Глава 19 «Улыбайся»
***
Она не знала, сколько прошло времени.
Три месяца? Четыре? Полгода?
Здесь не было окон. Не было солнца. Были только лампы под потолком, которые горели всегда — день и ночь, без разницы. Иногда их выключали, и тогда наступала тьма. В этой тьме приходили они.
Мэй сидела перед трюмо и смотрела на себя в зеркало.
Отражение было чужим.
Та же бледная кожа, те же светло-русые волосы, те же глаза. Но глаза... глаза были не её. Пустые. Стеклянные. Как у куклы, которую посадили на полку и забыли.
Она моргнула. Отражение моргнуло в ответ.
Внутри — ничего.
Ни боли, ни страха, ни надежды. Ничего.
Раньше было. Раньше, когда её только привезли сюда, когда она очнулась в этой комнате без окон, когда поняла, что произошло. Тогда внутри было всё: крик, ужас, отчаяние, дикое желание вырваться.
Она пыталась.
Первый раз — через три дня. Ударила одного из них лампой по голове и побежала по коридору. Её поймали через минуту. Избили так, что она неделю не могла встать с кровати. Но они не давали лежать — приходили снова и снова.
Второй раз — через две недели. Спрятала вилку со своего подноса, пыталась открыть замок. Охранник заметил. Вилку воткнули ей в руку — неглубоко, просто чтобы знала. Потом было ещё.
Третий раз — через месяц. Она уже не помнила, как именно. Помнила только, что после этого её держали в подвале три дня без еды и воды. А когда вернули в комнату, она перестала пытаться.
Не потому что сдалась. Потому что поняла: отсюда не сбежать.
А потом пришла пустота.
Мэй смотрела в зеркало и видела только оболочку. Красивая оболочка, которую наряжали, красили, готовили к «выходам». Внутри неё больше ничего не было.
Воспоминания приходили обрывками, как страшный сон, от которого нельзя проснуться.
Разные лица. Разные руки. Разные голоса.
Одни — грубые, нетерпеливые, срывали одежду, делали своё дело и уходили, даже не взглянув в лицо. Другие — изощрённые, жестокие, им было мало просто взять — им нужно было сломать. Они придумывали способы, от которых хотелось умереть на месте. Они смеялись, когда она плакала. Злились, когда молчала. Им было плевать. На неё. На её боль. На то, что она человек. Им важно было трахать.
Она перестала быть человеком. Она стала вещью. Товаром. Игрушкой.
Иногда, в редкие минуты, когда комната пустела и тишина давила на уши, она пыталась вспомнить что-то другое. Что-то светлое.
Рики.
Его имя всплывало в памяти, как далёкое эхо. Она пыталась представить его лицо — и не могла. Черты расплывались, стирались временем и болью. Осталось только ощущение: тепло. Когда-то давно, в другой жизни, было тепло. Кто-то держал её за руку. Кто-то шептал, что она нужна.
Но тот человек не пришёл.
Прошли дни. Недели. Месяцы.
Он не пришёл.
Значит, не было никакого тепла. Значит, ей показалось. Значит, всё, что было до — тоже сон. Чужая жизнь, которую показывали по телевизору, а она просто смотрела.
Мэй медленно подняла руку и коснулась шеи. Пальцы наткнулись на ожерелье. Тонкое, изящное, с маленьким кулоном. Она носила его всегда — это было одно из правил. «Товар должен выглядеть дорого».
Она не снимала его даже когда... когда приходили они.
Поправила ожерелье. Оно лежало на ключицах холодным металлом.
Взгляд упал на помаду. Красная. Яркая. «Цвет страсти», — сказала та, что выдавала им косметику.
Мэй взяла тюбик в руку. Покрутила. Отвинтила крышечку.
Медленно, очень аккуратно, она поднесла помаду к губам и начала рисовать.
Не так, как учили. Не ровно, не по контуру. Она вывела линию далеко за край губ, вверх, к щеке. Потом вторую — в другую сторону.
Улыбка Джокера.
Кривая, безумная, ярко-алая на бледном лице.
Она смотрела на себя в зеркало и не чувствовала ничего. Даже иронии. Просто делала, потому что могла. Потому что это было единственное, что она могла сделать сама. Выбрать, как намазать губы.
