуемое наказание в виде игнорирования. Так, словно ей вообще не существует. Никогда не забудет, как цеплялась за подол маминой юбки и умоляла простить.
Сульфус шумно втягивает воздух и смотрит на неё серьезно, без привычного ехидства и озорства.
— Переживешь. Ты со всем справишься, потому что ты намного сильнее, чем думаешь. Никогда об этом не забывай.
— Почему это звучит как прощальное напутствие? — хмыкает, ощущая едкую тревогу под ребрами. — Как в мелодраме. Очень мило.
Он брезгливо морщится.
— Ты права. Я становлюсь похожим на одного из вас и несу всякую ободряющую херню. Дьявольская репутация подмочена. Ты плохо на меня влияешь, мой ангел.
Раф заливисто смеётся, ловя его быструю улыбку, которую не успел вовремя скрыть. Понимает, что от плохого настроения, с которым пришла сюда, не осталось и следа, отчего чувствует благодарность, но выразить ее не решается. Слова застревают в горле.
Отыскала покой и умиротворение там, где бы никогда не подумала этого делать. В объятьях тьмы. Весьма поэтично и опасно.
Ощущает, как он вновь принимается играть с её волосами, зарываясь в них ладонью, перебирая и накручивая на палец. Немного злится, зная, что вычесать их теперь будет трудно и от причёски ничего не осталось. А идея выглядеть смешно не нравится ни одной девушке. Но запоздало вспоминает и о другом: пришла ведь сюда вообще зарёванная, разбитая и явно мало привлекательная. С опухшими глазами и красным носом, так чего на него ругаться из-за волос? Всё равно увидел её в худшем состоянии. И ведь не отвратился.
Потерявшись в вихре мыслей, задумчиво скользит по полумесяцам шрамов, обводя впалые рваные края, и в какой-то момент они окончательно перестают казаться чем-то страшным. У кого из них их меньше? Просто одни остаются на коже, а другие — в душе. И никогда не заживают. Кровоточат, болят, стоит лишь слегка коснуться.
Шрамы — это не изъян. Показатель силы и стойкости; напоминание о том, как жесток мир и сколь высока цена за свое место в нем. И это лишь то, чем можно восхищаться.
— Я могу избавиться от них, если тебе неприятно, — его голос, пропитанный тьмой и скопившимся напряжением, эхом отдается в голове. — Есть зелья, которые все исправят.
Раф приподнимается, смотря на него с непониманием; до последнего думая, что ослышалась. Твердо качает головой.
— Нет, — произносит тихо на выдохе. — Ты прекрасен.
Сульфус усмехается, нежно поглаживая по щеке. И на какое-то мгновение его маски спадают, обнажая что-то истинное, скрытое, похороненное под сотней слоев. Взгляд становится мягче, и в нем, кажется, мелькает благодарность, смешанное с удивлением.
Но это было лишь на секунду. После сразу же берёт себя в руки и закрывается, не позволяя увидеть больше положенного. Возвращает привычное нахально-насмешливое выражение и вновь искрится самолюбованием.
— Долго же ты в этом себе признавалась.
Она вспыхивает от подобной бестактности и наглости, уже раздумывая над тем, как ответить в той же манере, но вовремя себя одергивает, вспоминая, что у всех разные защитные механизмы. Можно разок и подыграть его большому эго.
— Персефона тоже не сразу сдалась, — парирует с озорной улыбкой и отчего-то краснеет. — Мы, девчонки, любим поломаться.
— Читала легенду?
— Хотела удостовериться, что ты все это выдумал.
— Думаю, ты была разочарована, — издевательски протягивает, не отказав себе в удовольствии прочувствовать момент триумфа. — Но всё-таки прониклась дивной историей любви?
Раф напряглась. Этот вопрос, пусть и заданный из праздного, напускного любопытства, был сложным. История Персефоны и Аида ее нисколько не воодушевила; скорее даже наоборот — чертовски напугала. Гранатовые зёрна — искусная уловка, и здесь разве что можно похвалить за изобретательность, но никак не восхититься глубиной чувств.
— Он влюбил её в себя обманом, — едва слышно прошептала.
