Глава 3
Воздух в ложе сгустился, наполнившись невысказанными словами и электричеством, что висело между ними после того поцелуя в туалете. Когда Хёнджин и Минхо вернулись, Цезарь сидел в той же позе, но его взгляд, тяжелый и аналитический, медленно проплыл по их лицам, задержавшись на губах.
Губы Минхо были заметно полнее, слегка опухшими, с едва заметным следом от зубов в уголке. Губа Хёнджина была разбита, и он, будто невзначай, проводил по ней кончиком языка, чувствуя металлический привкус крови. Они не пытались это скрыть.
И Цезарь уловил это. Не уловку, а сырую, непричесанную правду того, что только что произошло. Нежность так не выглядит. Так выглядит страсть, перемалывающая в пыль все на своем пути. И для него, человека, видевшего все виды пороков, это была самая честная валюта.
Уголки его губ поползли вверх, образуя нечто, напоминающее улыбку. «Кажется, вы немного задержались», — произнес он, и в его голосе не было осуждения, лишь глухое одобрение.
«Простите, — голос Минхо был низким, слегка приглушенным, идеально передавая смущение после страстной ссоры, перешедшей в неистовство. — Мы… потеряли счет времени».
Хёнджин хрипло рассмеялся, снова опускаясь на диван, на этот раз ближе к Цезарю. Его рука тут же нашла бедро Минхо, владчески легла на него, пальцы впились в мышцу сквозь ткань костюма. «Да ладно, вина целиком на мне. Не могу удержаться, когда он смотрит на меня вот так… с вызовом».
Цезарь кивнул и жестом подозвал охранника. Тот принес новый, нераспечатанный сосуд с вином, темно-рубиновым, почти черным в полумраке ложи. «Арманьяк, пятидесятилетней выдержки. Для особых случаев. И для тех, кто не боится быть собой».
Это был знак. Ключ, повернутый в замке. Он не просто предлагал выпить — он делился чем-то ценным, принимая их в свой круг.
Минхо взял бокал, его пальцы в перчатках элегантно обхватили ножку. «Благодарю». Его взгляд скользнул по этикетке, аналитический ум уже оценивал стоимость и происхождение, но на лице оставалась лишь томная благодарность.
Хёнджин же выпил залпом, как воду, и тут же протянул бокал для добавки. «Сильная штука. Мне нравится».
Цезарь наблюдал за ними, словно за интересным спектаклем. «Вы напоминаете мне меня самого… много лет назад. Такой же порывистый, одержимый». Его взгляд стал отсутствующим. «Любовь — это хорошо. Но сила… сила решает все. Деньги, связи, власть. Все это дает свободу быть с тем, с кем хочешь, не оглядываясь на чужое мнение».
Он говорил обобщенно, но они понимали — он проверял их на амбиции.
«Свобода — это единственное, что имеет значение, — тихо, но отчетливо сказал Минхо, глядя не на Цезаря, а на Хёнджина. И в его глазах была не игра, а странная, пронзительная серьезность. — Все остальное — просто инструменты».
«Верно, — Цезарь поднял свой бокал. — За инструменты. И за тех, кто умеет ими пользоваться».
Они выпили. Ядреный, обжигающий вкус арманьяка разлился по жилам Хёнджина, притупляя остроту вины и сбивая дыхание. План работал. Слишком хорошо.
---
Внезапно из динамиков полилась медленная, тягучая мелодия — не современный бит, а старый, томный вальс. Это был сигнал от Феликса, включившего заранее подготовленную запись.
Цезарь жестом указал на небольшое свободное пространство перед диваном. «Не часто услышишь такую музыку в наши дни. Не пропадать же ей».
Это был приказ, замаскированный под предложение.
Хёнджин встал, его движения были плавными, немного развязанными от алкоголя и адреналина. Он протянул руку Минхо. «Сан? Прошу».
Минхо на секунду замер, его взгляд метнулся к Цезарю, затем к протянутой руке. Затем он медленно поднялся и принял ее. Его пальцы сплелись с пальцами Хёнджина, и на этот раз это не было холодным притворством. Их ладони были влажными, пульсация в запястьях учащенной и громкой.
Они начали двигаться. Хёнджин вел с врожденной, грубоватой грацией танцора. Минхо следовал за ним, его тело, всегда такое собранное и контролируемое, теперь подчинялось другому ритму. Они не отрывали взгляда друг от друга. Вальс был всего лишь формой, оболочкой, внутри которой бушевала настоящая буря.
Хёнджин притянул его ближе, чем того требовали приличия, их бедра соприкасались, грудь к груди. Он наклонился, его губы почти коснулись уха Минхо.
«Ненавижу вальсы», — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу.
«Заткнись и танцуй», — тихо выдохнул в ответ Минхо, его рука на плече Хёнджина сжалась, впиваясь пальцами в мышцу.
Это был танец-борьба, танец-примирение, танец-исповедь. Каждый поворот, каждое скольжение ноги было продолжением того поцелуя. Каждый взгляд — передачей тока, который било их обоих. Хёнджин кружил его, и в глазах Минхо, обычно пустых и холодных, плясали черные демоны и какая-то новая, незнакомая тоска.
Когда музыка пошла на спад, Хёнджин резко, почти грубо, наклонил его назад в глубоком, театральном поклоне. Лицо Минхо оказалось в сантиметрах от его лица. Их дыхание смешалось — горячее, спутанное.
«Да ладно…», — прошептал Хёнджин, и это прозвучало как заклинание, как молитва и как проклятие одновременно.
