только я знаю что бывает когда костер тухнет .
Огонь трещал лениво, будто устав от дневного шума. Пахло дымом, хвоей и чем-то тёплым — таким лагерным, родным. Дети уже разошлись спать, и только редкие голоса где-то вдалеке смеялись, приглушённо, сквозь темноту.
Ася сидела ближе к огню, обхватив колени руками. От света у неё рыжели волосы и блестели глаза, но улыбка была едва заметная — усталая, тихая.
Егор бросил в костёр ветку, и искры взвились, как стая крошечных звёзд.
— Красиво, — сказала она.
— Ага, — отозвался он. — Только жалко — завтра опять пепел останется.
— Так всегда, — она кивнула. — Всё красивое быстро сгорает.
Он глянул на неё.
— Ты иногда говоришь, как будто тебе сто лет.
— А я просто слушаю, — тихо ответила она. — Когда долго молчишь, начинаешь замечать больше.
Они замолчали. Только огонь трещал.
Потом Егор усмехнулся:
— Слушай, а ты ведь реально не из весёлых. Я думал, вожатые должны шутить, петь песни, плясать у костра, а ты сидишь, как...
Он не договорил.
Потому что она вдруг сказала:
— Потому что я знаю, что бывает потом. Когда костёр гаснет.
Она смотрела в пламя, не мигая.
— Когда все разъезжаются. Когда те, кто сидел рядом, становятся "помнишь?".
Её голос дрогнул совсем чуть-чуть.
— И ты остаёшься одна. С пеплом.
Егор хотел пошутить, как всегда, но не смог.
Просто тихо сказал:
— Ась...
— Всё нормально, — она быстро улыбнулась. — Просто я не люблю прощания.
Он протянул руку, неуверенно, будто хотел что-то сделать — коснуться, поддержать — но замер.
Она заметила, но не отодвинулась.
Дым щипал глаза. Или это были не только глаза.
Ася смотрела в огонь, а он — на неё, и впервые подумал, что за её усмешками и колкостями прячется не характер, а выживание.
_____
Огонь догорел до углей. Воздух стал прохладным, и запах дыма тянулся за ними, как тень. Дети уже спали, лагерь тихо дышал — где-то хлопала палатка, где-то шуршала трава.
Ася поднялась, отряхнула колени.
— Ладно, пойду. А то завтра опять вставать в семь.
Егор кивнул, но не двинулся. Сидел всё так же, смотрел в угли.
Она уже почти дошла до тропинки, когда он позвал:
— Ась... подожди.
Она обернулась. В темноте он был полусилуэтом, только глаза блестели — не от света, а от чего-то другого.
— Ты... — он запнулся, — ты правда так думаешь? Что всё всегда заканчивается пеплом?
Она вздохнула.
— Я просто не люблю обещать себе "навсегда".
— Почему?
— Потому что "навсегда" редко держится дольше лета.
Егор встал, подошёл ближе. Тишина между ними звенела — будто её можно было потрогать.
— Знаешь, ты всё время так — будто держишь дистанцию, — сказал он тихо. — Даже когда рядом.
Ася усмехнулась.
— Может, я просто не хочу снова ошибиться.
— В ком?
— Не в ком. В себе.
Он хотел что-то ответить, но слова не шли.
Она стояла перед ним — простая, усталая, но почему-то настоящая до боли.
И ему вдруг стало обидно за неё.
— Ась, — выдохнул он. — Я не знаю, что у тебя было, но ты же понимаешь... не все уходят.
Она улыбнулась — чуть, грустно.
— Все уходят, Егор. Просто кто-то раньше, кто-то позже.
И пошла к палатке.
Он остался стоять.
А потом, тихо, будто для себя, сказал:
— А я не хочу уходить.
Но она уже не слышала. Или сделала вид, что не слышит.