— Верно, — кивает в ответ незамедлительно, проводя большим пальцем по её губам. — Но в итоге всё стало настоящим.
Она молчит некоторое время, не смея прерывать зрительный контакт и думая обо всём. Двойной подтекст этого разговора был ясен обоим, и только от неё зависел итог. Одна часть её хотела возмутиться и огрызнуться, готовилась к спору, другая же — неумолимо затыкала рот.
И, сделав свой выбор, Раф сдается, укладывая голову обратно ему на грудь, а после произносит на выдохе одно слово:
— Да.
После этого повисла мучительно долгая пауза.
В воздухе витает явная неловкость, потому что никто из них больше не говорит ни о чём, и она начинает ёрзать, судорожно пытаясь придумать тему для разговора. Всё ещё непривычно от его близости, а, учитывая проницательный и изучающий взгляд, который с неё не сводят, так долго точно не протянет.
О чём обычно разговаривают в такие моменты? О погоде? Планах на будущее? Все не то.
— О чём ты мечтал в детстве? — выпаливает первое, что приходит на ум, и уже буквально спустя секунду о том жалеет.
Идиотка. Знает ведь, что тема «детства» для него неприятна.
Сульфус усмехается и отворачивается. Молчит, долго думая о чём-то своём. Гробовая тишина, поселившаяся в помещении, бьет грузным молоточком по нервам, вгоняя в ещё большую панику, пока он наконец не подает голос:
— Я мечтал увидеть небо. Мне говорили, что оно красивое.
Весь воздух разом покидает лёгкие от неожиданности. Из всех возможных вариантов ответа этот был самым внезапным. Много ли существует на свете дьяволов, которые тянутся к чему-то возвышенному?
Раф смотрит с недоумением и тихо хмыкает, воспринимая эти слова как шутку. Он, как и всегда, не планирует делиться чем-то личным, даже если это — давно ненужное, детское. Сульфус может рассказать о прошлом, перебирая сухие факты, но никогда не впустит глубже — в душу, наличие которой всячески отрицает. Мысли, мечты, чувства — всё это так и останется для неё непостижимым.
— И как? Понравилось, когда впервые увидел?
Уголки его губ растягиваются в подобие улыбки, когда он смотрит в её глаза.
— Да.
Это прозвучало так искренне, что она опешила, не зная, как реагировать. Совсем запуталась.
Сердце быстро забилось, гулко ударяясь о ребра, и Раф медленно сглотнула, отодвигаясь. Испугалась, понимая, что значат эти чертовы бабочки, что начинали отплясывать танго внутри. Не хочет влюбляться в него, но, кажется, уже не в силах что-либо контролировать. На любую ласку и намек на честность вспыхивает какими-то глупыми надеждами. Идиотка.
Он ведь даже не сказал ничего такого, а она вся покрылась мурашками.
— Я хочу пить, — тихо произносит, вставая с кровати и направляясь на кухню, совмещенную с гостиной.
Глупее предлога выйти не придумать, учитывая, что они оба в курсе, что из пригодного к питью в этом доме только алкоголь, но ей плевать. Надо взять свои эмоции под контроль.
— Снова хочешь устроить алко-ночевку? — насмешливо интересуется, последовав за ней и облокотившись о дверной косяк.
Нет уж, спасибо. Одного раза с лихвой хватило на целую жизнь.
Раф кривится, стараясь не смотреть на него, но тщетно. И только сейчас почему-то осознаёт:
— Почему ты в земной форме?
Сульфус скучающе пожимает плечами.
— Я часто проводил здесь время, не заботясь о маскировке. Позавчера, когда я пришел, выбежала старуха из соседнего дома и сказала, что в моём живут привидения. Видела, мол, как свет сам по себе включается, двери открываются, а предметы застревают в воздухе. Мнительная тетка и очень суетная. Поэтому теперь я осторожнее.
Она снисходительно улыбается, сдерживая смех и изо всех сил пытаясь проявить сочувствие к несчастной соседке. Бросает взгляд в сторону наглухо зашторенного окна и елейным тоном произносит:
— Если бы эта милая женщина только знала, что живет по соседству с настоящим дьяволом... Её бы хватил удар.
