12
Утро в Джидде было таким, каким его задумывали боги: бездонное лазурное небо, солнце, играющее в волнах, и воздух, напоенный ароматом моря и денег. Но для Софии этот день с самого начала был окрашен в оттенки тревоги. Она проснулась раньше Шарля, лежала и слушала его ровное дыхание, чувствуя, как под грудью сжимается холодный, тугой комок. Это был старый знакомый — страх.
Он ворочался во сне, его губы что-то шептали — вероятно, считали обороты, проходили виражи. Его мир сегодня был ясен и прост: трасса, победа, триумф. Ее мир был сложен из полутонов, недоговорок и длинных теней, которые она принесла с собой из прошлого.
Когда он потянулся и открыл глаза, его лицо сразу же озарила улыбка.
— День мой, — хрипло проговорил он, поворачиваясь к ней. — Чувствую.
Она прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах его кожи — чистый, мужской, с легкими нотами дорогого мыла. Ее Шарль. Ее якорь и ее главная уязвимость.
— Я знаю, — прошептала она. — Ты будешь великолепен.
За завтраком на террасе с видом на порт она не могла проглотить ни кусочка. Яичница-болтунья казалась ей безвкусной массой.
— Ты в порядке? — его голос вернул ее к реальности. Он наливал ей апельсиновый сок, и его пальцы, такие уверенные и сильные, на мгновение коснулись ее руки. — Ты вся... напряжена.
София заставила себя улыбнуться. Это была отработанная, социальная улыбка, которая не достигала глаз.
— Просто нервничаю за тебя. Джидда... это же так много для тебя значит.
— Для нас значит, — поправил он он, его взгляд стал мягким. — Это начало всего, Софи. Нашего всего. Сегодня выиграю гонку. Для тебя. Чтобы ты всегда знала, что ты заслуживаешь всего самого лучшего.
Эти слова обожгли ее, как раскаленное железо. «Ты заслуживаешь всего самого лучшего». Если бы он только знал. Она сглотнула и отодвинула тарелку.
— Не стоит волноваться. Сегодня твой день. Я это чувствую.
Он посмотрел на нее, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на недоумение, будто он уловил фальшь в ее тоне, но затем отбросил сомнения. Адреналин уже начинал булькать в его крови.
На трассе царил ад. Температура зашкаливала, воздух дрожал от рева моторов, смешанного с оглушительным гулом толпы. Шарль в своей алой Ferrari сидел в клетке, застывший, как хищник перед прыжком. Его шлем был повернут к светофорам, каждое мышечное волокно напряжено до предела.
«Шарль, все в порядке? Слышишь меня?» — голос старшего инженера, Хавьера, был спокоен и размерен, как биение метронома.
«Слышу. Жду. Все отлично», — откликнулся Шарль, и его собственный голос, искаженный микрофоном, прозвучал чужим.
Перед тем как надеть шлем, он видел ее. Она стояла у входа в бокс, в простом белом платье, которое делало ее похожей на ангела, заблудившегося в металлическом аду. Она улыбалась, но ее глаза... ее огромные, карие глаза были полны такого немого ужаса, что у него сжалось сердце. Он помахал ей рукой, и она в ответ подняла пальцы в виде сердца. Но этот жест был каким-то хрупким, заимствованным, будто она забыла, как это делается по-настоящему.
«Старт через тридцать секунд. Температура покрышек и тормозов в идеальном окне.
Пять красных огней зажглись один за другим. Сердце Шарля колотилось в такт этому гипнотическому мерцанию. Весь мир сузился до этого прямоугольника света. Мысли о Софи, о ее странном поведении были отброшены, как ненужный балласт. Остался только он, зверь под капотом и извилистая лента асфальта, его королевство и его заклятый враг.
Феррари рванула с места с ревом, в котором слились ярость и торжество. Первый поворот, был пройден в гуще машин, но он был чист, точен, выверен до миллиметра. Он лидировал. Давление в его груди сменилось ликующим огнем.
«Отлично, Шарль! Сейчас чистая трасса перед тобой. Управляй темпом, береги резину».
