Глава 4
Тем временем, в других уголках этой сложной машины под названием «операция», шестеренки начинали скрипеть и проворачиваться не в ту сторону.
Спортзал НРК, глубокая ночь.
Гул тренажеров был единственным звуком, нарушающим мертвую тишину. Чанбин, с лицом, искаженным не физическим усилием, а внутренней борьбой, с силой швырнул тяжелую боксерскую грушу. Удар был яростным, отточенным. Его телефон лежал на скамейке, и на экране горело одно-единственное незашифрованное сообщение от неизвестного номера: «Ждем ответа. Не заставляй нас напоминать о твоих долгах.»
Он работал на два фронта. Его «двойное прикрытие» было не просто игрой с мафией. Оно было связано с чем-то более личным, более темным. С долгом, который невозможно было отдать честным путем. Он снова ударил по груше, представляя себе не абстрактного врага, а лицо Банчана. Лицо человека, который доверял ему.
Комната киберподдержки.
Феликс, с наушниками на шее, монотонно стучал по клавиатуре, его взгляд был прикован к строкам кода. Джисон, развалившись в кресле по соседству, методично уничтожал пачку соленых крекеров.
«Черт, я так нервничаю, что могу съесть весь этот стол, включая твой ноутбук», — пробормотал Джисон, крошки падали на его футболку.
Феликс не отрывался от экрана. «Если тронешь ноут, я переформатирую твой мозг через микроволновку».
«Мило. А что, если Цезарь все просек? А что, если этот ихний театр с поцелуями был слишком театральным?» — Джисон сгреб еще горсть крекеров. — «Я бы на месте Цезаря не поверил. Слишком уж идеально».
«Поверил бы, — холодно ответил Феликс. — Потому что это был не театр. Я слышал их дыхание в аудиопотоке. Это была… аутентичная дисфункция».
Джисон замер с крекером на полпути ко рту. «Охренеть. То есть они там правда…»
«Я ничего не утверждаю. Я просто констатирую биометрические данные», — Феликс откинулся на спинку кресла, его взгляд стал отстраненным. — «Игра стала опаснее. Когда эмоции вступают в игру, логика летит к чертям».
Кабинет медицинского эксперта.
Ким Сынмин, в стерильных перчатках, каталболом протирал стол. Инструменты были разложены с хирургической точностью. Его лицо было бесстрастным, но мысли бушевали.
«Подпольная клиника. Кровь на линолеуме. Глаза того бандита, которого он спас, а через неделю тот человек застрелил агента на соседнем квартале. Он лечил их всех — и жертв, и палачей. Какая разница? Все они в итоге становятся трупами. И эти двое… Хёнджин с его саморазрушением, Минхо с его холодной яростью. Они просто создают друг для друга более изощренную форму самоубийства».
Он с силой поставил флакон с дезинфектантом. Держать дистанцию. Это было его кредо. Единственный способ выжить.
Гардеробная агентов.
Чонин, делая вид, что разбирает форму, замер в углу. В ушах у него были крошечные беспроводные наушники. На экране его телефона, скрытого в кармане, шла волновая диаграмма записи. Он снова и снова прослушивал один и тот же фрагмент, и с каждым разом его лицо становилось бледнее.
Голос Банчана (приглушенный): «…должен был контролировать его! Теперь мы все в дерьме!»
Голос Минхо (сдавленный от ярости): «Он не виноват! Это был приказ! Этот идиотский приказ сверху…»
Банчан: «Приказ или нет, но твой брат мертв. И Хёнджин — живое напоминание об этом. Справишься?»
Минхо (после паузы, ледяно): «Справлюсь. Ради миссии».
Чонин выдернул наушник, будто его ужалили. Он держал в руках не просто запись. Он держал в руках детонатор, способный взорвать всю команду изнутри. И он не знал, что с этим делать.
---
Дорогой ресторан с видом на реку Хан.
Стеклянные стены, приглушенный свет, тихая музыка. Но за столиком у окна бушевала буря.
Хёнджин молча ковырял вилкой стейк, который даже не попробовал. Минхо сидел напротив, прямой как струна, его взгляд был устремлен в ночную даль, но видел он явно не огни города.