— Да, — многозначительно хмыкает в ответ. — Этот козырь я держу на потом. Достанет меня и тогда «призраки» появятся в её собственном доме.
— Не смей трогать бабушку! — возмущенно шипит и вдруг замечает, что на столе разбросаны какие-то книги и бумажки. Интересно.
Он состраивает недовольную гримасу и закатывает глаза.
— Эндрю не трогать, бабулю тоже. Ты меня совсем развлечений лишаешь, мой ангел, — обиженно фыркает, подходя к ней со спины и останавливаясь. — Но прошу заметить, что ты и себя когда-то трогать запрещала. А теперь... частый гость в моей постели.
Его хриплый, бархатный голос действует дурманяще вкупе с сильными руками, что обвили ее талию. Сульфус оставляет несколько нежных, дразнящих поцелуев на шее, пока не поворачивает лицом к себе, удерживая за нижнюю челюсть, а после касается её губ своими. Целует страстно, горячо, проталкивая язык внутрь. Заполняя собой каждую крупицу её мыслей.
Краем сознания понимает: отвлекает её в своих лучших традициях, чего-то не хочет показывать.
Чего-то, что лежит на обеденном столе в паре метров от них.
— Сульфус, хватит, — настойчиво твердит, отрываясь от него, но её не особо слушают, продолжая изводить ласками. — Я не хочу.
Это подействовало на него как переключатель. Тотчас отпустил, отойдя на пару шагов в сторону и скрестил руки на груди. Смотрел с недовольством и жадным неудовлетворением, но личные границы больше не нарушал.
Одна из многочисленных вещей, которые так в нем нравились. Рядом с ним чувствовала себя не только под защитой, но и в безопасности даже от него самого.
Раф, стараясь подавить непонятно откуда взявшееся беспокойство, подошла к столу и внимательно осмотрела содержимое. Свитки, книги, исписанные бумажки — все было разбросано хаотично, перевернуто и сметено в одну кучу. Так, словно он убирал и прятал их впопыхах, не успев закончить.
По-хозяйски, снедаемая интригой, берет одну из находок в руки и видит, что это ангельская книга. Написанная на древнем языке, которым никто, кроме высокопоставленных чинов, не владеет.
— Зачем тебе это?
Сульфус медленно, словно хищник, подошел ближе и сверкнул глазами. Непреодолимо долго молчал, нагоняя ещё больше интриги, прежде чем спокойно, буднично проговорить:
— Ради тебя.
— Меня?
— Да, ведь, как ответственный тренер, я должен понимать все особенности своей подопечной. Я изучаю вашу физиологию, чтобы понять, как сделать тебя сильнее.
Раф нахмурилась, смотря с недоверием и негодованием.
— Потом откроешь учебник по людской физиологии? Помнишь, я ведь наполовину человек. — ядовитым тоном прошипела. Ей не нравилось, что кто-то рассматривает её под лупой, как подопытную крысу, пусть и из лучших побуждений.
Это, по крайней мере, можно было обсудить и сделать вместе. Хотя бы поставить в известность.
— Обожаю твою язвительность, — усмехнулся, обдавая взглядом, полным умиления, и забрал из её рук книгу.
Интуиция подсказывала, что это — только вершина айсберга загадок, которые она совсем не понимает. Но придраться сейчас было абсолютно не к чему. Всё действительно выглядит так, как он и сказал.
Раф призадумалась, вспоминая недавние инциденты. Некоторые кусочки пазла сложились.
— Так вот зачем ты приходил тогда в библиотеку. Своровать у ангелов под покровом ночи ценнейшую реликвию, — саркастически пропела, сомневаясь в том, что учебник, который в основном нужен целителям, будут прятать в запретной секции. Но очень надеялась, что Сульфус сам проколется и выдаст что-то важное.
В любом случае, это всё может быть только её паранойя. Кто знает, быть может, светлая сторона действительно прячет всё, что связано с их древним языком, дабы сохранить тайну и не позволить соперникам им овладеть?
— Её я выкрал днем. Ночью вернулся за словарем для перевода на общий язык.
Он откровенно потешался, выглядя при том самой невинностью. Парировать было нечем.