Гонка превратилась в медитацию. Каждый поворот — легендарный Казино, коварный Мирабо, слепой Гранд-Отель — он проходил на автопилоте, управляемый инстинктом и многолетней мускульной памятью. Он был не просто быстр; он был элегантен. Его машина скользила по трассе, как нож по маслу, танец на грани срыва, контролируемое безумие.
Но даже в этом потоке абсолютной концентрации, на затяжной прямой перед тоннелем, его мысли возвращались к ней. К ее глазам, полным страха. К ее руке, холодной в его руке за завтраком. «Ты заслуживаешь всего самого лучшего». И тогда он понял. Тот взгляд утром был не взглядом веры. Это был взгляд прощания.
«Шарль, позади Ферстаппен отыграл полторы секунды. Он быстр на прямых. Не дави на шины, но поддерживай темп. Не можем позволить ему приблизиться».
«Понял. Все под контролем», — отрезал он, почти сердито.
Он увеличил скорость, входя в повороты с такой яростью, что бордюры взвыли под его колесами. Его круги были произведением искусства, написанным яростью и отчаянием. Он отрывался, создавая непроницаемый пузырь из своего превосходства, пытаясь доказать что-то не миру, не команде, а ей. Смотри, я могу быть сильным! Я могу все контролировать! Доверься мне!
За десять кругов до финиша Хавьер сообщил, что Ферстаппен сошел из-за потери мощности.
«Остается только дотянуть, Шарль. Просто привези машину домой. Без риска. Победа твоя».
Но он не мог без риска. Это была его гонка. Его победа. Его экзорцизм. Он проехал последние круги на самой грани, доказывая это себе с каждым визгом покрышек.
Когда клетчатый флаг взмахнул перед его машиной, в нем не было эйфории. Было оглушительное, всепоглощающее облегчение, смешанное с пустотой. Он сделал это. Но зачем, если ее не было с ним по-настоящему?
«Шарль! Ты сделал это! Черт возьми! Поул!» — в наушниках стоял радостный хаос.
Он проехал медленный круг, подняв руку в благодарность безумствующей толпе, искал ее глазами в море людей и нашел у входа на пит-лейн. Она стояла, обняв себя, как будто от холода, и снова улыбалась этой своей хрупкой, стеклянной улыбкой, которая резала его по живому.
Гараж Ferrari взорвался. Его вытащили из машины, обнимали, хлопали по шлему, обливали шампанским. Он был в центре урагана, но чувствовал себя невидимой осью, вокруг которой все вращалось, сам оставаясь неподвижным. Запах шампанского, бензина и пота смешивался в какую-то пьянящую, тошнотворную смесь.
И тут толпа фанатов за барьером начала скандировать: «Со-фи! Со-фи!» Кричалка росла, набирала силу, превращаясь в оглушительный рокот. Его пиар-менеджер, улыбаясь, мягко подтолкнул ее к нему через море людей.
Он обнял ее за плечи, прижал к своему запотевшему, липкому от шампанского комбинезону. Она вжалась в него, ее тонкое тело дрожало.
— Ты видела? — крикнул он ей на ухо, перекрывая гам. — Ты видела?
— Видела, — ее голос был едва слышен. — Ты был великолепен. Абсолютно непобедим.
Вспышки камер выхватывали их объятия, выжигая сетчатку. Она улыбалась, подняв лицо к нему, но ее тело было напряжено, как струна, в его объятиях. Он чувствовал это каждой клеткой. Она была здесь, но ее душа была где-то за тридевять земель. Это легкое, почти невесомое чувство отчужденности, которое он уловил утром, теперь стало почти осязаемым, физически болезненным. Будто он обнимал призрак, тень, готовую раствориться в лучах софитов.
Ужин с командой в роскошном ресторане был продолжением спектакля. Тосты, смех, бесконечные поздравления. Шарль сиял, был душой компании, но его взгляд постоянно возвращался к Софии. Она играла свою роль безупречно: смеялась в нужных местах, клала руку ему на плечо, слушала истории механиков с милой улыбкой. Но ее глаза оставались пустыми. Она была красивой, идеально одетой куклой.
Он наклонился к ней.
— Ты устала? Мы можем уйти.
— Нет, все хорошо, — она снова улыбнулась своей стеклянной улыбкой. — Твоя ночь. Наслаждайся.
