Глава 13. Невозможность
От щелчков клавиатуры клонило в сон. Не отключиться помогал разве лишь холодный синий свет от экрана ноутбука. Кофе уже больше не лез, от пятой порции слегка тряслись руки, и теперь Чанбин держал пустой стакан со льдом у шеи. Ни на улице, ни в студии жарко не было, даже наоборот: со вчера работал случайно оставленный Чаном и Ханом кондиционер. Да и судя по людям, которых Чанбин всё утро бесцельно рассматривал через окно репетиционной, похолодать не успело. Вероятней всего, в жар бросало только его одного.
Кудрявая челка постоянно падала на глаза, и Чанбин с раздражением рукой зачесал назад растрепанные волосы. Вода в душевой рядом с их залом была явно не из-под фильтра, и Чанбин опять пожалел, что помыл голову. Пока его никто не видел, можно было просто беситься и даже не надевать кепку. Подстричься налысо было чуть ли не самой привлекательной идеей. Наверное, это так влияют плохой интернет и монотонность. На удивление, за всё это время Чанбин ни с кем особо не пересекся, а у сотрудников компании не было привычки заходить в комнаты, где уже явно есть люди. Будь в студии кто-нибудь еще, хоть Чан, он бы подкинул ему это предложение — может, в шутку, а может, и нет. Но слева от дивана, где он сидел, в стекле темной контрольной комнаты отражался только Чанбин. Одиночество было для него сейчас и наградой, и наказанием.
На коленях Чанбин держал нагревшийся ноутбук. Неприятно было в первые минуты, и Чанбин то пытался оттянуть шорты до колен, то судорожно искал плед. Теперь же тепло почти не чувствовалось. Почему-то он не пересел за стол звукорежиссера, хотя места там было достаточно, — наверное, чтобы никак не связывать нынешнее занятие с рабочей привычкой. Чанбин сидел в таком положении уже битый час, бесперебойно нажимая на одну и ту же клавишу. Каждую секунду он обновлял сайт сасэнов, но — пусто. Кажется, они поймали того, кого нужно. Конечно, если Чанбин имел право так говорить. Или думать. Они? А хотел ли он в этом участвовать?
Вряд ли.
— Очевидно, что не вряд ли, — Чанбин не сдержался, слишком громко ответив самому себе вслух, — а точно нет. Идиот.
В представлении Чанбина Феликс вправду иногда казался маленьким. Во всех отношениях. Порой беззащитным, как новорожденный котенок, которого-то и за шкирку взять боишься, но делаешь это ради него и его же спасения от любой возможной угрозы. Всё ради него — так Чанбин привык мысленно оправдываться за каждую провинность перед Феликсом. Как и тогда, на рынке, что Чанбин понизил тон и повысил голос. Ни разу он не хотел его обидеть, наоборот, был готов разобраться с любым, кто даже посмеет об этом подумать. Или начнет играть с доверием Феликса или его чувствами. При этом с самим собой Чанбин позволил бы ему всё, что угодно: обыграй меня, я лишь цокну языком или покачаю головой. Он даже был бы благодарен, растопчи сейчас Феликс его в пух и прах. Это явно было заслуженно.
Воссоздался образ: выражение лица Феликса — но не вчерашнее, нет, его Чанбин гнал прочь — его обычное растерянное выражение, когда он не понимал чего-то. Такое же лицо, когда у него что-то не получалось. Давно было Чанбину известно, что у них с Феликсом разный подход: тому требовалось чуть больше времени, чтобы чему-то научиться. Потому это выражение всплывало в мыслях прямо перед тем, как Феликс с усердием принимался выяснять, пробовать снова. Он никогда и ни по какой причине не сдавался, и за это Чанбин его уважал и им же гордился. В этом они были схожи. Только почему-то в некоторых делах Чанбин пытался поддерживать Феликса из тени, не напрямую. Чтобы тот не привыкал, не тешил свои надежды — хотя в трудные моменты кидался сразу подставлять плечо. И из-за этой непонятной противоречивости собственных поступков Чанбина еще больше пугало, что он его сломал.