Дверь распахнулась без стука.
— Ты готова? — резкий голос врезался в тишину.
Кларис.
Она вошла в комнату, как входила всегда — собственница, хозяйка, тварь. Высокая, с идеальной осанкой, с холодными глазами цвета стали. На ней был дорогой костюм, волосы уложены, губы накрашены ровно, идеально. Она была красива той красотой, от которой веет могильным холодом.
Кларис остановилась, увидев отражение Мэй в зеркале. Её лицо дёрнулось.
— Что это за... — она шагнула ближе, вглядываясь. — Что ты сделала с лицом?
Мэй медленно повернулась к ней. Её губы, размазанные в безумной улыбке, дрогнули в попытке улыбнуться по-настоящему. Не вышло.
— Я просто хотела улыбнуться, — сказала она тихо. Голос сел от долгого молчания. — Как ты просила. Ты говорила, что девочки должны улыбаться клиентам.
Кларис смотрела на неё секунду, две. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, раздражение, может быть, удивление. Потом она шагнула вперёд, схватила салфетку со столика и резко, грубо прижала к губам Мэй.
— Сиди смирно, — процедила она, стирая помаду. Движения были жёсткими, почти жестокими. Кожа под салфеткой горела. — Ты что, совсем рехнулась? Вечером выход. Придут новые люди. Важные люди. Ты должна выглядеть безупречно.
Мэй не сопротивлялась. Она сидела, позволяя стирать с себя эту жалкую попытку быть собой, и смотрела в стену.
— Ты меня слышишь? — Кларис схватила её за подбородок, поворачивая лицо к себе. — Приведи себя в порядок. Умойся. Нанеси макияж заново. Как я учила. И чтобы через час ты была готова.
Она отпустила Мэй, отступила на шаг и окинула её оценивающим взглядом.
— Платье на кровати. Новое. Дорогое. Не смей его испортить.
Мэй кивнула. Один раз. Коротко.
Кларис смотрела на неё ещё несколько секунд, потом развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
В комнате снова стало тихо.
Мэй повернулась к зеркалу.
Помада была стёрта наполовину, размазана по щеке и подбородку. Она выглядела ещё более безумной, чем до этого.
Она посмотрела на платье на кровати. Красное. Длинное. С открытой спиной. Красивое.
Она посмотрела на косметику на столике. Тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами. Румяна, чтобы придать лицу живой вид. Помада — снова красная, «цвет страсти».
Всё это — штукатурка. Маска. За которой никого нет.
Мэй медленно подняла руку, коснулась своего отражения в зеркале.
— Ты ещё здесь? — прошептала она. — Или уже нет?
Отражение не ответило.
Она вздохнула. Глубоко, как перед прыжком в воду. Поправила ожерелье на шее — оно уже въелось в кожу, стало частью её. Взяла салфетку, стёрла остатки помады. Открыла баночку с тональным кремом.
Рука не дрожала.
Она больше не дрожала вообще.
Скоро будет выход. Придут новые мужчины. Она будет улыбаться, говорить то, что велят, делать то, что велят. А потом вернётся в эту комнату и снова будет смотреть в зеркало.
И так всегда.
Потому что никто не придёт.
Мэй начала наносить тональный крем, аккуратно, ровно, как учили. Синяки под глазами исчезали под слоем штукатурки. Лицо становилось красивым. Идеальным. Мёртвым.
Она смотрела, как исчезает под косметикой последнее напоминание о том, что она живая.
И молчала.
Потому что говорить было нечего.
И некому.
***
Вечер наступил незаметно.
В доме без окон время определяли только по часам и по ритму жизни, который здесь установили раз и навсегда. Днём — тишина, сон, подготовка. Вечером — гул голосов, музыка, смех. И запах. Дорогой парфюм, смешанный с запахом денег и пота.
Мэй стояла у зеркала и смотрела на своё отражение в последний раз перед выходом.
Платье сидело идеально. Красный шёлк облегал тело, подчёркивая каждый изгиб, открывая спину почти до самого копчика. Туфли на высоких каблуках делали ноги длиннее, тоньше, красивее. Волосы уложены волнами, спадают на плечи. Макияж — безупречный. Глаза подведены так, что кажутся огромными, губы горят алым.
