XVII
Кабале не любит вспоминать прошлое. Но иногда оно само всплывает перед глазами. Издевательски преследует, прокручиваясь несвязными картинками.
Сломанные однажды крылья никогда не излечить. Как и душу. Поэтому боль — физическая и моральная — возвращаются к ней периодически. Всегда вместе.
Родители ее отдали, когда ей едва исполнилось девять вспышек. Хотя бессмертные и не склонны к чрезмерной плодовитости, мать ее была не иначе, чем самой настоящей свиноматкой. Новые дети в их семье появлялись с ужасающей регулярностью, и со временем стало тесновато. Тогда-то от старшеньких и начали избавляться — сами, мол, о себе позаботятся.
Среди дьяволов вообще не принято вести образцово-показательный семейный образ жизни, так что никто из соседей их не осудил. Даже как будто не заметили. Нашлись, правда, и те, кто похвалил. Сказали, дескать, что молодцы; позаботились, чтобы дочь не умерла от истощения: в борделе тепло, крыша есть, да и кусок хлеба всегда найдется.
Жили они в нищем районе, окруженные не самой умной и достойной публикой. Место это было, конечно, все равно лучше, чем то, куда попала потом — в самую настоящую помойную яму, куда приходили посмотреть на кровавые поединки, да похоть свою удовлетворить.
По родителям, которые ее предали, она первое время все равно скучала. Ждала, надеялась. Детское сердце ведь мягкое, всепрощающее. Тосковала и по безработному пьянице-отцу и по черствой матери-домохозяйке, что и не помнила, наверное, по именам все свое потомство.
Боль потом поостыла, уступая место ненависти. Пришлось смириться и приспособиться к новым реалиям.
Девичья участь во всех мирах незавидная. Не она первая, не она и последняя.
Кабале всегда была щупленькой, но быстрой, проворной и сообразительной. Сразу понравилась главной управляющей и та сделала ее прислужницей. Своей тенью. Хозяин борделя — древний, уставший и ко всему безразличный дьявол — не обратил на это никакого внимания. Много, конечно, пришлось ей повидать всякой мерзости, но ее саму хотя бы никто не трогал. Так и прошли три следующие вспышки.
Пока владелец не передал все дела и управление своему подросшему сыну. Тот подошел к своим обязанностям со всей страстью. И жестокостью. Намеревался сделать это гнилостное заведение более прибыльным и привлекательным. Работали ведь там в основном женщины среднего возраста да суккубы — ничего интересного для изголодавшейся своры падальщиков, что шныряет по такому району.
Тогда-то новый владелец и заметил ее. Миленькую девочку, что едва вступила в пору юношества и еще только обещала расцвести.
Кабале не помнит, стерла из памяти все, что происходило с ней дальше. Зацепилась лишь за одутловатое, поплывшее лицо одного ублюдка, что с наслаждением ломал ей крылья в отместку за непослушание. Она тогда с трудом сбежала, желая одного — посмотреть на рассвет в последний раз. За ней никто не пошел, чтобы остановить или вернуть. Сочли, видать, что со сломанными крыльями все равно не выживет. Молча подсчитывали свои убытки.
Через какое-то время им с Сульфусом удалось отомстить новому хозяину — насколько это могли сделать одинокие дети, что выживали изо всех сил. Подставили его в глазах Низших и обрекли на временное удержание в тюрьме. То провернули, конечно, не без помощи его собственного соулмейта. Кабале до сих пор не забыла исказившееся от печали лицо бедняжки, когда та узнала, что ее нареченный замешан в торговле детьми. Даже по меркам Ада это отвратительно. По крайней мере, для достойных демонов.
Жаль, что ее родители таковыми не являлись.
Они, демоны, ведь не трогают, не искушают даже смертных детишек, пока те не войдут в подростковые годы. Душа у таких еще совсем светлая, хрупкая, не выдержит тьмы. Никакого равновесия это Вселенной не принесет.
Холодный воздух пробивается через оконную форточку, прогоняя мираж. Отрезвляя.
Кабале неловко переминается с ноги на ногу и в сотый раз поправляет прическу. Скептически осматривает себя в зеркало и приспускает тонкую бретельку ночной сорочки. А потом поднимает на плечо. Снова приспускает. И так по кругу. Вот уже пять минут.
Чувствует себя неуютно, неудобно в этом жалком, донельзя откровенном куске материи и тут же злится на себя за это. Где это видано, чтобы дьяволице было стыдно носить вызывающую одежду? Кто узнает — засмеет.
Хочется снять это убогое одеяние, но силой воли себя сдерживает. Ничего другого, хотя бы в половину такого же изящного и соблазнительного, у нее больше нет. Не могла себе никогда подобное позволить. Этот пеньюар, как и многое другое, был подарком Селены на четырнадцать вспышек. Она преподнесла тогда его со сдержанной, почти что материнской улыбкой и, видя недоумение во взгляде, беспристрастно произнесла: «необязательно иметь красивое белье для того, чтобы кому-то понравиться. Носи его для себя. Полюби себя и свое тело».
Кабале тогда эти слова не очень-то поняла. Но с благодарностью и несвойственной кротостью приняла подарок, ведь Селена — до знакомства с Кабирией — была самой близкой подругой. Старшей сестрой. Опорой, за которую твердо держалась, стараясь пережить ужасы прошлого.
Их знакомство было странным, печальным и быстрым. Ей даже не удалось его толком запомнить — в голове лишь смутные, размытые пятна. Тогда не прошло еще и суток с тех пор, как ей сломали крылья, отчего боль была дикой, адской, разрывающей. Мальчик, что случайно тогда забрел и сидел на земле, прижавшись спиной к стене их борделя, почему-то ею заинтересовался. Они проговорили несколько часов, пока в его взгляде не промелькнуло нечто странное, непонятное. Потом он, невзирая на собственную истощенность, взял ее на руки и куда-то понес.
Кабале тогда было все равно. Самое худшее уже произошло.
Сульфус привел ее к какому-то достопочтенному, богатому, но слегка причудливому дьяволу, попросив излечить крылья. Уфир качал головой и опасливо озирался, точно боялся, что их кто-то может случайно увидеть. Почти что успел прогнать, но тут явилась его дочь — девушка невероятной красоты с сияющей фарфоровой кожей и белыми, как свежий снег в людском мире, волосами.
Селена тогда убедила своего отца помочь, а после и вовсе взяла ее под свою опеку. Будучи на пять вспышек старше, поняла все без слов и приняла как родную, не сумев пройти мимо такой истории. Подкармливала, одевала в красивые вещи, помогала вернуться к жизни. Привила даже любовь к зельям; научила всему.
Сульфус, что сам никогда не принимал для себя помощи, отнесся к этому спокойно. Ничего не сказал. Позволил подруге детства позаботиться о названной сестре.
Кабале не знает, в какой момент его отношения с Селеной превратились из дружеских во что-то более личное, интимное. Не уследила. Просто он в какой-то момент не пришел ночевать, оставив ее одну в их ветхой лачуге. До того дня засыпали они всегда вместе, уткнувшись друг в друга. Ее ведь часто мучали кошмары: казалось, что в любой момент за ней придет владелец борделя и вернет назад. Сульфус это понимал и старался никогда не оставлять по ночам одну.
Да и тогда, справедливости ради, тоже все-таки вернулся. Просто опоздал на пару часов. От него еще странно пахло: странные нотки бергамота и жасмина разлетались по комнате.
Кабале узнала этот аромат. Все сразу поняла.
Приревновала сильно. Задыхалась, приглушая гневные крики потрепанной подушкой. И осознала, что, оказывается, сама ненароком влюбилась. Нечаянно. Начала видеть в брате, лучшем друге и спасителе кого-то другого. Сил сознаться в своих чувствах не нашла, боясь все испортить, потерять его навсегда. Разрывалась на кусочки, ненавидя саму мысль, что и соперницей ее оказалась самая близкая, родная душа.
Злость и разочарование, как ни странно, прошли быстро. Просто спустя какое-то время поняла, что Селену и Сульфуса ничего не связывает, кроме секса. Подруга горевала и искала утешения, пытаясь залечить разбитое сердце; ему же хотелось элементарно забыться.
Это ее воодушевило. Шансы, значит, все-таки есть.
Кабале начала предпринимать маленькие, несмелые попытки добиться его... особенного интереса, но все было без толку. Сульфус лишь снисходительно каждый раз улыбался и по-отечески целовал в лоб, устанавливая дистанцию. Воздвигая стены. Смотрел ласково, ерошил волосы, обнимал за плечи, рассказывал перед сном какие-то истории и отвечал на сотню вопросов, но больше — ничего.
Не дал ни единого повода подумать, вообразить себе что-то.
Она знала, в чем дело. Почему вообще когда-то защитил и помог, почему заботился. И почему отвергал в том числе. Ответ весь кроется в ее янтарных, как у него самого, глазах. Видел он в ней того, кого потерял; о ком всю жизнь будет горевать и никогда не забудет.
