Глава 8
Губы Минхо были жаждой и наказанием. Его руки, вцепившиеся в запястья Хёнджина, не отпускали, пригвождая его к матрасу. Хёнджин ответил с той же яростью, с тем же отчаянием. Их зубы стучали, дыхание спуталось, превратившись в единый прерывистый стон. Это был не поцелуй, это было сражение на истощение, где единственным призом было забвение.
Когда у них наконец перехватило дыхание, они оторвались друг от друга, грудь вздымалась, губы горели. В полумраке комнаты их глаза, блестящие и дикие, были прикованы друг к другу. В горле у Хёнджина стоял ком, а в висках стучало бешеным ритмом.
Он смотрел на Минхо, на этого человека, которого он ненавидел и которому завидовал, которого боялся и к которому его неудержимо тянуло все эти долгие месяцы. И задал единственный вопрос, который имел значение, вопрос, рожденный на стыке ненависти и этой новой, пугающей близости.
«А теперь… — его голос был хриплым, сорванным шепотом. — Теперь я кто для тебя? Враг? Или просто… шпион, с которым ты вынужден делиться постелью?»
Минхо замер над ним. Его лицо, обычно представляющее собой идеальную маску, было размытым от страсти и тени. Он смотрел на Хёнджина, на его запекшуюся губу, на его испуганные, но полные вызова глаза. И что-то в его собственном взгляде смягчилось, растаяло, как лед под внезапным лучом солнца.
Он медленно опустил голову, пока их лбы не соприкоснулись. Его дыхание, горячее и влажное, смешалось с дыханием Хёнджина.
«Ты мой дурак, — тихо, почти нежно выдохнул Минхо. И в его голосе не было ни капли насмешки. Была только усталая, неизбежная правда. — Мой вспыльчивый, эгоистичный, невыносимый дурак».
И прежде чем Хёнджин успел что-то ответить, Минхо снова поцеловал его. На этот раз по-другому. Медленнее. Глубже. Без ярости, но с невероятной, всепоглощающей интенсивностью. Это был поцелуй, который не требовал ответа. Он сам был ответом.
---
Комната киберподдержки. Поздний вечер.
Феликс, развалившись в кресле, крутил в пальцах флешку с данными. Чонин, примостившись на краю стола, нервно теребил край своей футболки.
«Безумие, — пробормотал Чонин. — Абсолютное безумие. Они сейчас там, понимаешь? В одной квартире. После всего этого».
Феликс хмыкнул, не глядя на него. «Статистически, у них было два варианта: или убить друг друга, или заняться сексом. Вероятность была пятьдесят на пятьдесят. Кажется, второй вариант победил».
«А ты не переживаешь? Что с ними будет? Что со всей этой операцией?» — Чонин посмотрел на Феликса, и в его глазах читалась неподдельная тревога.
Феликс наконец поднял на него взгляд. Его лицо было спокойным. «Я переживаю за данные. За каналы связи. За то, чтобы наш хакерский щит не прохудился. Люди… они всегда были самой ненадежной переменной в любом уравнении. Их чувства, их драмы… это просто шум. Красивый, иногда даже вдохновляющий, как хороший музыкальный трек, но все равно — шум».
Чонин покачал головой. «Ты бесчувственный робот».
«Нет, — поправил его Феликс. — Я просто профессионал. И советую тебе быть им. И не слушать то, что не следует слушать». Его взгляд на секунду стал пронзительным, будто он видел прямо насквозь, прямо в карман Чонина, где лежал тот самый диктофон.
Чонин сглотнул и отвел глаза.
---
Кабинет Сынмина.
Комната была такой же стерильной и безличной, как и его квартира. Джисон сидел на жестком пациентском кресле, его ноги беспокойно подергивались. Он только что выложил Сынмину все свои переживания — о миссии, о Хёнджине с Минхо, о Банчане, о том, как он сходит с ума от всего этого напряжения и заедает стресс тоннами junk food.