После переезда в другое общежитие Чанбин резко решил ограничить их с Феликсом контакт. Потому ли, что Феликс иногда слишком уповал на его помощь, или по иной другой причине, точно Чанбин сказать не мог. Наверное, его больше всего смущали разговоры вокруг. Пытаясь сберечь его образ — фанаты и так не утихали, что Феликс говорил о Чанбине постоянно, — Чанбин сделал попытку выстроить между ними хрупкую стену. Которую через некоторое время сам же и разнес.
Никогда Чанбин не любил и не умел играть на камеру так, чтобы это было похоже на правду — как это делал Феликс. Как удавалось и Чану, но тот был прирожденный актер, с которым никому из них никогда не сравниться. Наверное, подумал Чанбин, Феликс лишь иногда показывал на видео себя настоящего. Того, кого Чанбин пытался оберегать: на предебютном шоу на выживании и в те моменты, что они оказывались наедине.
Нет-нет-нет. Только не наедине.
Захотелось поделиться случившимся вчера с Чаном. Врежь он Чанбину по лицу за такое, тот бы попросил добавить. Сжав кулак левой руки, Чанбин впился в собственную ладонь.
Что же теперь делать?
Прикрыв глаза, Чанбин машинально продолжил нажимать одну и ту же кнопку. Краешек ногтя касался сенсорной панели ноутбука, тихий стук. Раз. Два. Три.
Непрошенные воспоминания болезненно ярко всплывали в мыслях. Попытаться забыть, как страшный сон, дать мозгу вытеснить это из памяти. Но чем это поможет Феликсу? Их хорошим отношениям? Вот порог комнаты. Спина Феликса, рука Чанбина на его плече. Феликс, уходящий вперед — как будто бы навсегда из его жизни, а не из общежития. И песня, ради которой Чанбин замышлял совсем другое, простое, семейное и дружеское, мертвым грузом лежит в тетради на кровати.
— Это был мой первый поцелуй.
Что же он натворил?.. Чанбин больше не мог бояться мыслей Феликса — они все читались у того на лице. Обычно собранный и решительный, Чанбин не смог объяснить самому себе, зачем сделал что-то подобное с другим человеком. Почему перевесила вот эта непонятная идея, которая в любом бы случае закончилась печально. Да причем еще и так: он помнил чуть ли не каждое свое действие, и то, что вытворяли его руки, что дрожащий Феликс ответил ему — неловко, робко — что Чанбину в моменте захотелось еще. Но только в моменте.
Поступи так с ним кто, Чанбин бы... В своей реакции он уверен не был. Злость бы взяла свое, но для обиды место точно не появилось сразу. Отрицать, что каждая их совместная минута была для Феликса чем-то значимым и большим, Чанбин так яро уже не пытался.
— Ёнбок! Да ладно тебе!
Чанбин кинулся за ним, на секунду забыв, что тут есть кто-то еще. Он сам не верил своим словам. Ни черта не было ладно.
— Ёнбок! Прости меня.
Опустив голову к груди, Феликс даже не повернулся. Лишь тихо ответил:
— Нет. Я не могу.
У комнаты охраны, рядом с выходом, Чанбин развернулся. На допрос той девушки он точно передумал идти. Он и так примерно знал, что будет: о чем беседа, какие вопросы, что потом изымут камеру, а флэшку отдадут ему — как он давно и договорился с охранниками. На секунду как никогда хотелось разозлиться на Феликса, сделать его виноватым: что позволил, что не ударил, что не простил. Но Чанбину оставалось только смотреть на его удаляющуюся в темноте фигуру.
Что же, черт побери, с ним теперь делать?
***
Голова кружилась при любом движении — вставая с кровати, Сынмин чуть не навернулся, случайно смахнул с тумбочки стакан воды. Прикроватный коврик смягчил падение. От мерзкого ощущения постепенно намокающих носков Сынмин моментально пробудился. На улице рассветало, и даже сквозь закрытые окна было слышно пение птиц. Странно. Сынмин проснулся без звука будильника ровно в то же время, что и обычно. Вот только все дела накануне он намеренно перенес на вечер. Блин.