Но наслаждения не было. Была только тягостная необходимость дожить этот день до конца.
Когда дверь их номера наконец закрылась, наступила оглушительная тишина, контрастирующая с грохотом дня. Она подошла к окну, глядя на огни яхт в порту. Ее силуэт на фоне ночного неба казался таким хрупким и одиноким.
Он подошел сзади, обнял ее, прижал подбородок к ее макушке, вдыхая запах ее дорогих духов, теперь смешанный с дымом и усталостью.
— Я сегодня думал о тебе, — прошептал он, его губы коснулись ее виска. — На круге. В самых быстрых поворотах, где нельзя думать ни о чем, кроме трассы... я думал о твоих глазах. Они были моим маяком.
Она обернулась. В ее глазах стояли слезы, готовые пролиться.
— Шарль... — ее голос сорвался.
— Тихо, — перебил он. — Ничего не говори. Просто будь со мной.
Их поцелуй был не нежным, а жадным, отчаянным, почти яростным. Это была не страсть, а попытка убедить себя в чем-то — в реальности, в близости, в том, что их будущее еще не украдено. Они срывали с друг друга одежду, не как влюбленные, жаждущие наслаждения, а как тонущие, хватающиеся за последнюю соломинку, за единственное доказательство того, что они еще живы и еще вместе.
В постели не было нежности. Была ярость. Ярость против невидимых сил, которые разъединяли их. Он водил по ее коже губами, а она впивалась пальцами в его спину, оставляя красные полосы, не от наслаждения, а от животного страха отпустить этот момент, позволить ему утечь, унося с собой последние остатки их иллюзий. Это была не близость, а битва с невидимым врагом — с ее страхами, с его неведением, с надвигающимся концом, который витал в воздухе, как запах грозы.
Когда все закончилось, они лежали молча, прислушиваясь к отчаянному стуку собственных сердец, приходящих в норму. В комнате пахло сексом и горем. Было пусто и холодно, несмотря на духоту ночи.
Они вышли на балкон, чтобы София смогла покурить. Вид был открыточным, но ни один из них его не видел. Они были «в совсем плохом виде» — уставшие до полного изнеможения, немного выпившие, волосы растрепаны, дорогой вечерний макияж Софии размазался, подтеки туши делали ее взгляд трагичным и по-детски беззащитным. В этом был свой ужасающий вид красоты — красоты разрушения. Они были настоящими. Возможно, впервые за весь этот бесконечный, лживый день.
Он обнял ее за плечи, притянул к себе. Их тела, липкие от ночной влаги и пота, соприкасались, и в этом прикосновении была вся история их дня — триумф, фальшь, отчаяние и эта всепоглощающая усталость.
— Ты знаешь, — тихо, почти шепотом, начал Шарль, глядя куда-то в темноту, на огни Ниццы вдали, — я сегодня, на круге, думал не только о трассе. Я видел его. Наше будущее. Оно такое же ясное и четкое, как асфальт на Апотэе под чистым колесом. Я видел нас... через пять, десять лет. Все эти победы. Все эти города. Но с тобой. Ты рядом, ты смеешься, ты держишь меня за руку, когда все заканчивается. Я видел наш дом. Детей. Я видел это так ясно, как никогда ничего в жизни.
София замерла. В горле встал ком, огромный и колючий. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть его, найти нужные, благоразумные слова, но нашла только горькую, жгучую, неприкрытую правду.
— Я не знаю, Шарль, — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло, чужо, будто из другого измерения.
Он отстранился, чтобы посмотреть на нее. В его глазах читалось недоумение, растерянность и нарастающая, как волна, боль.
— Что... что ты имеешь в виду? — выдавил он. — После всего... сегодня... Этот день... Мы только что... — он не закончил, с трудом подбирая слова, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Именно после всего сегодня, — она покачала головой, и по ее щеке, пересекая размазанный след туши, скатилась тяжелая, одинокая слеза. — Ты на вершине мира. Ты получил все, о чем мечтал с детства. А я... я будто проваливаюсь в какую-то пропасть. Это будущее... твое будущее, светлое, яркое... я его не вижу, Шарль. Я не вижу в нем себя. Я пытаюсь, но не могу. Оно как густой туман для меня. Я боюсь в него войти и заблудиться навсегда.