С тех пор ей оставалось уповать только на одно. Последний шанс, который может выдать только сама Вселенная. Метка — ответ на ее молитвы и возможность заставить его посмотреть на нее иначе.
Это должно сработать. Все обязательно получится, иначе и быть не может. Потому и пошла за ним, на Землю, совершенно безропотно, когда неожиданно объявил о своем решении. Удивились тогда этому все, включая их новообретенных друзей — Гаса и Кабирии, которые тоже поступали на первый курс.
Сульфус старше ее на две вспышки. Ему уже восемнадцать, что означало, что он едва ли успел проскочить по всем критериям. Никто в окружении не понимал его резкого порыва подняться в мир смертных, но она была рада. Сама ведь тоже доросла до того возраста, когда можно ожидать метку.
Но... прошло уже больше пяти месяцев по людскому календарю, а имени его на своем теле она так и не обнаружила. Нигде. Хотя и проверяла ежедневно.
Время в мире смертных — песок, что стремительно протекает сквозь пальцы. Их жизни такие никчемные, быстрые. Как даже за сто лет можно хоть что-то успеть? А они ведь и вовсе живут меньше. Раньше это казалось забавным, но теперь, когда и твоя собственная судьба зависит от жалких месяцев, это больше не вызывает смех.
Иногда ей начинает казаться, что метка никогда и не появится. Не положено ей. Слишком уж сломлена, потеряна, разбита. Не достойна.
У Кабале внутри — целый рой копошащихся пчел, что нещадно жгут, жалят, больно дергают. Вскрывают старые раны и заставляют снова истекать кровью.
Она не хочет больше ждать. Хочет действовать.
Бросает быстрый взгляд в сторону кровати соседки и, с облегчением увидев, что Кабирия спит, вновь возвращается к своему отражению. Крылья подрагивают от напряжения. Пальцы непроизвольно ковыряют заусенцы до кровавых ранок.
Мотнув головой, стремительно выбегает из комнаты, пока смелости хватает еще хоть на что-то. Преодолевает несколько коридоров, чувствуя, как ступни неприятно морозит от холодного кафеля. Лететь почему-то не решается.
Останавливается перед чужой — мужской спальней — и замирает. Борется с трусостью, желанием все бросить и вернуться назад. Горло пересохло; жжет, словно проглотила тонну песка.
Она внушает себе, что это ничего особенного. Сульфуса там и вовсе может не быть. Знает ведь, давно проведала, что друг почти каждую ночь где-то пропадает. Спасибо Гасу за неосмотрительные шутки.
Уходит по ночам. Как тогда, когда был с Селеной...
От этих мыслей в горле образовывается ком, а в сердце — ярость, что разносится по телу вместе с кровью.
Кабале дергает дверную ручку и проникает внутрь, желая проверить. Увидеть своими глазами.
И застывает посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Вся решительность покидает, стоит только заметить его здесь, в собственной постели. Сульфус поворачивает голову и несколько мгновений просто смотрит, ожидая ее дальнейших действий.
Взгляд его пугает. Такой опустошенный и задумчивый одновременно. Как будто он и не здесь вовсе, а где-то очень далеко.
— Что такое? — тихо, но обеспокоенно спрашивает, а после хмурится. — Снова кошмары?
Кабале молча кивает, позабыв обо всех своих точно выверенных и продуманных стратегиях. Кусает губы, не двигаясь с места. Давая себя рассмотреть. Надеется, что вот сейчас он опустит взгляд ниже, переместится с ее побледневшего лица к откровенному вырезу на груди или оголенным ногам.
Всей сущностью желает одного — увидеть хотя бы слабый, призрачный огонек заинтересованности. Желания.
Но Сульфус, как и всегда, сканирует ее беспристрастно, с каплей братской нежности. Встревоженно, быстро очерчивает все тело, не задерживаясь на одном месте, и стопорится на крыльях за спиной. Внутренние барьеры и стены его рушатся, открывая тревогу и боль.
— Иди сюда, — ласково подзывает, отодвигаясь и похлопывая рукой по свободному месту на постели.
Кабале шагает заторможено, пытаясь справиться с разрывающим разочарованием. Ложится к нему, чувствуя, как ее принимают в свои объятья. А после заботливо укрывают одеялом по самый подбородок, одним махом уничтожая все ее неумелые попытки соблазнения.
— Не ожидала, что застану тебя здесь.
— Где же мне еще быть?
— Не знаю. Ты ведь часто где-то пропадаешь, — ядовито, почти с упреком отзывается, надеясь уколоть, сделать также больно. — Почти даже не навещал меня все это время.
Сульфус шумно вздыхает и молчит какое-то время, не зная, по всей видимости, что ответить. Успокаивающе гладит ее по волосам и смотрит прямо в глаза. Лицо его остается непроницаемой маской, сотворенной из нескольких сотен слоев напускного спокойствия и хладнокровия. Хотя где-то там, глубоко внутри, она знает, что его раздирает множество чувств — от стыда до такой же злости.
Всегда был с ней таким. Никогда не смел повышать голос или позволять себе какие-то грубости. Понимал ее травму, видел своими глазами ведь все. Боялся, что малейшее неправильное слово или действие могут испугать, вскрыть гнойник старых ран. Относился как к фарфоровой, хрупкой куколке, которую нужно лишь лелеять да оберегать.
Ее это бесило. Дьявольское нутро и гордость были сильно задеты. Пережила все то, неужели сломается от какой-то ссоры?
Выдерживая его задумчивый, полный какой-то скрытой боли взгляд, она вдруг видит перед собой его более юную версию. Измученного, израненного, до смерти уставшего мальчика четырнадцати вспышек от роду, который крепко сжимал ее ладонь, пока она пыталась уснуть. Сульфус обычно возвращался в их импровизированный дом не в лучшем виде: весь в крови, с глубокими рваными ранами и ожогами, порой даже со сломанными или вывернутыми конечностями. В глазах его плескалась ярость, боль и отвращение к самому себе, но он умело это подавлял и прятал; натягивал улыбку и смотрел на нее с нежностью. Старался оградить, защитить от тех ужасов, что проживал в одиночку.
Он никогда не плакал, даже если травмы были крайне серьезными. Не просил помощи. А еще никогда не рассказывал, что именно случилось или что ему приходилось делать. Но Кабале и так все понимала. Прожила ведь в том проклятом районе, где проводятся поединки, три вспышки. Многое повидала. Могла вообразить.
Не лезла к нему в душу, боясь, что оттолкнет. Предпринимала слабые попытки отговорить, убедить, что в таком заработке нет необходимости; что справятся как-то иначе. Найдут выход. Но Сульфус не слушал. Продолжал туда ходить, заявляя, что не позволит им голодать и скитаться, как каким-то бродягам.
Со временем ему даже стали платить за победы в бойцовской яме больше. Значительно больше.
Кабале не хотела знать, какой ценой он достиг этого.
Просто стала как-то подмечать, что на собственные ранения он перестал реагировать. Как будто и не замечал вовсе. Тело его покрывалось каждый день все новыми шрамами. Смотреть на это было до омерзения тошно. Становилось противно.
Сульфус перестал проявлять какие-либо эмоции; был спокоен и ужасающе равнодушен ко всему. Успокоил ее даже однажды, заявив, что кожа настолько огрубела, что вся чувствительность ушла. Ему больше не больно.
— Мне жаль, — наконец изрекает искренне. — У меня было много дел.
Кабале хмыкает и придвигается еще ближе, насыщая легкие его запахом. Это всегда успокаивало; ассоциировалось с домом, защитой и безмятежностью. Только так раньше засыпала, а тут и вспомнить не может, когда делала это в последний раз.
И тут же чувствует что-то странное. Не понимает, что это и теряется в тысяче догадок, что бесперебойным потоком мелькают в мыслях. Хочет прикоснуться к нему, изучить, найти несоответствия, но вовремя себя одергивает, вспоминая, что Сульфусу это не нравится. Никогда и никому не позволял дотрагиваться до себя руками. Даже сейчас, лежа в кровати, был полностью одет. К ее большому разочарованию.
Она думает, что дело в запахе и снова принюхивается, ища намек на женский парфюм, как тогда, с Селеной. Но нет... Ничего подобного.
Здесь что-то иное. Диковинное.
От него словно...начал исходить какой-то свет. Не могла это объяснить и сформулировать, но явно то ощущала.
Что-то чужеродное, теплое, полное жизни скопилось под самой кожей.
«Бред какой-то. Надо проспаться».
— И чем же ты так занят? — возвращается к теме, прогоняя из головы глупости. Ответ, конечно, в глубине души знала, но не хотела верить. — Только не говори, что опять взялся за старое.
Сульфус молчит. Никогда ей не лгал, поэтому тишину эту можно вполне принять за красноречивый ответ.
