Глава 2
Дверь в VIP-ложу была не просто дверью. Это был портал в другой мир. Глухой, бархатный кабинет, где звук музыки превращался в отдаленный, ритмичный гул, будто сердцебиение спящего чудовища. Воздух был густым от аромата кубинских сигар и дорогого коньяка. Стены, обитые темно-бордовым бархатом, поглощали свет и звук, создавая ощущение полной изоляции.
Цезарь полулежал на низком диване, его пальцы медленно вращали бокал с янтарной жидкостью. Два его охранника стояли по стойке смирно у дверей, их взгляды пустые и острые, как скальпели.
Хёнджин вошел первым, его рука была владчески опущена на поясницу Минхо. Он излучал уверенность выскочки, новоиспеченного нувориша, который купил себе место под этим солнцем.
«Боже, наконец-то тишина», — громко выдохнул Хёнджин, его голос звенел притворной небрежностью. — «Снаружи просто зверинец».
Минхо прижался к нему чуть сильнее, его взгляд был томным, полным обожания, которое он изображал с пугающей достоверностью. «Я же говорил, тебе не понравится толпа, дорогой». Его голос был тихим, медовым, и от этого Хёнджин почувствовал, как по его спине пробежал противный холодок.
Цезарь медленно поднял на них глаза. Его взгляд был тяжелым, взвешивающим, лишенным всякого интереса. «Вас я не видел. Новые?»
«О да, совсем свеженькие, — Хёнджин без приглашения плюхнулся на диван напротив, потянув Минхо за собой так, что тот чуть не упал ему на колени. — Переехали из Пусона. Там скучно, как в гробу. Решили, Сеул должен увидеть нашу… любовь». Он провел пальцами по щеке Минхо, и тот, застыв на секунду, повернул голову и поймал его палец в губах, мягко прикусив. Это было стремительно, естественно и так откровенно, что у Хёнджина перехватило дыхание.
«Ин Чан Хо, — представился Цезарь, наконец поставив бокал. — А вы?»
«Хван Дахё», — сказал Хёнджин, используя свое легендное имя.
«Ли Сан», — тихо добавил Минхо, не отрывая взгляда от Хёнджина, будто в мире не существовало никого, кроме него.
---
Штаб-квартира НРК, затемненная комната наблюдения.
Банчан сидел в кресле, его лицо было освещено холодным синим светом от десятка мониторов. На одном из них — крупный план лживо-нежных лиц Хёнджина и Минхо.
«Черт возьми, они хороши», — пробормотал Чанбин, стоя у него за спиной и скрестив руки на мощной груди. — «Я бы поверил. Прямо тошнит от этой сладости».
«Тише, — бросил Банчан, не отрывая взгляда от экрана. — Джисон, что по биометрии Цезаря?»
Хан Джисон, жуя очередной кусок энергетического батончика, скрипел клавиатурой на соседнем терминале. «Пульс стабильный, зрачки не расширены. Пока не покупается. Он проверяет их. Ждет подвоха».
«Хёнджин, расслабься, — тихо, но четко сказал Банчан в микрофон. — Ты слишком стараешься. Дыши глубже».
На экране Хёнджин медленно выдохнул, его плечи опустились на сантиметр. Он наклонился и шепнул что-то на ухо Минхо, тайно целуя мочку. Танец продолжался.
---
Вернуться в ложу.
«…и поэтому я сказал, что если он не поставит мою статую в саду, я просто куплю его гадкий особняк и снесу его к чертям», — Хёнджин закончил свой выдуманный рассказ громким смехом.
Цезарь наконец улыбнулся. Улыбка была холодной, но заинтересованной. «Мне нравится ваша наглость, молодой человек. Редкое качество». Его взгляд скользнул по Минхо. «А ваш… партнер. Он всегда такой молчаливый?»
Минхо прижался плечом к Хёнджину. «Мой Сан просто позволяет мне говорить за нас обоих. Он предпочитает говорить через объектив». Он мягко коснулся камеры, лежащей на его коленях. «Он видит мир иначе. Глубже».
«Фотограф?» — Цезарь поднял бровь.
«Художник», — поправил его Хёнджин, и в его голосе прозвучала неподдельная, странная гордость. — «Он снимает только меня. Говорит, другого вдохновения ему не нужно».
Эта фраза, отточенная на брифингах, сработала. Цезарь кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. «Преданность. Это тоже редкость». Он сделал жест одному из охранников. Тот подошел и налил два новых бокала коньяка. Знак доверия. Первый барьер был взят.
---
Подземная парковка. Фургон технической поддержки.
Феликс, наушники на шее, откинулся на спинку кресла, слушая трансляцию. «Идет по плану. Цезарь клюнул на их легенду как влюбленных идиотов».