Сынмин слушал, сидя напротив, его пальцы были сложены домиком. Он не перебивал.
«…и я просто не знаю, что делать! — закончил Джисон, разводя руками. — Я чувствую, что все вот-вот рухнет, и мы все полетим в тартарары!»
Сынмин помолчал, давая словам осесть.
«Вы не полетите в тартарары, — произнес он наконец своим ровным, безэмоциональным голосом. — По крайней мере, не все сразу. Человеческая психика, как и тело, обладает удивительной способностью к адаптации. Даже к самым идиотским обстоятельствам».
Он откинулся на спинку кресла. «Твоя проблема не в миссии. Твоя проблема — в иллюзии контроля. Ты хочешь все проконтролировать, всех понять, все предсказать. А когда не можешь — заедаешь тревогу. Перестань».
«Просто возьми и перестань?» — скептически хмыкнул Джисон.
«Да, — Сынмин пожал плечами. — Сосредоточься на своей задаче. Коммуникации. Легенды. Остальное — не твоя зона ответственности. И перестань воровать мои запасы печенья. Купи себе свои. Это даст тебе мнимое, но необходимое чувство контроля над хотя бы одной сферой твоей жизни».
Совет был настолько циничным и практичным, что Джисон на секунду задумался. Возможно, в этом был смысл.
---
Кабинет Банчана.
Банчан протянул Чанбину толстый конверт. «Здесь все, что нужно. И еще сверху. Чтобы хватило на лучших врачей и реабилитацию».
Чанбин смотрел на конверт, будто это была гремучая змея. «Я не могу это взять. Я… я не заслужил».
«Я не спрашивал, заслужил ты или нет, — голос Банчана был твердым, но в его глазах светилась странная нежность. — Я сказал — бери. Это приказ».
«Но это же деньги агентства… после всего, что я…»
«Это мои личные деньги, — прервал его Банчан. — Все мои сбережения. И я распоряжаюсь ими так, как хочу. А я хочу, чтобы твоя сестра жила. И чтобы ты перестал искать смерти на каждом углу, пытаясь искупить вину, которой, по большому счету, нет».
Чанбин посмотрел на него, и в его глазах, таких жестких и грубых, появилась влага. Он медленно, почти благоговейно, взял конверт. Его пальцы дрожали.
«Я отработаю каждый вонь, — прохрипел он. — Клянусь».
«Ты уже отработал, — тихо сказал Банчан. — Просто оставайся живым. Этого достаточно».
Они стояли в тишине, и это молчание было громче любых слов. Прощение было даровано. Доверие, хоть и треснувшее, начало медленно затягиваться.
---
Квартира Минхо. Спальня.
Ночь опустилась на город, окрасив комнату в сизые, призрачные тона. Они лежали рядом на широкой кровати, не соприкасаясь, но остро ощущая присутствие друг друга. Воздух все еще был наполнен эхом их поцелуев, их гнева и их странного примирения.
Хёнджин лежал на спине, глядя в потолок. Его тело горело, а в голове стоял оглушительный гул. «Ты мой дурак». Эти слова звучали в нем снова и снова, и с каждым разом они обжигали меньше и согревали больше.
Минхо лежал на боку, отвернувшись, но его спина была напряжена, выдавая, что он не спит. Он слушал дыхание Хёнджина, его ровный, постепенно успокаивающийся ритм.
Никто из них не сказал больше ни слова. Не было нужды. Грань, разделявшая их, была не просто стерта. Она была взорвана, и на ее месте образовалась новая, неизведанная территория, полная опасностей и… возможности.
Они заснули так — каждый со своими демонами и каждый, впервые за долгое время, чувствуя, что он не один в своей битве с ними. Ночь, темная и безмолвная, накрыла их, как одеяло, скрывая от внешнего мира их хрупкое, только что рожденное перемирие.