Вспоминает, как сегодня утром шла в кабинет профессора Темптель, дабы сообщить, что готова вернуться к учебе в полной мере. Бедолага Мефисто совсем извелся, работая на два фронта, да и крылья ее уже практически не болели.
Но, не успев даже постучать, остановилась, поняв, что ее опередили. Тогда, как всякий порядочный дьявол, Кабале конечно же решила подслушать, надеясь выведать чей-то чужой секрет.
— Я понимаю, что тобой движет, Сульфус, поэтому не накажу и даже не сообщу об этом Низшим. Ты молод и чрезмерно эмоционален, но для твоего же будущего будет лучше, если ты оставишь все эти глупые затеи, — голос Темптель был строгий, жесткий, но полный какого-то скрытого желания защитить. — Тем более, что в библиотеке ты не найдешь ничего из того, что так жаждешь узнать. Я же не собираюсь больше с утра пораньше выслушивать недовольные вопли какого-то ангельского щенка. Это портит мне настроение.
Сульфус тогда что-то ответил, но ей не удалось расслышать, потому что пришлось срочно искать ближайшее укрытие.
— Я не могу иначе. Ты ведь знаешь.
— Этим ты себя только погубишь, — раздосадовано шепчет, слыша, как спящий Гас копошится где-то рядом. — И потянешь за собой кого-то еще. Что будешь делать, если найдешь ответы, а потом у тебя появится метка? Сможешь жить дальше с этой правдой и ничего не делать? Или пойдешь до конца? Тогда... твоего соулмейта казнят вместе с тобой.
Он дернулся и до скрипа сжал челюсти. Будто что-то в этих словах его задело, уязвило, разозлило. Неужели получилось переубедить?.. Может быть, Сульфус тоже думает, что им суждено быть вместе, оттого так и среагировал? Всегда ведь за нее беспокоился.
Но следующие его слова разбили все надежды и иллюзии.
— Пусть так.
Кабале неверующе качает головой. Укол боли пронзает внутренности. Она словно летит в горящий котел и не может затормозить. Где-то в уголках глаз скапливаются слезы, но упасть им не позволяет. Ненавидит его за это глупое безрассудство, отсутствие инстинкта самосохранения, и до ужаса боится, что однажды потеряет.
Он ее первое пристанище; умрет — и что тогда с ней будет? Как с этим справится?
Он первый, кто подошел к ней не с желанием воспользоваться. Первый, кто подарил ей радость и заботу. Просто так. Ничего не прося взамен.
В подсознании снова мельтешат разные отрывки.
Кабале улыбается сквозь болезненные спазмы, вспоминая, как упомянула однажды ненароком, что никогда не пробовала сладкое. В борделе пища была скудной, а до него — в родном доме — и того хуже. Сульфус тогда этому очень удивился, и на следующий день пришел домой с вкусным шоколадным пирожным, на которое, кажется, потратил как минимум половину своих скромных сбережений.
До чего оно было восхитительным! Мягкое, теплое, воздушное — слюна текла от одного запаха. Она съела все до последней крошки, едва сдерживая слезы от восторга. Друг тогда так улыбался; был собой чрезмерно горд, доволен. Наслаждался тем простым фактом, что смог исполнить чужую мечту. Приходил потом каждое воскресенье с чем-то сладким, дабы радовать ее чаще. Превращая это в традицию.
Она ведь действительно не знает другой семьи. Помнит обрывочно лицо матери, что собственноручно отдала ее в бордель, дабы избавиться от хлопот и лишнего рта. После своего освобождения Кабале даже не пыталась ее найти и поговорить. Не видела в этом смысла. Даже родные братья и сестры не интересовали.
Она создала свой собственный мир, отыскала поддержку и опору. Почти излечилась от прошлого. А теперь снова тонуть в отчаянии?
Нет, он просто не понимает, не видит. Зациклился на своей боли и жажде мести. Не хочет допускать и мысли, что можно жить дальше, вопреки всему. Надо лишь показать. Подтолкнуть. Пусть увидит, что есть альтернатива.
Она его излечит! Сотрет с помощью зелий и мазей все шрамы на теле; сделает его таким же идеальным, каким был в первую встречу. Заставит измениться.
«Но ты ведь уже тысячу раз пыталась. Сульфусу все равно» — ехидно шепчет внутренний голос, — «ты не та, ради кого можно все бросить».
Плевать. Попробует в тысячу первый. И последний.
Он ведь дьявол. Должен хотеть; не избегать своих порочных желаний, что несут лишь удовольствие. Да и не в его породе в принципе отказываться, если кто-то сам предлагает. Много раз ведь забывался с другими девушками.
Поэтому может попытаться. Попробовать соблазнить. И плевать, если это ни к чему не приведет, и удел ее стать лишь временным увлечением. Хотя бы раз утонет в его объятьях, запомнит и сохранит на всю жизнь. Узнает, какого это — когда мужские прикосновения приносят наслаждение, а не муки.
Кабале закрывает глаза и тянется к его губам. Обещает себе; убеждает и клянется, что если сейчас отвергнет, это будет концом. Убьет в себе эту любовь, отпустит, вспомнит о гордости. Вновь назовет братом. Попытается отговорить иначе, либо пойдет за ним в пропасть добровольно, возвращая старый должок. Но унижаться и страдать больше не станет. Не выдержит.
Сульфус наблюдает за всем беспристрастно, выжидающе, а после, в самый последний момент, мягко улыбается и отстраняется. Вытягивает шею и нежно целует в лоб.
Ответ его был очевиден.
Она грустно усмехается и кивает. Дает себе несколько секунд, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, а после отодвигается и встает. Тело обволакивает холодный воздух, острыми иглами впиваясь в плоть. Понятия не имеет, почему не работает терморегуляция, но очень этому рада. Лучше так, чем гореть от стыда.
— Это больше не повторится, — коротко произносит, ставя точку. Не дожидается ответа и, в последний раз посмотрев на него, стремглав вылетает из комнаты. Не знает, куда летит, но хочет лишь одного — убраться подальше. Переварить. Побыть одной.
Останавливается посреди бесконечного коридора и прижимается к стене, не думая даже о том, что может повредить едва зажившие крылья. Шумно дышит, закрыв лицо руками. Пытается перебороть эмоции и сдержать отчаянный крик.
Запоздало понимает: такого, как он, любовью уже не спасти. Того мальчика не вернуть.
Сердце разрывается, воет, кровоточит. Боится до смерти за его судьбу и не может смириться с тем, что ее отвергли. Боль несбыточных надежд и разочарования оказалась даже сильнее той, что пришлось вкусить в детстве.
Слезы застревают в уголках глаз и щиплют, царапают роговицу. Ей хочется позволить им скатиться, дабы почувствовать облегчение, но не выходит. Не плакала ведь даже когда ее секли и крылья выворачивали до хруста.
— Симпатичная ночнушка, — чей-то наглый голос разрывает тишину, заставив непроизвольно дернуться. — У Темптель стащила?
Кабале реагирует незамедлительно, поднимая голову и ища источник звука. Глаза постепенно привыкают к темноте и замечают мужскую фигуру в паре метров от себя.
Твою мать. Она ведь все еще в мужском крыле.
Демон, потревоживший ее покой и сорвавший запланированную истерику, сидит на низком подоконнике и с интересом ее разглядывает. Выдыхает дым и только тогда она запоздало замечает зажатую между пальцев сигарету. Глупая людская забава. Сульфус их тоже курит, что всегда вызывало недопонимание. Для чего? У бессмертных нет от этого зависимости.
Способ выделиться? Идиотизм.
— У твоей мамы, — ядовито ворчит, недовольная тем, что кто-то посторонний все видел.
Сканирует его оценивающим взглядом и приходит к выводу, что не знает. Они точно не учатся вместе. Второкурсник, значит.
— Шутки про маму — это обычно удел детишек. Скудная у тебя фантазия, — хмыкает в ответ и отворачивается к окну, показывая свою незаинтересованность.
Зубы скрипят от злости и сдерживаемых ругательств, что крутятся на языке. Кабале выпрямляется, гордо держа осанку и понимает, что он совершенно, абсолютно ничем не интересен. Зеленые волосы, красные глаза, цветная одежда и вульгарное изобилие татуировок. Абсолютная безвкусица. Никакой утонченности и аристократичной притягательности. Аж рябит от такого количества разных цветов, смешанных воедино.
Что это — неумение себя преподнести или попытка выделиться и чем-то запомниться окружающим? Впрочем, неважно. Ей плевать. Надавать бы только пару оплеух за то, что стал свидетелем ее состояния.
— Просто я не собираюсь тратить даже долю своих сил или фантазии на кого-то вроде тебя, — насмешливо тянет, пожимая плечами. С трудом сдерживает эмоции, помня главное правило их общества: никогда и ни при каких обстоятельствах не показывать свою слабость. Иначе тут же уничтожат. Пережуют и не подавятся.