Красивая.
Очень красивая.
Мёртвая.
Она коснулась пальцами ожерелья на шее. Оно было единственным, что принадлежало ей по-настоящему, хотя даже оно — чужое. Чужая одежда. Чужая внешность. Чужая жизнь.
В дверь постучали — один раз, коротко. Сигнал.
Мэй выдохнула, расправила плечи и вышла.
***
Дом, в котором она жила последние месяцы, был огромен.
Трёхэтажный особняк, спрятанный в глубине леса, вдали от любопытных глаз. Снаружи — респектабельный, дорогой, с колоннами и фонтаном во дворе. Внутри — роскошь, которая душила. Мрамор, позолота, хрусталь, тяжёлые портьеры. Всё кричало о деньгах. И всё было пропитано грязью.
Первый этаж — парадный. Здесь принимали гостей, здесь играла музыка, здесь текло шампанское и совершались сделки. Второй этаж — гостевой. Для тех, кто приезжал надолго. Третий — хозяйский. Там жили Кларис и её муж.
А подвал...
Подвал был отдельным миром. Туда отправляли тех, кто провинился. Туда вели девушек, которые «не понравились». Туда Мэй попала три раза. И до сих пор просыпалась по ночам с криком, вспоминая запах сырости и плесени.
На втором этаже, в отдельном крыле, жили они.
Шесть девушек. Шесть проданных, купленных, сломленных душ.
Мэй знала всех. Знала их имена, их истории, их слёзы.
Лин — из Вьетнама. Её продал собственный дядя за долги. Ей было семнадцать.
Анна — из Франции. Приехала работать танцовщицей, а оказалась здесь.
Зара — с Ближнего Востока. Сбежала от насильственного брака и попала в ещё худший.
Наоми — из Японии. Её похитили прямо с улицы, когда она возвращалась с работы.
Сора — из Кореи. Доверилась не тому мужчине.
И Лола — самая старшая, двадцать пять, уже пять лет здесь. Она почти не разговаривала.
Они жили в соседних комнатах, но почти не общались. Слишком больно было видеть в глазах другой своё собственное отражение. Иногда, по ночам, Мэй слышала, как кто-то плачет за стеной. Иногда плакала сама. Но теперь и слёзы кончились.
По коридору второго этажа расхаживали охранники.
Четверо. Постоянных. Иногда менялись, но эти были основными. Крупные, молчаливые, с пустыми глазами. Они следили, чтобы никто не сбежал. И иногда, когда у них было настроение, они заходили в комнаты.
Кларис смотрела на это сквозь пальцы. Иногда даже поощряла — чтобы девочки «не забывали своё место».
Мэй помнила каждого. Их руки. Их дыхание. Их смех. Их мерзкие члены.
Она проходила мимо одного из них сейчас — он стоял у лестницы, лениво облокотившись о перила. Его взгляд скользнул по ней, как скользил всегда — оценивающе, грязно, собственнически.
— Красивая дрянь, — бросил он ей вслед.
Мэй не обернулась. Просто шла дальше, стуча каблуками по мрамору.
***
Внизу играла музыка.
Мягкий джаз, приглушённый свет, официанты с подносами. Всё как всегда.
В гостиной уже собрались гости. Человек пятнадцать. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях. Женщины здесь были двух типов: либо такие же купленные, либо жены, которые знали, куда приехали, и делали вид, что это просто «закрытый клуб».
Фальшивые улыбки. Фальшивый смех. Фальшивые разговоры о погоде и политике.
Мэй вошла в зал, и несколько голов повернулись в её сторону.
Она привыкла. Привыкла к этим взглядам. К тому, как мужчины раздевают её глазами, даже не скрываясь. К тому, как женщины оценивают её, как конкурентку. Ко всему привыкла.
Кларис стояла у бара, рядом с мужем.
Её мужа звали Виктор. Пятидесятилетний мужчина с сединой на висках, холодными глазами и улыбкой, от которой веяло могилой. Он владел этим домом. И всем, что в нём было. Включая девушек.
Он редко вмешивался в дела Кларис — она заправляла всем, что касалось «товара». Но иногда, когда находил время, спускался вниз и выбирал себе кого-то на ночь.