Раф заприметила пару листов, исписанных красивым почерком и очень сему факту поразилась. Взяла в руки, бегло просматривая выписанные в столбец слова, и узнала лишь парочку. «Хранитель» — повторила про себя на мёртвом диалекте, вспоминая, как Анг-Ли когда-то научил её некоторым фразам. Пригодилось весьма неожиданно.
Хоть и не понимала, зачем сокурсник его изучает, но теперь ощутила благодарность. Высший и Низший миры давно говорят на общем языке, оставив родной только для кучки привилегированных лиц, которые чтут традиции. И касаться, быть близко ко всему этому — весьма приятно и лестно для той, что шестнадцать звёзд жила одними амбициями.
Жила. Когда-то очень давно. Теперь всё это кажется таким неважным.
— Ваш язык довольно сложный. Муторный и с кучей ненужных правил в грамматике. Все, как подобает ангельскому обществу.
Она криво улыбнулась, смотря с вызовом.
— Дьявольский, думаю, не лучше.
— Напротив. Намного проще и приятнее на слух.
— Ты знаешь древний дьявольский язык? — удивленно протянула.
Сульфус быстро кивнул, как если бы подтвердил, что, например, умеет держать в руках ложку. Что-то вполне естественное, простое, а не знание языка, которое приравнивает тебя к владыкам.
— Я — сын Велиара и, как его наследник, был обязан выучить язык до того, как придётся занять место отца подле Низших.
Раф выронила лист из рук, раскрыв рот от удивления. Им мало что рассказывали о противоположной стороне, но о самых громких личностях знали все. В основном, потому что боялись и презирали, ведь именно они подталкивали смертных к самым отвратительным злодеяниям, вписав своё имя в историю кровью.
О Велиаре с ужасом шептали много, преимущественно о беспощадности и свирепости. Истинное зло.
Неудивительно, что в Сульфусе сконцентрировалось столько жестокости и силы. Многие его боялись. И на это, как сейчас выяснилось, было несколько причин.
Яблоко от яблони.
Она задумалась о том, какого это — в один день стремительно рухнуть с высоты в самые низы глубокой пропасти; потерять не только семью, но и статус, почет, власть. Сначала спать на мягкой перине, а потом голыми руками выдирать другим детям крылья, чтобы заработать себе на еду.
Теперь понимала его чуточку лучше. Такие потрясения не проходят бесследно.
Раф несколько раз моргнула, возвращаясь в реальность, и суетливо склонилась, чтобы подобрать бумаги.
— Я слышала про твоего отца от некоторых дьяволов. Мне жаль, — тихо пробормотала, боясь смотреть на него. Боясь увидеть боль на его лице.
То, что было случайно подслушано в коридоре между занятий, не имело никакого значения до сих пор. Теперь же те слова, повествующие об унизительной казни великого дьявола, эхом отдавались в голове.
Но на Сульфуса это, кажется, не произвело никакого впечатления. Он молчал, дав ей время обдумать услышанное, но сам в скорбь не погрузился. Или попросту не показывал. Слишком уж хорошо владел своими эмоциями. Ей бы этому поучиться.
— Да, я тоже наслышан, — интригующе тянет, совсем сбивая с толку, — что ты обзаводишься приятелями среди дьяволов. Так нравится наше общество? — ехидничает, проводя двумя пальцами по ее щеке и убирая упавшую на глаза челку. — Усердно трудишься, помогая изо всех сил на безвозмездной основе.
Сначала было непонятно, что и кого он имеет в виду, но спустя пару секунд Раф осознала.
Мефисто.
Сферы, он серьезно?
— Ревнуешь? — въедливо, с кокетливой интонацией интересуется, задерживая взгляд на уровне его губ.
Он недовольно хмыкает, склоняя голову набок. Пронзительно смотрит, вынуждая пойти на зрительный контакт. Раф не нравится то, что видит в его глазах — опасность, ярость, предупреждение. Это пугает.
— Не люблю делиться, — произносит наконец стальным тоном. — Избавь меня от необходимости давать по морде собственным друзьям. Я бы очень хотел этого избежать.
Она тихо стонет и закрывает лицо ладонью. Не хочет ничего отвечать, боясь, что рано или поздно придут к теме давнего преткновения — Теренсу. Еще одну борьбу за право видеться с ним не выдержит.