Незнакомец одаряет ее очередной ухмылкой, но больше ничего не говорит. Словно это она не стоит его внимания, а не наоборот.
«Сукин сын», — думает про себя, разворачиваясь и улетая в сторону своего крыла. Надеясь как можно скорее забыться. У нее где-то еще оставалась бутылка странного пойла, что выкрала у смертных. Должно помочь.
***
Раф стоит у самого входа в столовую, но почему-то не решается зайти. Выжидает что-то. Как будто чувствует, что это необходимо. Желудок неприятно ноет от голода, ведь время подходит к ужину, а она даже не завтракала. С самого утра носилась с Эндрю, личная жизнь которого совершила очередной роковой кульбит, а после, решив чужие проблемы, поспешила на оставшиеся занятия. Не собиралась пренебрегать учебой. Позволить себе такую роскошь не могла. Неполноценным ангелам заработать светящийся нимб намного сложнее.
И все же мысли ее постоянно витали где-то в другом месте. Возвращалась к той ночи и терялась в сотне вопросов, не понимая, почему ее туда так тянет. Сульфус был прав: слишком уж близко к сердцу приняла историю того смертного мужчины. Как будто бы копалась не в архивах, а своем собственном прошлом.
«Почему ты так взволнована, как если бы мы вскрывали могилу твоей бабки?»
Ответа на этот уничижительный, но попадающий точно в цель вопрос, так и не нашла. И как ему все время удается так цепко ее задевать?
Кстати о нем. С момента последней встречи прошло три дня, а от него до сих пор не было ни единой весточки. Ждала его каждый вечер на условленном месте, надеясь, что придет с новостями, но все было зря. Не приходил. Искать встречи самостоятельно же не решалась. Потому просто ждала.
Позади послышался кокетливый стук каблучков и, обернувшись, Раф расплылась в приветливой улыбке. Дождалась, пока Дольче поравняется с ней и заключила в объятья. Так у них было принято. Заведено с самого начала.
Пусть и отдалились друг от друга, утонув каждая в своих проблемах, нежная привязанность никуда не делась. Ей не хватало подруг. Не хватало их поддержки, глупых девчачьих разговоров перед сном и даже той, казалось бы, бессмысленной траты времени, что отводилась на шоппинг.
Они все еще здоровались, общались мельком на переменах и сидели вместе в столовой. Но связь прежняя утратилась. Тому виной, наверное, послужил ее конфликт с Ури, которая по сей день не хотела идти на контакт. Остальные девочки почувствовали это напряжение и после нескольких неудачных попыток отошли в сторону. Каждая стала сама по себе.
Раф оглядела однокурсницу, пытаясь понять, что изменилось. От прежней открытой, эмоциональной и вечно радостной Дольче не осталось и следа. Теперь перед ней предстала лишь какая-то блеклая оболочка с потухшим взглядом и искусанными в кровь губами. Даже наряд ее изменился. Никаких тебе прежних рюшечек, милых аксессуаров в форме сердечек или блестящих топов. Все более сдержанное, закрытое, минималистичное. Никуда не делся только любимый розовый цвет, да шлейф приторно-сладких клубничных духов, что развевался на несколько метров.
Выпуская из своих объятий, она случайно зацепилась за длинный шарф, что стал новым дополнением к изменившемуся образу. Дольче смутилась и тут же быстро, нервно его поправила.
— Ты в порядке? — с легкой тревогой спросила, пытаясь понять, что повлекло за собой такие изменения.
Подруга отвела взгляд в сторону и выдавила неуверенную улыбку.
— Д-да, — прокашлялась, обнимая себя руками. — Все хорошо.
Раф нахмурилась, окончательно растерявшись. Совсем ее не узнавала и теперь корила себя, что не обратила внимания раньше. Почему та выглядит такой виноватой, желающей как можно скорее скрыться, уйти от разговора?
Все это было неспроста. Вот о чем предупреждало шестое чувство, не позволяя пойти на ужин. Прирожденные ангелы отвратительные лгуны.
Она задумалась, судорожно соображая, что может быть не так. А потом в голове вдруг что-то щелкнуло.
— Ты снова переживаешь о своем бывшем подопечном? — с облегчением поинтересовалась, касаясь плеча в знак поддержки. — Если хочешь, я могу проверить Александра после ужина и узнать, как у него дела.
Это история казалась ей давно пройденным, забытым этапом. Но оправдание нашлось тотчас: это ведь их нежная, чувствительная, чрезмерно заботливая и ко всем прикипающая Дольче. Никогда и никого не забывает, не оставляет. А тут ей пришлось отказаться от опеки того парня, чтобы не рисковать их собственной дружбой. Ведь из-за ее, Раф, недосмотра, произошло так, что их смертные поссорились. Не поделили одну девушку. Какой идиотизм.
После этого, ведомая совестью и пожираемая виной, она сама несколько раз навещала Александра, помогая решить мелкие проблемы. Ури и Мики периодически сменяли ее, разделив эту заботу на троих.
Подруга посмотрела с каким-то испугом и сделала шаг назад, качая головой.
— Нет! — с какой-то паникой взвизгнула, а после, совладав с эмоциями, более спокойно продолжила: — В этом больше нет необходимости. Профессор Аркан сказал, что я не должна привыкать к смертным и интересоваться ими, когда заканчиваю свою работу. Не хочу нарушать правила... Со мной правда все хорошо. Просто устала. День тяжелый.
Раф выслушала исповедь молча, не перебивая. Замечая лишь, как в серых глазах плескается ураган плохо скрываемых чувств: от ужаса до какой-то печали и боли.
Но ответ этот приняла. Все выглядит вполне логично. Нет оснований не верить. Да и не в ее привычках лезть к кому-то в душу и требовать искренности. Сама-то не лучше.
Тогда выдавила из себя утешительную улыбку и поманила в сторону столовой.
— Как скажешь. Пойдем тогда ужинать и набираться сил. Я принесу тебе десерт. Сладкое, говорят, поднимает настроение, — подмигнула и, получив кроткую, полную облегчения благодарность, направилась к их привычному столику.
Ури уже была там. Ковырялась в тарелке, не обращая ни на что внимание. Поза ее была скованной, а выражение лица — крайне сосредоточенное и хмурное. День, видать, сегодня действительно у всех тяжелый.
Раф поздоровалась первой, надеясь на какую-то реакцию, но получила лишь кроткий кивок. На нее даже не посмотрели. Как всегда.
В груди что-то неприятно кольнуло. Интересно, наладится ли все хоть когда-нибудь? Найдется ли правильный момент для разговора, когда лучшая подруга и соседка захочет ее выслушать, проявит хоть каплю радушия? Неужели так просто смогла отказаться от всего, что пережили вместе? Была ведь почти родственной душой, а теперь даже не замечает.
К предательствам и ледяному безразличию давно привыкла. Но от других. Поэтому боль каждый раз стягивала, разливалась по венам ядом и вгоняла в отчаяние.
Быть может, надо просто все рассказать и объясниться?
Повисло неловкое молчание, перебиваемое лишь общим фоновым шумом и стуком приборов. Каждая из них погрузилась в собственные мысли, не пытаясь даже завязать какой-то разговор.
Раф вдруг ощутила жар. Выронила вилку и лишь чудом сдержалась, чтобы не обернуться. Боковым зрением заметила на себе чужой изучающий взгляд и заерзала. Вмиг стало очень душно, как если бы все пространство охватил лесной пожар.
Сульфус пристально за ней наблюдал, сидя в противоположном конце помещения, на дьявольской стороне. За столиком их царили оживленные дебаты и смех, подбадриваемый очередными шуточками Гаса, но он, казалось, совсем этого не замечал.
Сосредоточился на ней целиком и полностью. Как если бы они были здесь только вдвоем.
На мгновение ей именно так и показалось. Пропали чужие силуэты, голоса и посторонние звуки. Все вокруг выжглось, сузилось до атомов.
Он лишь на одно мгновение перевел взгляд на Ури, а после сразу же расплылся в издевательской ухмылке. В памяти тут же пронеслись отрывки недавнего разговора.
«Ури теперь меня ненавидит. Думает, что это сделала я»
«Простит, если ты ей дорога. А если нет, то нахуй такие друзья?»
Вот что пытался ей сказать. Напомнить. Сейчас в очередной раз смаковал свою победу, считал, что оказался прав. Верить ему не хотелось; все внутри отзывалось ярым протестом и жаждой опровергнуть, защитить старую дружбу, в коей всегда искала опору. Но... не могла. Сама понимала, что эту карту нечем крыть.
Думала ведь постоянно над тем, чтобы рассказать все Ури. Вывалить всю правду, как есть, и надеяться на понимание. Но почему-то стопорилась, медлила, ощущая себя ужом на расплавленной сковороде. Не была уверена.
Сульфус, как и всегда, умело предсказал ее порыв. Остановил. Предостерег.
Чертова метка с ее чертовой связью!
