13
Тот вечер должен был стать вершиной их счастья. Звезды, отражающиеся в темных водах залива, словно усыпали небосклон бриллиантовой пылью в честь их любви. Но для Софии он обернулся ледяным адом. Призрак прошлого, воплотившийся в ухоженной и оттого еще более отвратительной фигуре, вырвал ее из радужного будущего и швырнул в бездну отчаяния. Его слова были не просто угрозой; они были ядовитым эликсиром, который медленно убивал в ней все живое. Она видела холодную уверенность в его глазах — он не шутил. Репутация Шарля, его карьера, его мечта — все это могло превратиться в прах из-за долгов ее отца, которые теперь, словно кандалы, висели на ней.
Решение созрело в ней мучительно и быстро, как раковая опухоль. Оно было иррациональным, инстинктивным, продиктованным животным страхом потерять того, кого любишь больше жизни. Уйти. Исчезнуть. Стать громоотводом, принявшим на себя весь удар, чтобы молния не поразила его, сияющего и непобедимого. Она писала ему записку, но каждое слово казалось предательством, и она рвала лист за листом. В итоге осталась лишь тишина и пустота на его стороне кровати, более красноречивые, чем любые слова.
---
Самолет, словно раскаленный от ее внутреннего пожара боли, приземлился в Барселоне. София вышла в терминал, и ее сразу же ослепили вспышки. Это было не просто ослепление — это было насилие. Камеры, десятки их, вынырнули из стерильной аэропортовой реальности, как голодные пираньи, почуявшие кровь. Новость о ее внезапном, неанонсированном прилете в Испанию, очевидно, просочилась в прессу, и теперь стая журналистов жаждала своего куска сенсации.
«Софи! Сюда посмотри! Улыбнись!»
«Как твои чувства после блистательной победы Шарля? Вы праздновали вместе?»
«Правда ли, что вы расстались? Почему ты одна? Где твое кольцо?»
Каждый вопрос был уколом отравленной иглы. Она машинально опустила голову, натянула темные очки, хотя в аэропорту было пасмурно — это был ее единственный щит, ее панцирь. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди, и с каждым щелчком затвора ей казалось, что в ее душу вонзается новый шип. Она чувствовала себя абсолютно голой, выставленной на всеобщее позорище, словно на древнеримском форуме, где ее внутреннюю трагедию превращали в публичное зрелище. Ее боль и тоска, которые она пыталась заточить в самой дальней камере своего сердца, теперь выставлялись на продажу как дешевый товар для желтых заголовков. Она шла, сжимая ручку чемодана до побеления костяшек, изо всех сил пытаясь сохранить каменное, безразличное выражение лица, в то время как внутри все кричало в немом ужасе. Она была разбита. Пуста. Живой труп в очках от солнца.
Ее сразу же, почти без передышки, повезли на локацию для интервью. Оно должно было проходить с Лукой Марино, восходящей звездой итальянского кино, в рамках промо-тура для их общего проекта. В машине, отгородившись от водителя стеклом, она наконец осмелилась взглянуть на телефон, этот портал в ее рухнувшую жизнь.
Экран был завален уведомлениями. Десятки пропущенных звонков от Шарля. Бесчисленные сообщения, которые выстраивались в хронологию его отчаяния.
«Софи, где ты? Ты уже в Италии? Все хорошо?»
«Позвони мне, пожалуйста. Я волнуюсь. Ты не отвечаешь».
«Прошлой ночью... что-то случилось? Я чувствую, что что-то не так. Мы можем все обсудить».
«Софи, ответь. Просто дай знать, что с тобой все в порядке. Я с ума схожу».
«Я проснулся, а тебя нет. Эта пустота... она физическая. Мне нечем дышать».
«Пожалуйста, просто скажи что-нибудь. Любое слово».
«Я люблю тебя. Помнишь, что я говорил? Мы можем все. Любые проблемы — мы решим их вместе».
Последнее сообщение было голосовым. Она с замиранием сердца, с пальцами, дрожащими от нервной дрожи, нажала на него. Его голос был хриплым, сломанным, будто он только что проснулся или плакал. В нем не было привычной уверенности, только голая, ничем не прикрытая боль.
«Софи... я не понимаю. Что я сделал не так? Вернись. Давай поговорим. Я не могу дышать без тебя. Мне буквально не хватает воздуха».
Слезы, которые она с таким трудом сдерживала в аэропорту, хлынули градом, горячими и солеными. Она уткнулась в холодное стекло окна такси, беззвучно рыдая, пока ее плечи предательски вздрагивали. Боль была настолько острой, настолько физической, что ей казалось, будто ее грудь сейчас разорвется на части, обнажив окровавленное, изодранное в клочья сердце.