Мэй молилась, чтобы он не выбрал её. Пока везло.
Она прошла в центр зала, как учили. Плавно, грациозно, с лёгкой улыбкой на губах. Остановилась, позволяя себя рассмотреть.
Один из гостей отделился от группы и направился к ней.
Мужчина. Лет пятьдесят, с брюшком, в дорогом костюме, который сидел на нём мешком. Лысеющая голова, влажные губы, маленькие глазки, которые уже горели предвкушением.
— Прелестно, — сказал он, подходя вплотную. От него пахло виски и сигарой. — Просто прелестно.
Мэй улыбнулась. Той самой улыбкой, которой её научили.
— Добрый вечер.
Он обвёл её взглядом, не скрываясь. Остановился на декольте, на бёдрах, снова на лице.
— Кларис сказала, ты сегодня свободна.
— Да, — кивнула Мэй.
— Замечательно. — Он шагнул ближе, сокращая расстояние до неприличного. Его рука легла ей на поясницу — тяжёлая, влажная, противная.
Мэй внутренне сжалась, но не двинулась с места. Не имела права.
Ладонь скользнула ниже. По ягодице. Медленно, смакуя. Он сжал пальцы, проверяя упругость, и довольно хмыкнул.
— Какая же ты... — он наклонился к самому уху, обжигая дыханием. Голос стал низким, пошлым, полным предвкушения. — Я заставлю тебя кричать сегодня, сладкая. Буду трахать, пока не сломаю этот твой идеальный макияж. Ты ведь любишь, когда грубо?
К горлу подкатила тошнота.
Мэй зажмурилась на долю секунды, но сразу открыла глаза. Улыбка не дрогнула. Внутри неё, где-то глубоко, что-то закричало, забилось, завыло от отвращения. Но снаружи — только идеальная маска.
Она чуть наклонила голову, глядя ему в глаза.
— Я сама этого жду.
Его глазки загорелись ещё ярче. Он довольно осклабился, отпустил её ягодицу и похлопал по ней, как поощряют послушную собачку.
— Умница. Я зайду через час.
Он развернулся и ушёл к бару, за новой порцией виски.
Мэй осталась стоять посреди зала.
Музыка играла. Люди смеялись. Кларис смотрела на неё с другого конца комнаты и одобрительно кивнула.
Мэй улыбнулась ей в ответ.
А внутри, в той пустоте, где раньше жила она, медленно разгоралось что-то тёмное.
Она представляла.
Представляла, как берёт со стола тяжёлый подсвечник и подходит к нему сзади. Как опускает на его лысую голову — раз, другой, третий, пока хруст черепа не заглушит музыку. Как бьёт его по лицу, снова и снова, пока оно не превращается в кровавое месиво.
Представляла, как выцарапывает глаза тому охраннику, который приходил к ней в комнату. Как режет горло Кларис её же ножницами для бумаг. Как сбрасывает с лестницы Виктора и слушает хруст позвонков.
Представляла, как мучает их так же, как они мучают её.
Часами.
Сутками.
Не останавливаясь.
Но улыбка на её лице оставалась прежней. Идеальной. Мёртвой.
Потому что это было единственное, что у неё осталось.
Право представлять.
И она представляла. Каждую ночь. Каждую минуту, когда чужие руки касались её тела.
Она представляла их смерть.
И это помогало не сойти с ума.
Совсем.
Мэй взяла с подноса проходящего официанта бокал с шампанским. Поднесла к губам, сделала глоток.
Шампанское было сладким. Как яд.
Она смотрела на этого пятидесятилетнего мужчину у бара, который уже поглядывал на неё в предвкушении.
— Через час, — прошептала она одними губами. — Ещё через час.
Она не знала, сколько ещё сможет так жить.
Но знала одно: когда придёт конец, она заберёт с собой столько этих тварей, сколько сможет.
Она улыбнулась и сделала ещё глоток.
В зале играл джаз.
***
Гости разошлись по комнатам.
Мэй видела, как они уходили — эти мужчины в дорогих костюмах, с сытыми улыбками, каждый в сопровождении девушки. Лин повела какого-то толстяка с красным лицом. Аня улыбалась лысому немцу. Зара шла за худым, нервным типом, который уже расстегивал ремень на ходу.