Дипломатично молчит, возвращая общее внимание к свиткам и книге на столе.
— Я всё ещё не понимаю, зачем тебе всё это.
— Хочу, чтобы ты могла защитить себя.
Чувствует, что лжет, чего-то недоговаривает, но не понимает, где конкретно. Каждое его слово на вкус как искренняя правда. Так почему интуиция не успокаивается? Может, у неё уже давно все радары сломаны и пора окончательно записать себя в параноики?
Раф прикусывает нижнюю губу и подходит ближе. Встает на цыпочки, руками обхватывая его за шею, а после пальчиком проводит по ключицам в дразнящем, невинно-соблазнительном жесте.
— Я думала, что для этого у меня есть ты.
Сульфус застывает на мгновение прежде, чем поцеловать запястье её руки и твердо произнести:
— Я не всегда смогу быть рядом.
Эти слова звучат так больно, оглушающе и предательски, что хочется закрыть уши и стереть их из памяти. Нет, не хочется в это верить, но умом понимает: так и есть. Все это — ветхое, недолговечное, призрачное. С самого начала знала.
«Не смей влюбляться. Потом будет больно».
Она закрывает глаза, прижимаясь к его груди и млея от ласковых поглаживаний по спине. Пытается запомнить на всю жизнь, какого это — касаться его, чувствовать, быть совсем близко.
— У меня есть подарок, — тихо шепчет на ухо и уходит, чтобы вернуться через минуту с кинжалом в руке. Тем самым, что еще совсем недавно прижимала к его шее, раздумывая над убийством.
Из груди вырывается истеричный смешок. Серьезно?
— Пусть он будет у тебя. Используй, если появится необходимость.
Раф осторожно, без всякого желания берет его в руку и сглатывает ком в горле. Не нравится. Совершенно не нравится вновь касаться смертоносного орудия и думать о том, что это когда-нибудь может пригодиться.
А еще абсолютно точно не нравится двойной, сквозящий безнадёгой, контекст ситуации.
— Обычно парни дарят цветы или плюшевых мишек, — издевательски тянет, стараясь скрыть нервозность за глупыми шутками.
И всё-таки есть в этом что-то необычное, таинственное, выбивающее почву из-под ног. То, чего никогда не видела и не ощущала ранее. Способное разом перебить все негативные мысли.
Забота. О ней переживают.
Вот, что это, значит, такое.
Он хочет её уберечь, пусть и делает это в своей извращённой, своеобразной манере. Дарит чувство защищенности и безопасности, пусть и не признавая самого главного — факт беспокойства. Но это и не нужно. Всё понятно без лишних слов.
Сульфус подмигивает, искрясь самолюбованием. А после оставляет целомудренный поцелуй на макушке.
— Я круче. И не люблю всю эту банальную херню.
Раф смеется, осуждающе качая головой. Любой бы позавидовал подобной самооценке, но, признаться честно, иногда его тщеславие утомляло. Даже комментировать услышанное никак не хочет, знает, что бесполезно.
Он был невозможным, сложным, замкнутым и неидеальным. Но всё это, как ни странно, только ещё больше манило. Подстегивало, раззадоривало, вынуждало хотеть большего — открыть его для себя, разгадать каждый секрет и показать, что можно больше не притворяться. Границы давно стёрты.
Тянется к его губам, но запоздало вспоминает об опасном подарке, твердо сжимаемом в ладошке. Осторожно кладёт его на стол и бегло проходится глазами по рукоятке, в очередной раз отмечая красоту изделия. Ювелирная работа. Огромное множество изящных деталей и даже какая-то гравировка на неизвестном языке.
— Откуда он у тебя? — вдруг интересуется, переводя внимание с кинжала на его лицо. — Семейная реликвия или кто-то подарил?
Сульфус на мгновение замирает и стискивает челюсти, явно вспоминая о чем-то противоречивом, малоприятном. Взгляд его становится ожесточенным, покрывается могильным холодом и забирает всё привычное озорство. Кажется, что внутри него вновь ведется какая-то борьба, понятная лишь ему одному.
— Неважно. Это долгая и скучная история, — хмыкает с кривой улыбкой.