Глава 23
Слухи, как всегда, опередили официальные отчеты. Феликс, ковыряясь в зашифрованных серверных логах старой базы данных Цезаря, наткнулся на странное несоответствие в датах и отчетах о том самом роковом инциденте. А Джисон, с его врожденным талантом подслушивать, уловил обрывки разговора Банчана с Сынмином о «возможной инсценировке».
Они столкнулись лбами в коридоре.
«Слышал?»— выдохнул Джисон, его глаза были круглыми от возбуждения.
«Анализирую данные,— Феликс хмуро смотрел на планшет. — Вероятность того, что Ли Со Мин инсценировал собственную смерть, составляет 78.3%. Но мотивация… мотивация неясна».
«А может, он просто зассал?» — предположил Джисон с присущим ему тактом.
Феликс посмотрел на него поверх планшета.«Твой мозг — это уникальная экосистема примитивных догадок. Он был одним из лучших полевых агентов. Страх — маловероятный мотив».
Тем временем, жизнь Минхо и Хёнджина превратилась в новый, странный ритуал. Каждый день после работы они приезжали в хоспис. Сначала они молча сидели у кровати Со Мина, который смотрел на них пустым взглядом. Потом Хёнджин начал приносить еду — острый суп твенджан, который он сам когда-то любил после тяжелых заданий, свежие мандарины, хрустящие вафли. Он действовал методом тыка, пытаясь пробудить хоть какие-то вкусовые воспоминания.
Минхо принес старые фотографии. Он молча клал их на одеяло. Снимки, где они с братом были еще мальчишками, где они вместе учились в академии, где Со Мин смеялся, закинув руку на плечо младшему брату. Он не давил, не умолял вспомнить. Он просто был там.
Прошло две недели. Однажды вечером, когда Хёнджин чистил мандарин, а Минхо смотрел в окно, с кровати донелся тихий, хриплый голос.
«Минхо-я».
Они оба замерли. Минхо медленно обернулся. Со Мин смотрел на него. И в его глазах была не пустота. Там была боль. Усталость. И тень того старого, знакомого света.
«Хёнджин?» — Со Мин перевел взгляд на него, и в его взгляде мелькнуло что-то сложное — вина, признательность, боль.
Хёнджин уронил мандарин. Он не мог пошевелиться.
Память возвращалась обрывками, как кривые куски разбитого зеркала. Врачи предупреждали, что процесс может быть болезненным. И он таким и был.
Со Мин рассказал им все. Медленно, с длинными паузами, стискивая простыни руками.
«Это был не просто провал, Минхо. Это был… заговор. Внутри самого агентства. Наверху. Я вышел на связь, чтобы предупредить тебя, но меня подслушали. Тот бой… это была не просто перестрелка с мафией. Это была зачистка. Меня должны были устранить как угрозу».
Он закрыл глаза, собираясь с силами. «Когда я понял, что меня подставили, что от своих же пуль мне не спастись… я инсценировал смерть. Использовал труп одного из бандитов, поменялся с ним документами и одеждой, пока было суматоше. Я знал, что мое тело будет слишком обезображено для опознания. Я просто… исчез. Я думал, это защитит тебя. Если бы они знали, что я жив, они бы пошли за тобой, чтобы выманить меня».
Он смотрел на Минхо, и в его глазах стояли слезы. «Я знал, что ты будешь страдать. Думать, что это ты виноват. Это было самое тяжелое. Но я думал, что это единственный способ».
Он рассказал, как скитался по подпольным клиникам, как жил в трущобах, как пытался самостоятельно собрать доказательства против коррумпированных чиновников в НРК. А потом его нашел один из людей Цезаря, который работал на тех же людей. Его пытали, чтобы выведать, что он знает, а потом, решив, что он мертв, выбросили на том самом складе.
«Я не хотел этой лжи, — прошептал Со Мин, глядя на брата. — Прости меня».
Минхо слушал, его лицо было каменным. Но когда брат замолчал, он просто подошел, обнял его и прижал его голову к своему плечу.
«Ты жив, — сказал Минхо, и в его голосе не было упрека, только бесконечное облегчение. — Все остальное не имеет значения».
Через несколько дней, после всех проверок и официальных допросов под руководством Банчана, который теперь знал, с каким врагом внутри ему предстояло бороться, Со Мина выписали. Он был слаб, его психика была изранена, но он был жив.
Он поехал с Минхо и Хёнджином в их — теперь уже общую — квартиру. Он стоял в гостиной, глядя на стерильный порядок, нарушенный беспорядком, который неизменно вносил Хёнджин — разбросанные журналы, чашки от кофе, кожаную куртку на стуле.
«Так вы… живете вместе?» — осторожно спросил Со Мин.
Минхо и Хёнджин переглянулись. Они не готовили особой речи.
«Да, — сказал Минхо, его рука нашла руку Хёнджина. — Мы… вместе».
Со Мин посмотрел на их сцепленные пальцы, на то, как Хёнджин неосознанно повернул кольцо на своем пальце, на спокойную уверенность в позе Минхо, которой он никогда раньше в нем не видел. Он видел историю, которая разворачивалась в его отсутствие. Историю боли, ненависти и чего-то большего, что смогло прорасти сквозь асфальт вины и лжи.
Он медленно улыбнулся. Это была первая по-настоящему живая улыбка на его лице за все эти годы.
«Хорошо, — просто сказал Со Мин. — Я рад за вас. Обоих».
И в этих простых словах было принятие, прощение и начало нового пути. Для всех троих. Война закончилась. Началась жизнь.