Одна за одной они исчезали за дверями второго этажа.
Мэй осталась в гостиной.
Она стояла у окна, за которым была только чернота — ставни всегда были закрыты, чтобы никто не увидел свет снаружи. Смотрела на своё отражение в стекле и ждала.
Он опаздывал.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
С каждой минутой надежда, что он передумает, становилась всё слабее. Такие, как он, не передумывали. Они просто наслаждались властью — заставлять ждать, показывать, что время здесь принадлежит только им.
Мэй сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль отрезвляла. Помогала не провалиться в ту пустоту, из которой нет возврата.
Шаги.
Тяжёлые, неторопливые, по мраморной лестнице. Она узнала бы их из тысячи. Этот человек даже ходил так, будто всё вокруг принадлежало ему. В каком-то смысле так и было.
Самуэль.
Он вошёл в гостиную, уже слегка покачиваясь от выпитого. Галстук ослаблен, пиджак перекинут через руку, рубашка наполовину расстёгнута, открывая волосатую грудь. Его маленькие глазки нашли её сразу, и на губах заиграла та самая улыбка — влажная, предвкушающая.
— Заждалась, красавица? — голос его был низким, с хрипотцой. — Дела.
Он не ждал ответа. Подошёл, схватил её за руку выше локтя — грубо, собственнически — и повёл наверх.
Мэй шла молча. Каблуки стучали по ступеням, отсчитывая последние секунды перед тем, что должно было случиться. Она знала эту дорогу. Сто раз. Тысячу. Каждая ступенька была знакомой, каждая дверь — одинаковой.
Он привёл её в комнату. Не её — гостевую, для таких, как он. Большая кровать с шёлковым бельём, приглушённый свет, бутылка вина на столике. Всё для удобства клиентов.
Самуэль закрыл дверь. Повернул ключ. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Ну, — он развернулся к ней, окидывая жадным взглядом. — Покажи, за что я заплатил.
Мэй стояла неподвижно. Она знала, что сейчас будет. Знала каждое движение, каждое слово, каждую секунду этого кошмара, который повторялся снова и снова.
Он подошёл. Его руки легли ей на плечи, скользнули по ключицам, по шее. Пальцы коснулись ожерелья.
— Дорогая штучка, — пробормотал он, дёргая. Цепочка впилась в кожу, но не порвалась. — Ладно, потом снимешь.
Он развернул её спиной и потянул молнию на платье вниз. Медленно, смакуя. Ткань соскользнула на пол, и Мэй осталась в одних трусиках и туфлях.
Самуэль обошёл её, разглядывая, как товар на витрине.
— Хороша, — выдохнул он. — Очень хороша.
Его пальцы вцепились в кружево трусиков и рванули. Ткань затрещала, уступая грубой силе. Мэй вздрогнула, но не издала ни звука.
— Молчишь? — он усмехнулся. — Молчаливые мне нравятся. Крикунов я и так каждый день слышу.
Он отошёл на шаг, начал раздеваться сам. Пиджак полетел на пол. Рубашка. Брюки. Трусы.
Мэй смотрела в стену, не поворачивая головы. Но краем глаза всё равно видела его тело — дряблое, волосатое, отвратительное. Член уже напрягся, готовый к тому, ради чего он сюда пришёл.
— Иди сюда, — приказал он, садясь на край кровати. — На колени.
Она подошла. Опустилась на колени перед ним. Холодный пол обжёг кожу.
— Работай ртом.
Она закрыла глаза и сделала то, что должна была. Во рту стало горько, тошнота подкатила к горлу, но она заставила себя не думать. Отключила мозг, оставила только тело. Тело делало то, что от него требовали. Душа была далеко.
Самуэль довольно мычал, запуская пальцы в её волосы, направляя, ускоряя. Ей не хватало воздуха, слёзы текли по щекам, но она не останавливалась. Не имела права.
— Хватит, — вдруг сказал он и оттолкнул её. — Ложись.
Мэй поднялась и легла на кровать. На спину, глядя в потолок. Она знала, что будет дальше.
Он забрался сверху, тяжёлый, потный. Раздвинул её ноги коленом. Она не сопротивлялась — бесполезно. Он даже не посмотрел, готова ли она. Ему было всё равно.