Раф гневно поджала губы и отвернулась, возвращая внимание к своей тарелке. Но перед этим успела уловить едва заметный кивок. Поняла, что это значит. Ждет ее сегодня.
— О, вы уже здесь! — веселый, полный задорности голос Мики заставил всех разом поднять головы. — Простите, что опоздала. Ходила за почтой.
Ее семья часто присылала весточки, чтобы узнать, как дела. Их отношения были крайне теплыми, полными привязанности и любви. Родители писали не реже двух раз в месяц, каждый раз сетуя на то, как успели соскучиться. Напоминали, как сильно ждут ее дома: папа по выходным готовил ее любимые бургеры, а мама собирала еженедельные выпуски спортивного журнала, которые единственная дочь со всей страстью коллекционировала.
Ури тоже писали. Бабушка требовала отчет раз в месяц обо всех успехах и неудачах. Сухо интересовалась новостями, желала здоровья и повторяла постоянно — словно заезженная пластинка — какие надежды возлагает на внучку. Желтый конверт всегда был символом плохого настроения. Не приносил ничего, кроме нервозности и страха. Ответ — хотя скорее это можно было назвать отчетом — необходимо было отправить в течение суток. Бабушка очень не любила ждать.
Лучшая подруга боялась даже его открывать. Поэтому раньше Раф самостоятельно, в качестве поддержки, читала все вслух и писала ответ под диктовку. Так Ури было легче пережить этот неприятный момент.
Сама же, как и Дольче, ни разу не получила известий от родных. И если касательно своей семьи и их к ней отношения все понимала, то родители однокурсницы вызывали тысячу вопросов. Краем уха, правда, однажды слышала, что той тоже не свезло: мать и отец ее так и не смогли обрести счастья, утонули в болоте несчастной связи; часто ссорились и мало обращали внимание на дочь, погруженные в собственные проблемы.
Мики помедлила и неловко протянула желтый конверт Ури.
— Я прихватила и твой.
Повисло долгое молчание, прерываемое лишь быстрым, дерганным шуршанием бумаги.
Раф вздохнула, бросая полный сочувствия и поддержки взгляд. Увидела, как лучшая подруга съежилась, замерла в испуге и панике. Ангельское милосердие наравне с пылающим от любви и привязанности сердцем вопили о том, что нельзя просто молча сидеть. Надо протянуть руку, помочь, поддержать. Может они обе тогда вспомнят, как сильно друг в друге всегда нуждались.
— Если хочешь, я могу...
Договорить ей не дали; сразу перебили тоном, не терпящим возражений:
— Не стоит. Я сама.
Ури сжала письмо в кулаке и сдержанно попрощалась со всеми, вставая со своего места. Посеменила в сторону выхода и вдруг почему-то застопорилась, обдумывая, по всей видимости, некую дилемму в своей голове. А после выкинула послание бабушки в мусорку и исчезла в коридоре.
Мики, Дольче и Раф удивленно переглянулись.
Это было чем-то крайне неожиданным. Но обсуждать не осмелились.
***
Раф запрокинула голову, подставляя лицо последним ласковым солнечным лучам. Каждый новый день становился все короче, прохладнее, что не могло не вызывать грусти. Особенно у тех, кто всю свою жизнь прожил на Небесах — среди солнца, мягких облачков и тепла.
Здесь, на Земле, все было как-то иначе. Опаснее, темнее, загадочнее. Мир смертных требовал своего равновесия не только между добром и злом, но и между временами года. Где-то, говорят, вся поверхность покрывается льдом и снегом, а после — медленно тает, позволяя природе возродиться.
От этих мыслей стало как-то не по себе. Хорошо, что ее распределили именно в этот город. Здесь климат умеренный. Прозябать по полгода в холоде — не самая приятная перспектива даже для тех, кому этот самый холод не страшен.
Она любила свет. Тепло. Саму жизнь. Грустила от вида померкших, уснувших долгим сном полевых цветов и с трепетом ждала, когда все вернется на круги своя. Тянулась всегда всей своей сущностью к чему-то возвышенному, умиротворяющему, дарящему надежду, а теперь... Теперь все чаще обжигалась о тьму. Отвергала, бежала, но после все равно возвращалась. Находила в этом свой какой-то извращенный, неправильный покой.
Быть может, от нее прежней уже и вовсе ничего не осталось? Сравнялась с этими несчастными цветками, что померкли, утратили свой лощеный блеск в объятьях тьмы?
Или, наоборот, всегда была именной такой и все это время лишь притворялась, пыталась насильно себя изменить, стать лучше?
Боковым зрением заметила какое-то движение рядом с собой и, повернувшись, проследила взглядом за Сульфусом, что стремительно приближался.
Это место, что некогда было избрано лишь для тренировок, все больше превращалось в укромную базу для встреч. Никто их здесь не видит, не слышит. Не осудит и не поспешит сплетничать. И здесь, как ни странно, дышалось свободнее, чем в собственной спальне.
Раф быстро кивнула ему в знак приветствия, но ответа не получила. Сегодня все явно решили ее игнорировать.
Отсутствие его манер и такта уже даже перестали удивлять. Да и на что жаловаться, если их трудные, запутанные отношения едва ли можно назвать хотя бы приятельскими? Смертные подобную форму общения называют «друзья с привилегиями», но и это им не подходило. Нет между ними ни дружбы, ни доверия.
Сотрудничают, пока это выгодно. Да и только.
Судя по его мрачному выражению лица и горящим от злобы глазам быстро сообразила, что настроение у демона крайне прескверное. Радостным или довольным его в принципе редко увидишь. Да и то это означало, что поблизости кто-то страдает. Привыкла уже.
И все же, ей лично это не сулило ничего хорошего. Значило одно: тренировка сегодня будет тяжелой. Сульфус непременно выльет на нее свою желчь и будет особо жесток и требователен. Парочка синяков и ссадин от падений однозначно обеспечены.
— Есть какие-то новости? — неуверенно подала голос, пытаясь скрыть возрастающее волнение.
— Нет, — раздражённо процедил, качнув головой. — Но я работаю над этим.
Раф даже не старалась скрыть разочарование. Каждый день, прожитый в пустом ожидании, все больше сводил с ума. Неужели и вправду им так и не удастся узнать хоть что-то об этом загадочном смертном алхимике? Вся его родословная будто в лету канула — ни единого слова не только о детях и жене, но и о каких-либо кузенах.
Слишком подозрительно и странно, чтобы так просто отступить.
— Какой план?
Сульфус сузил глаза и несколько мгновений молчал, как будто не услышал. Или как если бы его мысли были на самом деле за сотни километров отсюда. Подозрительная несобранность для такого, как он.
— Хочу найти демона, что искушал его. Возможно, удастся что-то выведать от него.
Она кивнула, обдумывая эти слова. В этом есть смысл. Можно хотя бы попробовать. Кто, как не бессмертный, знающий все о своем подопечном и бывший всему свидетелем, расскажет больше?
— Я тоже кое-что анализировала... есть странные несостыковки, — задумчиво пробормотала, смотря себе под ноги. — В некоторых источниках говорится, что Сферы провели тогда полноценное расследование, дабы убедиться, что все слова Рейны — ложь, но сами они всегда твердили, что не принимали никакого участия. Вынесли вердикт и даже не вспоминали об этом позорном пятне в истории.
Могли ли они солгать и, более того, самолично как-то замести все следы и улики? Быть теми, кто и уничтожил любые упоминания и изобретения, что непременно взбудоражили бы весь бессмертный мир? Вполне.
Раньше бы усомнилась, воспротивилась одному лишь намеку, посягающему на честь Высших и их справедливость, но теперь... Теперь совершенно не знала, чему и кому и верить. Все стало слишком сложно.
— Я столько времени твержу тебе, что Сферы — один сплошной кусок лживого дерьма, а ты все еще чему-то удивляешься? — ядовито усмехается, разминая крылья. — Давно уже пора поменять приоритеты, мой ангел.
Она прикусывает нижнюю губу, теряясь в сотне сомнений. Теребит браслетики на запястье и думает, думает, думает. Ощущает, как внутри что-то трещит, надрывается — так обычно болит, когда прежние убеждения разлетаются на тысячи осколков.
Ответить нечего. Возразить не может. Поддержать — подавно сил не хватит.
— Может быть, начнем тренировку? — нервно бормочет, поднимаясь на ноги.
Сульфус великодушно решает не продолжать эту тему и не давить сильнее, понимая, по всей видимости, как сильно это может ее ранить. Невиданное благородство.
Сканирует ее оценивающим взглядом снизу-верх и безразлично, с легкими нотками веселья, произносит:
— Даю фору в десять секунд.
Раф не теряет времени, взлетая ввысь и прячась за облаками. Долго оставаться здесь не планирует: давно решили, что не будут сражаться в небе, чтобы не привлечь ненароком чужое внимание. Ей просто нужно немного подумать. Составить план.
