Глава 18
Медики в полевом лазарете НРК оказали Минхо быструю и эффективную помощь. Пуля прошла навылет, порвав мышцы, но не задев кость и крупные сосуды. Боль была адской, но терпимой. Самое главное - рану можно было скрыть под плотной повязкой и одеждой. Для Цезаря и его людей Минхо должен был оставаться безупречным, неуязвимым.
Хёнджин не отходил от него ни на шаг, пока его перевязывали. Он молча смотрел, как кровь смывают с белой кожи, как накладывают швы. Его собственные руки были в крови Минхо, и он смотрел на них, будто впервые в жизни видел что-то по-настоящему страшное.
Они покинули лазарет, когда начало светать. Сели в такси, и на этот раз Минхо, бледный и напряженный, позволил себе прислониться к Хёнджину, закрыв глаза. Хёнджин сидел неподвижно, чувствуя вес его головы на своем плече, тепло его тела сквозь одежду.
В квартире Минхо царила утренняя тишина. Хёнджин помог ему снять куртку, его пальцы дрожали, когда он касался ткани вокруг раны. Они стояли в прихожей, в луче восходящего солнца, падавшего из окна.
Хёнджин глубоко вдохнул, глядя в пол. Его голос прозвучал тихо, почти робко, срываясь на хрип.
«Там...в порту. Ты сказал. Это... это правда?»
Минхо медленно открыл глаза. Он выглядел измученным, беззащитным, без своего обычного ледяного панциря. Он посмотрел на Хёнджина, и в его взгляде не было ни капли сомнения.
«Да, - ответил он просто. - Это правда. Я люблю тебя. С самого начала, наверное. С той самой первой ненависти. Она была слишком сильной, чтобы быть просто ненавистью».
Хёнджин замер, его сердце бешено заколотилось в груди. Он поднял руку и медленно, почти боязненно, коснулся щеки Минхо. Тот не отстранился. Наоборот, он прикрыл глаза, прижавшись к его ладони.
«Я тоже, - выдохнул Хёнджин, и это прозвучало как освобождение. - Черт возьми, я тоже тебя люблю. Моего чертового зануду, моего кошмара, моего... спасителя».
Он наклонился и поцеловал его. Медленно, нежно, с той осторожностью, которую диктовала свежая рана, но с той страстью, которую диктовало только что рожденное чувство. Это был их первый поцелуй, в котором не было ни капли лжи, гнева или отчаяния. Только правда.
---
В это же утро. Квартира Сынмина.
Дверь в его стерильное, аскетичное жилище с треском открылась, впуская пьяный ураган по имени Хан Джисон. Он был в том же состоянии, что и прошлой ночью, только еще более растрепанный и отчаянный.
«Сынмин-я! - возопил он, шатаясь на пороге. - Я пришел! Я не могу жить без твоего... твоего лица! И твоего печенья!»
Он, не снимая обуви, прошел на кухню, нашел банку с тем самым печеньем и начал жадно его уплетать, разбрасывая крошки по идеально чистому полу.
Сынмин стоял в дверях гостиной, в своем халате, с лицом, выражавшим предельную степень раздражения. «Джисон. Выйди. Сейчас же. Или я использую шприц не по назначению».
«Не выйду! - Джисон бросился к нему, обнял его за талию и прижался мокрым лицом к его груди. - Я люблю тебя, понимаешь? Люблю! Твоего чокнутого, холодного, психологичного... психолога! Ты самый ахуенный человек на свете!»
Сынмин попытался оттолкнуть его, но Джисон впился в него как пиявка. И вдруг Сынмин замер. Он смотрел на эту пьяную, истеричную, невыносимую помеху, которая ворвалась в его упорядоченный мир и перевернула в нем все с ног на голову. Он смотрел на его растрепанные волосы, на его искренние, полные слез глаза, и что-то в нем сломалось.
Все его барьеры, все его циничные убеждения, вся его защита рухнула в одно мгновение.
«Заткнись, - прошипел Сынмин, и его голос, всегда такой ровный, дрогнул. - Заткнись, идиот».
И он, к своему собственному ужасу и изумлению, схватил Джисона за лицо и притянул к себе в поцелуй.
Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-взрыв. Грубый, яростный, полный годами подавляемого чувства. В нем была вся его холодная ярость и вся его спрятанная нежность. Его язык грубо вторгся в рот Джисона, его руки впились в его плечи, прижимая его к себе так, что тому перехватило дыхание.
Джисон издал удивленный, захлебывающийся звук, но через секунду ответил с той же силой, его пьяные руки запутались в халате Сынмина.
И в этот самый момент дверь в квартиру снова открылась. На пороге стоял Чонин, с подносом с двумя кофе в руках. Он пришел за советом, как справиться со стрессом после недавних событий.
Он замер, уставившись на сцену перед ним: Сынмин, всегда такой собранный и холодный, прижимал к стене захлебывающегося в поцелуе Джисона. По всему полу были разбросаны крошки печенья.
Чонин медленно поставил кофе на ближайшую тумбу. Его лицо выражало такое потрясение, что казалось, вот-вот закипит его мозг.
«Так вот, - произнес он наконец, его голос сорвался на фальцет. - Вот как у вас тут, значит, «снимают стресс»... Я... я пожалуй, потом».
И он, пятясь, как от диких зверей, выскользнул обратно в коридор, оставив дверь открытой.
Сынмин и Джисон оторвались друг от друга, тяжело дыша. Джисон смотрел на Сынмина с немым, пьяным восторгом. Сынмин - с ужасом и пониманием, что обратного пути нет.
«Блядь, - с чувством выдохнул Сынмин, глядя в пустой проем двери. - Теперь об этом узнает вся база».
Джисон счастливо ухмыльнулся и снова прильнул к его губам. «А мне плевать! Я люблю тебя, чокнутый психолог!»
И Сынмин, к своему вечному удивлению, сдался и позволил ему это сделать.