С удивлением Сынмин понял, что был он почти что в неглиже: пижама, которую он тут же подобрал и надел, до того неопрятным клубком почему-то валялась в компьютерном кресле. Скомкав носки и с кряхтением задернув шторы, он влез обратно под одеяло. Как ему вообще удалось уснуть при таком-то свете? Маска для сна, без которой Сынмину обычно было неуютно, нашлась под второй примятой подушкой. Еще немного, и она оказалась бы на влажном полу вместе с носками.
Перед глазами всё плыло и с трудом возвращалось калейдоскопом. Непривычные ощущения собственного тела. Как будто бы он очнулся не в комнате, а на корабле в шторм, да еще и в самой нижней каюте без окна. Сынмин мог поклясться, что в ушах звенело точно так же, как кричат чайки ранним утром в море. Пока Сынмин переворачивался на спину, мир несколько раз пронесся перед ним туда и обратно. Никогда до этого после вечеров с алкоголем таким раздавленным и побитым он себя не чувствовал. Тотчас сфокусировать взгляд на потолочном светильнике не давала темнота. Сынмин попытался уснуть снова, прогоняя в мыслях страницы собственного дневника.
Никто из ребят не находил его привычку записывать каждый свой день смешной, и это радовало. Наоборот, иногда они просили поделиться, что да как Сынмин рассказал, но тот не сдавался. Не то что бы он про них писал гадости. Просто ежедневник был его неприступным маленьким миром, вход куда разрешался только ему. Интерес ребят Сынмин понимал, потому однажды — проверки ради — оставил на видном месте в гостиной такой же пустой дневник, как вел в тот момент. Наблюдать за разочарованными лицами, что пытались вчитаться в пустые страницы, было сродни тому, что поймать шкодливых детей за поеданием спрятанных от них сладостей. Ребятам Сынмин ничего не сказал, только поразмышлял: наверное, он бы тоже не сдержался.
Тем более что про них он правда писал: например, как недавно с Хёнджином и Ханом, гуляя по расцветающему городу, они решили доехать на метро до соседнего Инчхона. Конечно, это была его идея — потому что Хан выглядел подавленным и грустным. Показалось, что возможность посетить вместе его родной город должна поднять Хану настроение. Наверняка ни Хёнджин, ни сам Хан не были в курсе, что предложение Сынмина было не случайным: про мемберов он знал всё и даже больше, подмечал привычки и важные для него детали.
Иногда за это становилось стыдно. Проводить эксперименты на друзьях и устраивать тайные наблюдения Сынмину казалось зазорным, пока в обратном его не убедил Минхо. Всё-таки это значило, говорил Минхо, что для него эти люди были нужными и особенными, раз он уделял им столько внимания. Конечно, рассказывать, что и про кого он писал, Сынмин не стал бы и под страхом смертной казни. Ну уж нет.
Головокружение медленно останавливалось, но переполненный мыслями мозг отказывался засыпать. Опять Сынмин попался в эту ловушку. Птицы пели все усердней и будто бы ближе к его окнам. Сынмин перелег на живот — одеяло перестало быть излишне тяжелым и неровным.
Одной из последних записей была зарисовка стычки с девушкой-стажером, Ёсоль. Из-за этого он теперь точно не уснет так быстро. То, как она надменно и беспардонно повела себя с ним, не давало Сынмину покоя. В чем же причина такой бескрайней наглости и уверенности? Звездная болезнь низкого уровня?
Даже при пересказе собственных мыслей Сынмин подбирал слова. Но на характеристику зазнавшейся Ёсоль он не пожалел чернил. Сынмину думалось, именно по этой причине здравомыслие и спокойствие все еще были при нем. Кидаться с теми фразами и пожеланиями, какие пролетали в голове, на людей в реальности было бы отнюдь не пристойно. Даже если они того откровенно заслуживали.
Возможные ответы некстати придумались именно сейчас. Из-за того, что все они звучали как будто бы язвительнее и грубее, Сынмин тут же подумал, что реальный диалог вышел нелепым. Ну и ладно, зато какое у нее было выражение лица — правда, Сынмин плохо помнил, смотрела ли она на него в принципе, а еще... Засыпая, Сынмин как будто бы потерял мысленную нить, которая связала его с чем-то непременно важным.