Победить честно того, кто превосходит тебя по всем параметрам, начиная от физических данных, опыта и заканчивая магическими способностями — глупо. Ей даже Теренса до сих пор не получается обыграть. Пора перестать свято верить, что сладко только то достижение, что заработано честно потом да кровью. Надо начинать думать.
Подмечать детали и анализировать. Преимущества ее слабоваты: голое, выжженое от постоянных тренировок поле и небольшая чаща деревьев позади. Но они есть — уже хорошо. Как и незаметно подкравшаяся темнота, что ежесекундно все больше поглощала местность, прогоняя солнце с пьедестала.
Можно использовать быстрые крылья и спрятаться за деревьями, постоянно перемещаясь, чтобы Сульфус не успел почувствовать ее энергию. Морочить голову, пока не потеряет бдительность, а потом ударить. Неожиданно. Исподтишка. В лучших дьявольских традициях.
Сейчас нужно лишь поманить его за собой. Сыграть на слабости, что давно в нем заметила — азарт и любовь к играм в кошки-мышки. Ему нравилось охотиться и загонять своих жертв в угол. Получал от этого какое-то извращенное удовольствие и тешил свое драгоценнейшее эго.
Так и побеждал ее в прошлом. Изводил преследованием, пока не выдохнется. А потом наносил удар.
Пора ответить тем же оружием.
Раф вылезла из своего временного укрытия, нарочно попадаясь на глаза. И, мастерски сыграв испуг, суетливо рванула вниз, с удовольствием замечая, что он последовал за ней. Проглотил наживку.
Когда до земли оставалось около десяти метров, использовала крылья скорости и быстро затерялась в местности. То таилась, вынуждая рыскать в противоположной стороне, то умышленно шумела, привлекая внимание и заманивая вглубь.
Благодаря способностям перемещалась мгновенно, не позволяла себя обнаружить. Оставляла следы своей энергии то тут, то там, не без улыбки подмечая, как демон с каждой минутой становится все более взвинченным.
И все же, какие-то странные сомнения ее терзали. Сульфус был сам на себя не похож. С того момента, как только явился, разум не покидали мысли, что с ним что-то не так.
Как будто бы он и не здесь вовсе. Думает о чем-то отстраненном, далеком. Утратил всю свою хваленую концентрацию.
Раф заводила его все дальше вглубь, пока рядом не послышалось журчание ручья. Того самого, где пришлось истратить все силы, занимаясь бесполезным трудом, пока чёртов соулмейт отдыхал с книжкой в руках. Соблазн бросить его в эту самую воду был велик. Невероятно манил, выворачивая наружу все то тёмное, потаённое, что только в ней есть.
Но, конечно, делать этого не собиралась. Место выбрала по другой причине: наличие посторонних звуков играет на руку, скрывая любые подсказки и следы, которые оставляет по невежеству и неосторожности. Впервые ведь занимается чем-то подобным, еще не отточила мастерство.
Вдоволь насладившись спектаклем, взбирается повыше и призывает огненные крылья, устраивая ему пламенный душ. Наносит один удар, второй, третий. А после сбивается со счета, входя во вкус. Перед глазами появляется какая-то пелена.
Не получив отпор, продолжает атаковать с остервенением, какой-то нездоровой маниакальностью, не задумываясь даже о том, что может перестараться. Выпускает наружу скопившиеся эмоции, которые так долго подавляла. Вспоминает всю несправедливость, что пришлось пережить в прошлом; боль, отчаяние и одиночество, что всегда сопровождали и засасывали, словно бездонная яма. В голове эхом раздаются все насмешки сверстников; лица их, искаженные от злорадства. Мелькают и тени отца и матери, что держатся с отстраненным холодом и не хотят даже смотреть на нее.
Она теряет контроль, позволяя ярости поглотить себя целиком.
Из-за дыма становится практически ничего не видно. Пользуясь этим преимуществом, наносит последний удар, что отбрасывает его на насколько метров и вынуждает прокатиться спиной по земле.
Раф с торжествующей улыбкой опускается и выходит в центр. Скрещивает руки на груди, наблюдая за феноменом долгожданного успеха. Приятно. Даже очень.
Но это было лишь на секунду. Пока не приходит осознание, что это все было как-то неправильно.
Слышит его смех и окончательно теряется.
— Недурно, мой ангел. Начинаешь меня радовать.
Сульфус поднимается с тихим шипением, параллельно туша пламя на своей куртке. Точнее сказать — на том, что от нее осталось. Верхняя часть его одежды, пропитанная копотью, местами порвалась и обуглилась.
Она несколько раз моргает, пытаясь прийти в себя. Все еще не до конца понимает, что вообще произошло.
— Обожаю видеть тебя такой кровожадной, — с маниакальной улыбкой протягивает, поощряя одобрительным кивком. — Рад, что наконец выпустила пар. Моя девочка.
По его реакции и необъяснимому приступу веселья запоздало предполагает, что и не была победительницей в истинном смысле. Сульфус, как и всегда, все контролировал. Позволил ей это сделать. Умышленно не защищался и не отражал удары.
Но почему?..
В воздухе витает запах обожжённой плоти. Желудок сводит, а к горлу подкатывает тошнотворный ком. Ей становится не по себе — то ли от осознания своей жестокости, то ли от цвета крови, что ручейками стекала из его свежих ран. Или — что более вероятно — от того факта, что боль и повреждения его нисколько не испугали. Скорее вдохновляли и будоражили.
Как можно наслаждаться, когда тебе причиняют боль?
Точно псих. Давно пора усвоить.
Сульфус, замечая ее испуганный и настороженный взгляд, лишь криво усмехается. Видит, как ей неприятно смотреть на все эти увечья, но ничего не комментирует. Понимает это как-то по-своему.
Разворачивается в ту сторону, где слышны звуки ручья, и небрежно бросает:
— Стой здесь. Я скоро вернусь.
Она замирает, никак не реагируя, и опускает глаза в пол. Эйфория от победы растворяется в тот момент, когда приходит полное осознание. Откуда в ней такая ярость, дьявольская агрессия, пульсирующим потоком бегущая по венам? Где все то светлое, сдержанно-доброе, что всегда в ней воспитывали?
Где тот ангел, которого так надеялись увидеть однажды родители?..
Раф ждет пару минут и сгорает от внутренней, раздирающей в клочья, тревоги. Бросает быстрый взгляд в сторону чащи, в которой скрылся соулмейт, и понимает, что больше не может.
Не может просто стоять здесь и ничего не делать. Все ведь произошло по ее вине! Вдруг ему нужна помощь? Вдруг лежит там без сознания, истекая кровью? Слишком уж гордый, чтобы попросить помощи — давно уяснила. А ей ведь по силам с этим справиться. Дар исцеления прекрасно справляется со свежими ранами.
Она должна это сделать хотя бы ради того, чтобы и дальше называться ангелом.
Летит за ним, боясь увидеть худшее. Визуализирует сотни страшных картинок и сама не понимает, почему так жутко от всех этих мыслей. Разве не должна возрадоваться, если с ним действительно что-то произойдет?.. Будет ведь свободна.
Тогда почему не может успокоиться?
Списывает все на метку и воспитание, пробираясь сквозь ветки деревьев. И испускает полный облегчения вдох, увидев его силуэт, склонившийся над водной рябью.
А потом снова замирает на месте, как вкопанная. Раскрыв от удивления рот.
Сульфус, обнаженный до пояса, сидит к ней спиной и тщательно смывает с себя запекшуюся кровь. Делает это так просто, буднично, словно это привычный ритуал. Пустяк, недостойный особого внимания.
В голове проносится сотня мыслей наперебой друг другу. Она видит несчетное количество шрамов, что растекаются по всей спине, плечам и спускаются по рукам. Уродливые, страшные узоры сливаются воедино, не оставляя ни единого проблеска здоровой кожи. Они были поблекшими, неровными, где-то выпуклыми; где-то, наоборот, впалыми, словно плоть прожигали до костей.
Но она не могла нанести ему таких увечий. Не столько сразу. Да и удары были недостаточно сильными: по себе знает, приходилось подобное испытывать. Регенерация каждый раз справлялась отлично, не оставляя никаких следов.
И все это при условии, что Раф даже не рождена бессмертной. Ее силы значительно уступают рожденным ангелам и демонам.
Получается...
Это все могло означать только одно.
Кто-то усердно его калечил на постоянной основе до такой степени, что магическая сущность крайне истощалась. Регенерация попросту не справлялась. Сращивала сломанные кости, лечила внутренние повреждения, оберегала крылья, но не успевала восстановить кожу.
В среднем, даже при самых тяжких физических ранениях, вечному достаточно около десяти-пятнадцати часов покоя, чтобы восстановиться. Выходит, что...
Осознание выбивает почву из-под ног.
Ему не давали даже этого. Продолжали бить.
Сферы...
К горлу подступил очередной тошнотворный ком, который с трудом проглотила.