— Но я люблю тебя! — вырвалось у него, и это прозвучало почти как обвинение, как крик раненого зверя. — Разве этого недостаточно? Мы можем все, Софи! Все! Мы можем пройти через что угодно, если будем вместе! Я сильный, я могу нас защитить!
— Любви не всегда достаточно, — она закрыла глаза, как будто не в силах была вынести боль в его взгляде. Ее плечи содрогнулись. — Иногда... она становится камнем. Тяжелым, который тянет на дно того, кто пытается тянуть за собой. Особенно когда у одного за спиной... такое прошлое. Такое, как у меня.
Он хотел спросить, потребовать объяснений, заставить ее рассказать, что это за прошлое, что за тени преследуют ее, но увидел такое бездонное, животное страдание на ее лице, что слова застряли у него в горле. Он лишь тяжело, с присвистом выдохнул и снова привлек ее к себе, прижал так сильно, будто боялся, что если отпустит хоть на миллиметр, она рассыплется в прах и ее унесет ночной ветер.
Ночью Шарль проснулся от того, что экран ее телефна на тумбочке мигнул синим, призрачным светом. София спала, отвернувшись к стене, ее плечи были напряжены даже во сне, а кулаки сжаты. Она не выглядела умиротворенной; она выглядела как человек, ведущий бой во сне.
Тихая, холодная ярость поднялась в нем. Ярость от ее слов, от ее боли, от этой невидимой стены, которую она возвела между ними, от своего собственного бессилия. Искушение было сильнее приличий, сильнее доверия. Он осторожно, стараясь не шелохнуться, взял телефон. Отпечаток ее пальца был в базе, и экран разблокировался с тихим щелчком.
Сообщение было её бывшего. Тот, о ком она никогда не говорила, но чье имя он однажды услышал в пьяном полушепоте, когда она, плача, рассказывала о «кошмаре, который остался позади».
Текст был долгим и от этого еще более мерзким:
«Софи, дорогая. Думала, спрячешься за спиной своего гонщика в его позолоченной клетке? Я все знаю о твоем папаше и его «бизнесе». Все бумаги. Все долги. И я знаю, кто эти долги теперь прибрал к рукам. Не хочешь, чтобы твой нынешний принц нашел это в утренних новостях? Думаю, ему и его безупречной команде из Маранелло будет очень-очень интересно узнать, с кем он на самом деле спит. И сколько твоя семья должна моим людям. Цифра, милая, выросла. Встречаемся? Обсудим. Не заставляй меня искать тебя. Это будет некрасиво. Для него
У Шарля похолодело внутри. Не из-за угрозы, не из-за «безупречной команды», а из-за той бездны страха, стыда и отчаяния, в которой она жила все это время. Вот что ее беспокоило. Вот откуда эта стена. Она не верила в их будущее, потому что ее прошлое было живым, дышащим чудовищем, которое могло в любой момент выбраться из тени и поглотить его вместе с его мечтами.
Он быстро, с дрожащими от ярости пальцами, набрал ответ, глядя на ее спящую спину, на тонкий белый шрам на ее лопатке — молчаливое напоминание о другой жизни, о происхождении которого она всегда уклончиво говорила: «Упала в детстве».
«Это Шарль. Можно встретиться. Обсудим. Только оставь ее в покое. Навсегда. Назови место и время».
Ответ пришел почти мгновенно, будто тот ждал:
«О, герой вышел на сцену. Завтра. Полдень. Кафе «Марешаль». Приходи один. Без подруг. Без телохранителей. И будь готов к серьезному разговору. С деньгами».
Он стер всю переписку, не оставив и следа, положил телефон на место и лег, прижавшись к ней. Он обнял ее, прижал ладонь к ее груди, чувствуя под пальцами ровное, спящее биение сердца. Он думал только о ней. О том, как завтра он встретится с этим ублюдком, как заплатит любые деньги, как навсегда уберет эту угрозу из их жизни. Как сделает так, чтобы она снова смогла увидеть их будущее, чтобы туман рассеялся. Он заснул с твердой, железной уверенностью, что завтра все изменится. Он все исправит.