И он поцеловал его. Прямо там, перед Цезарем, перед его охранниками, перед невидимыми камерами. На этот раз поцелуй был не яростным, а медленным, глубоким, почти исследовательским. В нем была странная нежность, рожденная от отчаяния и общего падения. Это был поцелуй-последствие. Поцелуй-точка невозврата.
Когда они разъединились, Цезарь не аплодировал. Он просто смотрел на них с безмолвным, жадным удовлетворением. Он видел не двух агентов. Он видел двух одержимых друг другом людей. А таких легко купить или сломать.
«Великолепно, — произнес он наконец. — Вы будете моими гостями на закрытой встрече послезавтра. Думаю, нам есть что обсудить… по бизнесу».
Миссия была выполнена.
---
Машина. Глубокой ночью.
Стеклоподъемники были подняты, отсекая шум спящего Сеула. В салоне пахло дорогим кожаным салоном, арманьяком и напряжением, которое можно было резать ножом.
Минхо сидел, откинувшись на подголовник, его лицо было обращено к темному окну. Он вынул влажную салфетку и начал методично, с почти болезненной тщательностью, вытирать губы. Тереть, пока кожа не запылала алым пятном, будто он пытался стереть не только следы помады и поцелуя, но и само воспоминание, само ощущение.
Хёнджин молча смотрел на дорогу, его руки сжимали руль так, что он вот-вот мог треснуть. Он видел это движение из угла глаза. Каждое движение салфетки было пощечиной. Но сегодня он не злился. Сегодня он видел за этим не ненависть к себе, а что-то иное.
Он видел лицо другого человека. Молодого агента, улыбка которого была копией улыбки Минхо. Его напарника. Его брата. Того, кто остался лежать в грязном переулке, потому что Хёнджин, напуганный и самоуверенный, вышел на связь не в том месте и не в то время. Одна ошибка. Одна роковая, идиотская ошибка, которая навсегда разделила его жизнь на «до» и «после».
«Он доверял мне», — пронеслось в голове Хёнджина. — «А я его подвел».
Он сглотнул ком в горле. Он хотел сказать что-то. Извиниться. Объяснить. Но слова застревали где-то глубоко внутри, превращаясь в прах. Что он мог сказать? «Прости, что твой брат умер из-за меня, но, кажется, я влюбляюсь в тебя»? Это было бы верхом цинизма.
Он просто молчал, а звук трения салфетки о кожу резал его слух острее, чем любой крик.
---
Штаб-квартира. Команда наблюдения.
«Черт возьми, да они гении!» — Чанбин хлопнул ладонью по столу, заставляя мониторы подпрыгнуть. — «Цезарь купился! Он сам пригласил их на сделку!»
Банчан медленно выдохнул, проводя рукой по лицу. На столе перед ним стояла третья пустая чашка от кофе. «Они не гении. Они — идиоты, которым сегодня чертовски повезло. Эта… сцена в туалете могла все разрушить».
Джисон, доевший свой батончик, ухмыльнулся. «Зато это было убедительно. После такого ты не усомнишься, что они трахаются в каждой доступной щели. Данные с биодатчиков Цезаря — полное одобрение. Он поверил в их «страсть»».
«Феликс, готовь протоколы для встречи послезавтра. Сынмин, будь наготове», — распорядился Банчан, вставая. Его взгляд был серьезным. — «А теперь мне нужно поговорить с нашими «влюбленными». Приведите их в мой кабинет».
---
Кабинет Банчана. Стеклянные стены, вид на ночной город.
Хёнджин и Минхо вошли одновременно, но стояли в метре друг от друга, будто их разделяла невидимая стена. Хёнджин смотрел в пол, Минхо — в окно. Его губы все еще пылали красным.
Банчан обвел их тяжелым взглядом.
«С технической точки зрения, миссия выполнена блестяще», — начал он, его голос был усталым. — «Цезарь вам верит. Вы получили доступ к ядру. Поздравляю».
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
«А теперь доложите, что там, черт возьми, произошло в туалете? Я видел ваши биометрические показатели. Пульс за двести, выброс адреналина как перед смертельной схваткой. Это был не часть плана».
Хёнджин поднял голову. Его глаза были пустыми. «Мы выясняли отношения. Это помогло образу».
«Выясняли отношения?» — Банчан медленно обошел стол и встал перед ними. — «Хёнджин, твой кортизол зашкаливал так, будто тебя пытали. Минхо, твоя двигательная активность указывала на попытку сдержать импульс к физическому насилию. Это не «выяснение отношений». Это — непрофессионализм, ставящий под угрозу жизни всех участников операции».
Он посмотрел на Минхо. «У тебя есть что добавить?»
Минхо медленно повернулся. Его лицо было каменной маской, но глаза горели. «Нет, сэр».
«Хорошо, — Банчан отступил. — Тогда вот вам новый приказ. До конца этой операции вы — не просто легенда. Вы — те, кем стали сегодня. Эта странная, больная, одержимая связь, которая родилась между вами там, в клубе… вы будете ее культивировать. Потому что Цезарь поверил именно ей. И если вы ее сломаете, он это почувствует».
Он посмотрел на каждого из них по очереди.
«Разберитесь в этом. В своих чувствах. В своей ненависти. В том, что было в том танце. Потому что в следующий раз, когда вы выйдете на задание, от этого будет зависеть не только ваша жизнь, но и жизни всей команды. Уловили?»
Хёнджин и Минхо молча кивнули. Слишком многое было сказано. И слишком многое осталось недосказанным.
Банчан отвернулся к окну. «Свободны».
Они вышли, снова оставив за собой гулкую тишину. Дверь закрылась.