— Я ведь просил тебя подождать меня там! — разъяренный голос прорезал тишину. Ему даже не надо было оборачиваться, чтобы увидеть ее. Почувствовал присутствие. — Что из моих слов было непонятно?!
Раф вздрагивает, словно от пощечины, пугаясь тому, насколько злобно звучат его слова. Сульфус никогда не говорил с ней в столь ужасном тоне. Никогда доселе не слышала в его голосе такой свирепости, желчи и...
Уязвленности?..
Как будто бы она стала свидетелем чего-то поистине постыдного, личного.
Он медленно встает и разворачивается, позволяя рассмотреть получше. Не шевелится, смакуя момент. Выжидающе смотрит, следя за ее реакцией, которая становится все более красноречивой.
Грудь, живот, внутренняя поверхность рук — все было в шрамах. На нем буквально не было живого места. Раф теряется, желая одного — немедленно проснуться; выяснить, что все это какой-то кошмар. Игра ее воображения.
Демон за два шага преодолевает разделяющее их расстояние и грубо поднимает ее голову за подбородок. Смотрит прямо в глаза, считывая эмоции и вселяя неподдельный ужас выражением своего лица.
Взгляд его мертвый. Ледяной. Пустой.
— Довольна? Удовлетворила свое любопытство? — ехидно интересуется, растягивая слова. — Ну же, мой ангел, поделись впечатлениями. Не стесняйся. Что ты чувствуешь? Омерзение? Ужас? Отвращение?
Раф медленно сглатывает, закрывая глаза.
Вспоминает ту ночь в библиотеке, когда впервые прикоснулась к нему. Как изучала его, неподвижно замершего и едва сдерживающегося, но смиренно терпящего ее касания. Как нащупала тогда сама все эти рубцы и шрамы, но ничего не поняла. Не сообразила тогда и почему так среагировал — застыл, словно парализован от боли.
Теперь осознала. Многое поняла.
Веки дрожат от яркой вспышки. События Осеннего бала всплывают в подсознании.
Удар. Сульфус отлетает на несколько метров и почти сразу же поднимается, с недовольством разглядывая свой испорченный смокинг.
— Камень бесполезен с теми, кто имеет к нему иммунитет. Когда его применяют к тебе слишком часто, ты перестаешь реагировать так, как положено. Шоковая терапия, конечно, неприятна, но я, как видишь, оклемался меньше, чем за минуту.
Она считала его сумасшедшим мазохистом; психом, балующимся с артефактами ради забавы. Монстром.
А теперь выяснила, что ошиблась. Глубоко. Такие травмы невозможно нанести самому себе.
— М-м, ну чего молчишь? — насмешливо, угрожающе протягивает, дергая за подбородок. — Видела всегда во мне чудовище, а теперь наконец в этом убедилась?
Раф мотает головой, чувствуя укол стыда. Сердце замирает и камнем летит вниз, разбиваясь о скалы прежних предрассудков.
Она никогда не судила других по внешней оболочке, но понимала, что сейчас Сульфус подумал именно об этом. Рассудил, что ее страх — это естественная, ответная реакция на увиденное. Решил, что ей мерзко на него смотреть.
Стало вдруг совершенно ясно, почему он так себя вел. Отчего столь сильно разозлился, возненавидел ее в одну секунду за то, что посмела пойти за ним. Действительно перешла личные границы, пусть и не хотела.
Он стеснялся и ненавидел свои изъяны так же, как она стеснялась своего. Ей довольно хорошо знакомо это чувство.
Чертова родинка — причина всех ее бед в прошлом. Но если этот дефект можно спрятать, забыть хоть на мгновение, то его шрамы никуда не деть. Каждый раз, смотря в зеркало, он все вспоминает. Проживает по новой.
— Нет, — сдавленно шепчет, а после добавляет более твердо, громко: — Нет. Это не уродство, Сульфус.
Вырывается из его цепкой хватки и делает шаг назад. Смотрит прямо, демонстрируя решительность и правдивость озвученного. Замечает его растерянность и удивление, что не успел вовремя скрыть за привычными хладнокровными масками. Его взгляд на мгновение даже смягчается.
— Кто это с тобой сделал?
Сульфус, вернув себе прежнее самообладание, усмехается и отходит, не посягая более на ее пространство. Молчит некоторое время, словно все обдумывая и взвешивая. Решая, достойна ли она его откровений.
Раф начинает смущаться, запоздало беспокоясь о том, что спросила не подумав. Копнула что-то глубоко интимное, травмирующее, не имея на то никаких прав. Боялась теперь сказать что-либо еще, ненароком спровоцировать, уколоть. Лишь ждала и наблюдала.
Напрочь позабыла и о том, что когда-то, еще совсем недавно, именно этого и добивалась. Хотела выведать все его секреты, найти козырь, которым можно будет выгодно воспользоваться.
Все это отошло на какой-то второстепенный план. Интересовалась искренне, не ожидая, что сможет понять и проникнуться.
— Ты называешь меня извергом, а мои методы обучения — необоснованной жестокостью, — ледяным тоном произносит наконец, — но ты не знаешь, что это такое на самом деле.
Она напрягается, ожидая, что последует за этими словами. Разрывается между желанием все узнать и сбежать, пока не поздно. Не знает, выдержит ли все это; сможет ли нести бремя знаний. Но и сдвинуться с места не способна; ощущает себя безвольной куклой.
— Мне приходилось калечить и убивать, чтобы выжить. Зубами рвать чужую плоть и голыми руками вырывать крылья. Когда я побеждал, меня поощряли... несколько необычным способом, — короткий, ядовитый смешок, — приковывали к стене и били. Жгли. Секли. Топили. Ломали кости и резали. Применяли проклятые амулеты, пока я не потеряю сознание. А потом все повторялось по кругу.
Раф неверующе мотает головой, до последнего надеясь, что это какая-то шутка. Розыгрыш. Что вот сейчас он перестанет усмехаться и просто заливисто рассмеётся, тыча в нее пальцем. Глупо — сама понимает, но ничего не может с этим сделать. Мозг отказывается анализировать и принимать подобные вещи.
— Вот какие уроки мне пришлось пройти, чтобы стать сильнее.
— Но зачем? — сипло выдавливает из себя.
Сульфус тяжело вздыхает и смотрит куда-то вдаль. Ведет себя так, словно часами объяснял что-то элементарное и уже устал.
— Мне говорили, что я был недостаточно хорош на поединках. Недостаточно силен или быстр. Что я победил только потому, что мне повезло. Поэтому надо быть лучше. Идеальнее. Те, кто смотрел за боем, жаловались, что шоу недостаточно красочное. Они не хотели слышать мои стоны или глядеть на слезы. И только когда я приучил себя к боли и перестал от нее страдать, я стал, наконец, тем, кого они хотели видеть. За кем интересно наблюдать. Тогда меня перестали мучать и начали отпускать после побед. Давать деньги и возможность есть досыта, — снисходительно проговорил, а после подмигнул. — Тогда-то я впервые и почувствовал удовольствие от чужой смерти. Во мне, знаешь ли, выработали этот рефлекс. Как у цирковой собачки.
И пусть все это время он говорил ровно, безэмоционально, под конец его голос все-таки дрогнул. Будто что-то темное, полное агонии и стыда высвободилось наружу и прямо сейчас пожирало. Питалось, лакомилось его болью и заставляло страдать.
Раф почувствовала, как в уголках глаз скопились слезы. Она нервно их смахнула, разрываясь от двояких чувств. Услышать самой, напрямую, что ему нравится убивать и калечить — невиданная мерзость. Не хотелось верить, что это — действительно ее соулмейт и выбор Вселенной, которая решила, что они друг друга достойны.
С другой же стороны... Осознавала, что делал это не по своей воле или желанию. Был вынужден. Сам страдал и подвергался невиданным пыткам ради... Свободы? Еды?
Ради банальных прав любого живого существа.
Ее начинало мутить. В голове все это элементарно не укладывалось. То, как просто и спокойно он об этом говорил... Как будто это не нанесло никакой травмы. Или словно перед ней был старец, что повествовал о своей жизни сухо, с высоты прожитых долгих вспышек; давно отпустивший все и смирившийся.
Но это было не так давно.
Еще недавно они были детьми.
Все это он перенес, будучи ребенком...
Она считала свое детство ужасным. Полным презрения, насмешек и холода — даже от тех, кто по идее должен был ее любить и оберегать. Была одинока, недопонята, отвержена. Над ней издевались и глумились. Привязывали за крылья к веткам деревьев или запирали в школьном чулане. Некоторые, как Джоэль, переходили всяческие границы. И все же... Это не шло ни в какое сравнение с тем, что услышала пару секунд назад.
Думала всегда, оправдывала себя, что именно прошлое ее ожесточило. Сделало хитрой, расчетливой, манипулятивной лгуньей. Только так могла защититься и чего-то добиться в будущем. Приняла правила игры, что навязало общество, потому что очень хотела жить, а не выживать.