Утром София проснулась первой. Солнце безжалостно било в окна, освещая беспорядок в номере — разбросанную по полу вечернее платье, его смятые джинсы, пустую бутылку шампанского, два бокала с недопитым дном. Она выглядела разбитой, опустошенной. Посмотрела на спящего Шарля — таким молодым, таким беззащитным с разметавшимися по подушке темными волосами, с легкой тенью щетины на щеках. Таким бесконечно дорогим и... хрупким, несмотря на всю его силу.
И в этот момент, в хрустальной, звенящей тишине утра, ее выбор стал для нее кристально чистым, невероятно тяжелым и единственно возможным.
Она поняла все. Ее тревога — это не просто страх, это знание. Знание, что ее мир, ее прошлое, ее долги, ее семья — это болото, темное, вонючее и бездонное. И если она останется, оно медленно, но верно засосет и его. Его свет, его карьеру, его безупречную репутацию, его будущее, его мечты. Он был рожден для побед, для солнца, для аплодисментов. Она была рождена в тени, и эта тень была клеймом, которое она не могла с себя стереть, как ни старалась.
Он пытался спасти ее, не зная, от чего. Он был готов идти на бой с ветряными мельницами, с теневыми бизнесменами, с ее демонами. А она... она должна была спасти его. Единственным способом, который был ей доступен. От себя самой. От Габриэле. От правды о ее семье, которая была хуже любой сплетни.
Она собралась быстро и тихо, как вор, крадущий саму себя. Она не стала брать ничего из его вещей, ни одной футболки, ни одного носка — только свое, привезенное с собой. В официальном плане на день была поездка в Италию, на съемки для глянцевого журнала, но выезд был назначен на гораздо более позднее время. Сейчас же было слишком рано, город только просыпался, и в этом была своя жестокая ирония. Но она поняла — выбор будет правильным, чистым и окончательным только в том случае, если она закончит все сейчас. Резко. Без предупреждения. Если она исчезнет, Габриэле потеряет над ней власть. Угрожать будет некому. Ее не будет рядом, чтобы брызги грязи из ее прошлого испачкали безупречный алый цвет его Ferrari. Шарль будет в безопасности. Сначала он будет в шоке. Потом придет в ярость. Потом возненавидит ее. А потом... потом найдет себе кого-нибудь, чье прошлое не угрожает разрушить его мир. Девушку из хорошей семьи, может быть, тоже из мира спорта или аристократии. Кто-то, чьи самые большие секреты — это безобидные детские шалости.
Она не оставила записки. Какие слова могли бы это объяснить? «Я ухожу, чтобы спасти тебя от себя»? Звучало бы как пошлая мелодрама. Она только на секунду задержалась в дверях, окинув взглядом его спящую фигуру, впитывая последний образ — изгиб брови, расслабленные губы, руку, выброшенную на ее пустую половину кровати, — чтобы унести его с собой, как талисман, как незаживающую рану.
Такси ждало внизу. Она села на заднее сиденье, и когда машина тронулась, проезжая по знакомым, пустынным в этот ранний час улицам, мимо знака «Монако», мимо поворота к его дому, мимо гавани, где вчера вечером он праздновал свою величайшую победу, ее сдержанность, ее хрупкий самоконтроль, наконец, рухнули.
Тихие, горькие, безнадежные слезы потекли по ее щекам, оставляя соленые следы на ее губах. Она не рыдала, не издавала ни звука, она просто плакала, молча, глядя в мутное от слез окно. Она плакала о его любви, о его тепле в постели, о его сильных руках, обнимавших ее так крепко, о его вере в их будущее, которое она сама же и разрушила одним своим появлением в его жизни. Она плакала о той жизни, о том счастье, которые могли бы быть, но которые она теперь навсегда оставляла позади, на этой солнечной, беззаботной набережной, которой для нее больше не существовало.
Она знала, с ледяной ясностью, что будет носить эту боль в себе, будет оплакивать его и их любовь до конца своих дней. Но это был правильный выбор. Единственно возможный. Для него. Ради его света, который должен был гореть ярко, не омраченный ее тенями.