Ким Сынмин, сидя в углу с книгой в руках, не глядя перелистнул страницу. «Самая опасная часть. Теперь он начнет проверять их на прочность. Не физически, ментально. Предложит что-то… сомнительное. Чтобы посмотреть, испугаются ли они».
Феликс посмотрел на него. «А они испугаются?»
Сынмин закрыл книгу. Его взгляд был усталым и всевидящим. «Хёнджин боится самого себя. Минхо боится Хёнджина. Вместе они — гремучая смесь. План тут ни при чем».
---
Через час. Туалетная комната VIP-уровня.
Дверь закрылась, и маска слетела.
Хёнджин тяжело оперся о раковину из черного мрамора, его руки дрожали. «Черт… Черт! Я чуть не облажался там».
Минхо стоял у двери, прислушиваясь. Его лицо было искажено холодной яростью. «Ты чуть не прыгнул ему на шею, когда он спросил о твоем «бизнесе»! Я же говорил, позволь мне говорить!»
«Он смотрел на тебя, как на кусок мяса!» — резко обернулся Хёнджин. Его глаза горели. — «Я должен был реагировать! Я же твой «ревнивый и горячий» парень, помнишь?»
«Это игра, Хван! — Минхо шагнул к нему, сжимая кулаки. Перчатки тонко заскрипели. — Твоя жизнь — это одна сплошная игра, где все вокруг — пешки! Или ты и меня готов слить, как того парня?»
Тишина в туалете стала гулкой. Хёнджин побледнел. Он с силой сжал край раковины, его костяшки побелели.
«Не смей… — его голос сорвался на шепот. — Никогда не смей говорить об этом».
«Почему? Правда болит?» — Минхо был безжалостен. Он стоял так близко, что Хёнджин чувствовал его тепло. — «Мы здесь, потому что ты когда-то не смог держать себя в руках. И теперь я вынужден целовать того, кто размазал кровь моего брата по асфальту».
Хёнджин резко выпрямился. Его лицо исказила гримаса боли и гнева. Он был готов ударить. Готов разорвать все в клочья.
Но вместо этого его рука поднялась и вцепилась в воротник Минхо. Не для удара. Он с силой притянул его к себе, их лица оказались в сантиметре друг от друга.
«А мне приходится целовать того, кто смотрит на меня, как на говно под своим ботинком, — прошипел Хёнджин, его дыхание обжигало. — Думаешь, мне легко? Думаешь, я не чувствую твою ненависть каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься?»
Они стояли, сцепленные в мертвой хватке, грудь к груди, сердцебиение одного отдавалось в другом. Глаза Минхо, всегда такие холодные, пылали теперь каким-то диким, неконтролируемым огнем. Он не отталкивал Хёнджина.
Внезапно Хёнджин рассмеялся. Это был горький, сломанный звук. «Знаешь что? Давай закончим это представление».
И прежде чем Минхо успел что-то понять, Хёнджин наклонился и прижался губами к его губам.
Это не был поцелуй из ложи. Это не было нежностью или игрой. Это была атака. Жесткая, отчаянная, полная яда и неизрасходованной ярости. Укус, а не ласка. Хёнджин впивался в его губы, его зубы стучали о зубы Минхо, его руки впились в его плечи.
Минхо застыл на секунду, его тело напряглось до предела. А потом… сломалось. Он ответил. С той же силой, с тем же отчаянием. Его руки поднялись и вцепились в шелк рубашки Хёнджина, сминая ткань. Он отвечал на ярость яростью, на боль — болью. Это был поцелуй-борьба, поцелуй-убийство, в котором не было ничего сладкого, только соль крови на губах и вкус давней ненависти, которая внезапно обрела плоть.
Они оторвались друг от друга одновременно, тяжело дыша. Губы Минхо были раскушены и пульсировали. В уголке рта Хёнджина выступила капля крови.
Они смотрели друг на друга, грубо дыша, не в силах вымолвить слово. Воздух между ними трещал от разрядов чего-то абсолютно нового и пугающего.
Внезапно в ухе у обоих прозвучал голос Банчана, холодный и предупреждающий: «Цезарь интересуется, где вы. Возвращайтесь. И… приведите себя в порядок. Оба».
Хёнджин медленно, будто в трансе, провел большим пальцем по своей окровавленной губе. Он посмотрел на палец, потом на Минхо.
«Пошли, дорогой», — хрипло выдохнул он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Была только усталость и смущение.
Минхо молча поправил перчатку, его пальцы дрожали. Он кивнул, не в силах поднять на него взгляд. Они вышли из туалета, снова став той идеальной парой. Но трещина, всегда бывшая между ними, теперь зияла пропастью, и в ее глубине бушевало нечто, не поддававшееся контролю.