Он, по сути, сделал то же самое.
Раф ничего не могла поделать с тем, что сейчас чувствовала. Испытывала глубокую жалость — но не к нему, а к тому маленькому мальчику, что был вынужден так существовать. К самому Сульфусу — тому, которого знает сейчас — жалости не было. Одно лишь... Одно только странное, иррациональное понимание. Идущее вразрез со всеми принципами и ангельским кодексом.
— Но почему... почему с тобой это делали? — дрожащим голосом поинтересовалась, а следом мозг пронзила еще одна страшная догадка. — Это делали твои родители?
Он посмотрел на нее с неким удивлением и замешательством, будто не понимая, о чем его спросили. А после рассмеялся. Звонко, заливисто, как от самой удачной шутки.
— Они не были ангелами, но и извергами тоже. К тому моменту мои родители были уже мертвы. И я согласился на все это добровольно.
Раф дернулась, словно от пощечины. Добровольно? Он действительно это сказал? Как можно на это согласиться по своей воле? Как вообще может прийти в голову идея дать кому-то над собой издеваться, чтобы соответствовать чьим-то извращенным требованиям, а после собственноручно калечить других?
Неужели ошиблась? Неправильно его поняла? Поспешила с выводами и, ведомая глупой ангельской наивностью, оправдала истинное чудовище?
— Почему? — сил хватило только на то, чтобы выдавить из себя одно жалкое слово.
Сульфус заметил ее реакцию и насмешливо хмыкнул, не торопясь успокоить. Давая возможность всласть распробовать на вкус возросшую ненависть. Как будто того и хотел: ждал, пока вслух признает его монстром, в страхе убежит; посмотрит на все его шрамы иначе — с отвращением, брезгливостью. С самого начала ведь именно на это рассчитывал.
Но Раф с места не сдвинулась. Твердо стояла и смиренно дожидалась ответа, сама не зная, почему. Просто давно уяснила, что у всего есть причинно-следственная связь.
Или же очень хотела в это верить.
— Моя мотивация была довольно банальной, — скучающе проговорил, склонив голову набок. — Чтобы спасти того, кто был мне дорог.
Она ощутила слабый импульс облегчения. Вопросов становилось все больше с каждым мгновением, но не могла себя заставить их озвучить. Не понимала, проклинала саму себя за то, что вообще во все это влезла.
Почему слушает его? Почему до последнего пытается как-то оправдать? Почему не может просто уйти и поставить жирную точку? Сульфус дал ей миллион поводов, чтобы разочароваться, отвратиться и укорениться в своих прежних взглядах.
Что с ней, в конце концов, не так?
— Это стоило того? — вдруг спросила. — Получилось?
Весь его прежний запал растворился в мгновенье ока. Руки медленно сжались в кулаки. Даже взгляд потух. Будто одним простым вопросом всадила ему кинжал в сердце.
— Нет, — жестко, немногословно ответил спустя какое-то время.
В этом простом слове крылось столько боли и ярости, что она опешила.
— Мне жаль. Правда, — пробормотала, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Ты не заслуживал этого... Никто не заслуживает.
Сульфус саркастически фыркнул, расплываясь в улыбке. Начал подходить ближе, вынуждая ее непроизвольно отступать назад, пока не оказалась прижата к стволу одного из деревьев.
— Как интересно получается, — интригующе протянул, проводя пальцами по ее шее. — До этого дня, не зная ничего, ты меня презирала. А теперь, выслушав исповедь о том, что я делал и увидев все своими глазами, ты начала меня жалеть? — цокнул, делая многозначительную паузу. — Какая же ты непоследовательная, мой ангел.
— Я не жалею тебя. Мне жаль, что так произошло. Это разные вещи, — строго процедила, пытаясь отстраниться, но его хватка стала лишь сильнее. — Я способна на эмпатию, понимание и сострадание — в этом наше главное отличие. И еще я благодарна тебе за честность.
Он удивленно вскинул брови, не сводя проницательного взгляда. Словно пытаясь нащупать намек на ложь или какую-то хитрую уловку.
— С тобой действительно не соскучишься. Едва ли я когда-нибудь насыщусь твоим невероятным обществом, — с каким-то восторгом протянул, склонившись над самым ухом и обжигая своим дыханием. — Почему же ты так уверена, что я не солгал?
Раф теряется, млеет, с недовольством подмечая, как все мысли разом покидают голову. Вжимается спиной все сильнее в единственную доступную опору, стараясь воспротивиться происходящему. Еще никогда доселе не находилась с полуобнаженным парнем в такой близости. Это заставляет занервничать и смутиться.
Тепло его тела передается ей, отчего становится нестерпимо жарко. Все внутри переворачивается, разрывает от двойственных желаний: хочется одновременно сбежать и прильнуть к нему ближе.
Сама не понимает, что это. Запуталась давно.
Идет на поводу каких-то порочных импульсов и бросает мимолетный взгляд вниз, рассматривая мужественную грудь. Надеется, что шрамы эти вблизи все-таки напугают, отвратят, как он сам того и добивался, но... Не чувствует ничего подобного. Просто смотрит и принимает как данность. Не понимает, почему он вообще считает это уродством.
У всех есть прошлое. И оно не всегда приятное.
Сейчас же, против воли, концентрируется вообще на другом. Краснеет и до боли прикусывает нижнюю губу от стыда.
Всегда, конечно, понимала, что он в прекрасной физической форме, видя очертания накаченных мышц под слоями одежды. Но и не смела думать, что увидит его однажды без одежды. Это все так неправильно, глупо и опасно... И все же теперь не может отделаться от мысли, что он невероятно привлекателен.
Идиотка. Сама себе путь в могилу прокладывает.
— Мы ведь родственные души, не забыл? — насмешливо отзывается, не собираясь проигрывать в их словесной перепалке. — Я бы почувствовала твою ложь.
Сульфус хмыкает, оставляя едва ощутимый поцелуй на макушке. Они оба знают, что Раф блефует. Никогда ведь не пользовалась их связью. Отвергала, боясь, что это станет началом конца. Считала это сродни капитуляции; признания того факта, что все по-настоящему и дороги назад нет.
Осознает, что обманывает себя, так трусливо и двулично прикрываясь разными оправданиями. Не брезговала ведь использовать его способности и жадно принимала ту энергию, которой с ней делились.
Но все-таки провела некую черту. Для обманчивого, призрачного самоуспокоения.
— И вот теперь, когда ты узнала мое прошлое и уже вторую слабость, как воспользуешься этим знанием?
Ее передернуло от формулировки.
«Ну вот теперь и ты знаешь мою историю, Раф. Мы квиты. Если захочешь однажды распорядиться этой информацией, то сделай это мудро», — слова Теренса всплыли в памяти.
Хотелось рассмеяться от ироничности и идентичности ситуаций. Похоже, мужчины, скрывающие какие-то свои темные тайны, не очень-то любят, когда все случайно всплывает на поверхность. И очень потом переживают за то, что будет дальше.
У нее определенно талант копаться в чужом грязном белье. Сомнительный, конечно, бонус. Но, возможно, многообещающий.
Хорошо, что хотя бы реакция Сульфуса оказалась более спокойной. Без вспышек агрессии.
— Пока что никак, — лукаво, кокетливо проговаривает и задирает голову, чтобы посмотреть в глаза. — Я намерена собрать целую коллекцию. Не люблю довольствоваться кусками.
— Какая ненасытная, — с каким-то двусмысленным намеком тянет, поглаживая по щеке костяшками пальцев. — Не боишься подавиться?
Это звучало, как самая настоящая скрытая угроза, но ей было отчего-то смешно. Ведь, как ни странно, узнав о нем еще больше ужасных подробностей, страха не прибавилось. Он скорее полностью испарился.
— Помнишь, что я однажды сказала? — интригующе отзывается, приторно улыбаясь. — Если мне и суждено тонуть, то ты пойдешь ко дну вместе со мной.
— Считай, что мы связаны, — продолжает за нее со смешком. — Да ты, оказывается, настоящий пророк, мой ангел. Не ты ли предрекла нам тогда эту участь?
— Кто знает. У меня много талантов, — с мнимой скромностью изрекает и пожимает плечами.
— Не сомневаюсь, — шепчет в самые губы, вынуждая испуганно съежиться. И, насладившись реакцией, вальяжно отстраняется. — Сегодня ты показала хорошие успехи. Как твой учитель, я даже готов поставить высший балл. Только сделай одолжение: постарайся не растерять эту ошеломительную ярость. Скоро она пригодится.
Произнеся это, Сульфус разворачивается и, не дожидаясь ответа, стремительно испаряется в ночи. Оставляя ее в одиночестве осмыслять все произошедшее.
Раф смотрит ему вслед, не в силах оторвать взгляд, и с ужасом осознает: на самом деле это не тело его исполосовано уродливыми шрамами, которые не залечить и не спрятать.
Душа.
И это в стократ страшнее.