«Нам нужно поговорить», — тихо начал Хёнджин, ломая мучительное молчание.
«Нет, не нужно», — отрезал Минхо, не глядя на него.
«Минхо… насчет твоего брата».
Словно по команде, Минхо медленно повернул голову. Его глаза были узкими щелочками, полными ледяного яда. «Ты не имеешь права произносить его имя. Никогда».
«Я знаю. Но я должен это сказать, — голос Хёнджина срывался, он сжал вилку так, что пальцы побелели. — Я виноват. Это моя ошибка. Я вышел на связь, когда не должен был. Я был напуган, я подумал… черт, я не думал! Я просто…»
«Ты просто его убил», — Минхо произнес это ровным, бесстрастным тоном, от которого кровь стыла в жилах. — «Одно твое глупое, эгоистичное решение. И он мертв».
Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Хёнджин вздрогнул, и вдруг теплая, соленая струйка крови потекла из его ноздри, закапала на белоснежную скатерть. Алая капля расплывалась на крахмальной ткани, как клякса вины.
«О, черт… — пробормотал он, откидываясь назад и зажимая нос платком. — Извини».
Он встал, чуть не опрокинув стул, и, прижимая платок к лицу, побрел в сторону туалета, оставляя за собой следы капель на полу.
---
Туалетная комната ресторана.
Хёнджин стоял, опершись о раковину, его голова была запрокинута. Кровь не останавливалась, пропитывая белый текстиль алым. Она текла по его пальцам, капала в белую раковину. Паника, тупая и знакомая, подступала к горлу. Эти носовые кровотечения всегда настигали его в моменты сильнейшего стресса. Тело отказывалось служить, напоминая о своей хрупкости.
Дверь открылась. В отражении в зеркале он увидел Минхо. Тот стоял сзади, его лицо было нечитаемым.
«Откинь голову ниже. Ты только заливаешь себе горло», — его голос был лишен всяких эмоций, чистый инструктаж.
Хёнджин попытался что-то сказать, но только подавился кровью. Минхо резко шагнул вперед, выхватил из его рук окровавленный платок и выбросил в мусорку. Затем он своими руками в перчатках взял чистую, сложенную в несколько раз бумажную салфетку и с силой прижал ее к носу Хёнджина.
«Зажми. Дыши ртом. Спокойно».
Хёнджин повиновался. Его глаза, полные слез от боли и унижения, были прикованы к лицу Минхо. Тот стоял близко, очень близко. Его пальцы в перчатках все еще сдавливали переносицу Хёнджина, его дыхание было ровным, в отличие от прерывистых всхлипов Хёнджина.
«Я… я не хотел…» — хрипло прошептал Хёнджин сквозь салфетку.
«Я знаю», — тихо сказал Минхо. И в его голосе впервые не было ненависти. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.
Их взгляды встретились в зеркале. В глазах Хёнджина — боль, раскаяние, страх. В глазах Минхо — борьба. Борьба между годами выстраданной ненависти и чем-то новым, тем, что проросло сквозь трещины в льду за эти сумасшедшие сутки.
Минхо медленно, будто против своей воли, повернул Хёнджина к себе лицом. Он все еще прижимал салфетку к его носу. Кровь уже почти перестала течь.
«Заткнись уже», — прошептал Минхо, и его голос дрогнул.
И он поцеловал его.
Это был не поцелуй в туалете клуба, полный ярости и боли. Это был не поцелуй вальса, полный отчаяния и театра. Этот поцелуй был… тихим. Исследующим. Почти нежным. Это было прикосновение, которое спрашивало, а не брало. В котором было прощение, которого не могли вымолвить губы, и принятие, которого не могли признать сердца.
Хёнджин замер, его тело обмякло от шока. Он почувствовал вкус своей крови на губах Минхо, и этот вкус был уже не металлическим, а каким-то горько-сладким.
Когда Минхо отстранился, в его глазах стояла полная растерянность. Он отпустил Хёнджина, отошел на шаг, поправил перчатку.
«Кровь остановилась», — произнес он, и его голос снова стал ровным и холодным, будто ничего не произошло.
Но что-то произошло. И они оба это знали.