Он вошёл.
Сухо. Резко. С хрустом, который отозвался болью во всём теле.
Мэй закусила губу до крови. Руки вцепились в простыни, побелели костяшки. Она смотрела в потолок и считала трещинки на лепнине. Раз, два, три, четыре...
Он двигался внутри неё, тяжело дыша, постанывая, что-то бормоча. Она не слышала. Она была далеко.
Пять, шесть, семь, восемь...
— Скажи моё имя, — вдруг потребовал он, замедляясь. — Скажи, кто тебя трахает.
Мэй молчала.
Он дёрнул бёдрами сильнее, больно.
— Скажи. Имя.
Она стиснула зубы.
— Самуэль, — выдохнула она. Просто чтобы он отстал.
— Нет, — он усмехнулся и замедлился почти до полной остановки. — Я хочу, чтобы ты простонала моё имя. Сделай это.
Мэй сжалась внутри от отвращения. Она не могла. Не могла дать ему этого удовольствия. Не могла произнести имя этой твари с чувством, которого не было.
Она закрыла глаза.
И провалилась в прошлое.
Туда, где было тепло. Где руки были нежными. Где губы шептали ласковые слова.
Рики.
Она вспомнила его лицо. Нет, не лицо — ощущение. Тепло его ладоней на своей коже. Его голос, когда он шептал: «Моя Мэй». Его поцелуи. Его дыхание. Его запах.
Он держал её так бережно, будто она была сделана из стекла. Он смотрел на неё так, будто она была всем миром.
Рики...
Внизу живота что-то дрогнуло. Не от того, что делал этот урод. От воспоминания. От тепла, которое она почти забыла.
Самуэль снова ускорился, вбиваясь в неё грубее, тяжелее. Ей было больно, очень больно, но где-то глубоко, сквозь боль, пробивалось то далёкое эхо.
Рики...
— Скажи это! — зарычал он, сжимая её грудь до синяков.
И Мэй не выдержала.
— Рики... — выдохнула она.
Это вырвалось само. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Но он услышал.
Всё остановилось.
Самуэль замер внутри неё. Его лицо перекосилось от ярости.
— Что ты сказала?
Мэй открыла глаза. Поздно. Она поняла, что натворила.
— Кто такой Рики? — прошипел он, наклоняясь к самому лицу. — Ты думаешь о ком-то другом, пока я тебя трахаю?
— Нет, я...
Удар.
Кулак пришёлся в скулу, голова мотнулась в сторону. Звезды вспыхнули перед глазами.
— Врёшь, сука!
Он не вышел из неё. Он продолжил, но теперь каждое движение было ударом. Жёстким, злым, беспощадным. Он вбивался в неё с такой силой, что кровать ходила ходуном, голова билась о подушку.
— Думаешь о нём?! — рычал он, задыхаясь. — Думай обо мне, тварь! Смотри на меня, когда я тебя имею!
Он схватил её за волосы, дёрнул, заставляя смотреть в его перекошенное злобой лицо.
— Я Самуэль! Запомни! Самуэль! Повтори!
— Самуэль... — выдохнула Мэй, давясь слезами и болью.
— Громче!
— САМУЭЛЬ!
Он кончил с рыком, дёрнувшись в последнем толчке, и сразу откатился в сторону, тяжело дыша.
Мэй осталась лежать, не в силах пошевелиться. Всё болело. Внизу живота горело огнём. Лицо саднило от удара. Слёзы текли по вискам в подушку, но она даже не всхлипывала — просто лежала и смотрела в стену.
Самуэль полежал минуту, потом встал, натянул трусы и пошёл в ванную. Даже не взглянул на неё.
Мэй слышала, как зашумела вода. Как он напевает какую-то мелодию. Как ему плевать.
Она смотрела в потолок и думала только об одном.
Прости, Рики. Я не хотела. Я не хотела впутывать тебя сюда. Даже в мыслях.
Но он уже был здесь. В её голове. В том единственном месте, которое у неё осталось.
И теперь эту память осквернили тоже.
Она закрыла глаза.
И провалилась в темноту, где не было ни боли, ни его, ни воспоминаний.
Только пустота.