---
Шарль проснулся от пронзительного луча солнца, упавшего прямо на лицо — насмешливого и безразличного символа нового дня. Его рука инстинктивно потянулась к другой половине кровати, ища тепло ее тела. Встретив лишь холодную, пустую простыню, он мгновенно сел, как от удара током. «Софи?» — вырвалось у него, и тишина в ответ была оглушительнее любого взрыва двигателя.
Он выскочил из кровати, проверил ванную, гардеробную — везде царил жуткий, вымерший порядок. Ее чемодана не было. Ее туалетных принадлежностей, ее духов, ее легкого, едва уловимого аромата — тоже. Его сердце провалилось в бездну, а в ушах зазвенела зловещая тишина. Он схватил телефон, засыпал ее сообщениями, звонил — без ответа. Сначала его охватило полное недоумение, будто земля ушла из-под ног. Затем пришел холодный, липкий ужас, сжимающий горло. А потом, словно извержение вулкана, его накрыла ярость. Не на нее. Никогда на нее. На себя. На ситуацию. На этого ублюдка Габриэле, чье имя сразу же всплыло в сознании, как трупный яд.
Он быстро собрался, движения были резкими, отрывистыми, наполненными слепой яростью. Он чувствовал себя так, будто его внутренности вывернули наизнанку тупым ножом. Мысль о том, что она уехала, убежала из-за какой-то угрозы, из-за какого-то дерьма из ее прошлого, сводила его с ума. Он должен был это исправить. Сейчас же. Он не гонщик, чтобы сидеть сложа руки.
Он сел в свою машину, и с визгом шин, разрывающим утреннюю тишину, выехал в сторону места встречи. Его единственной целью теперь был тот самый парень.
---
Кафе было пустым и пафосным, его стерильная роскошь резала глаза. Он сидел за столиком у окна, изящный, ухоженный, как ядовитая орхидея. Его холодные глаза хищника смерили Шарля насмешливым, оценивающим взглядом.
— Ну что, гонщик? — его голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид. — Принес выкуп за свою принцессу из башни из слоновой кости?
— Где она? — голос Шарля прозвучал низко, хрипло и так опасно
— О, не беспокойся. Она уже далеко. Улетела в Испанию, если мне не изменяет память. У нее там съемки, промо. Но дело, мой дорогой, не в ней, а в ее долгах. Вернее, в долгах ее папочки, которые она так трогательно взвалила на свои хрупкие плечи.
Шарль сглотнул ком ярости, сжимая кулаки под столом так, что ногти впились в ладони.
— Сколько?
Он назвал сумму. Она была астрономической, даже для Шарля. Но он даже не моргнул.
— Я переведу тебе половину сегодня. Вторую — когда получу от тебя все бумаги, все копии долговых расписок, и твое письменное, нотариально заверенное обязательство больше никогда не приближаться к ней, не упоминать ее имя и забыть о ее существовании. Если ты хотя раз попытаешься выйти на связь с ней или со мной после этого, — Шарль наклонился через стол, и его взгляд стал ледяным стальным лезвием, — я уничтожу тебя. Не деньгами. Физически. Я превращу твою жизнь в кромешный ад, из которого ты не выберешься. Ты понял меня?
Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула искорка неподдельного страха. Он кивнул, потеряв часть своего наглого лоска.
— По рукам. Она того не стоит, знаешь ли. Слишком много проблем, слишком хрупка.
— Заткнись, — прошипел Шарль, вставая. Каждое слово было отточенным кинжалом. — Ты больше никогда ее не увидишь. И я тоже. И это единственная причина, по которой я сейчас не размазываю тебя по этой стене.
Он вышел, чувствуя во рту привкус желчи и горького поражения. Он заплатил за ее свободу, откупорил клетку, но ценой этой сделки стало их будущее. Он отдал деньги, чтобы подарить ей крылья, но сам отрезал их у себя. И теперь он не знал, где она, и что она чувствует. Тревога, как червь, точила его изнутри.
---
Через неделю Шарль был в Барселоне на Гран-при. Тренировки, бесконечные брифинги, симуляции, попытки сфокусироваться на трассе, на соперниках, на данных телеметрии. Но его мысли были там, где-то в этом же городе, с ней. Он ловил себя на том, что ищет ее лицо в толпе, вслушивается в знакомый смех в переполненных помещениях паддока. Он был физически здесь, но его душа, его разум были в плену у ее призрака.
В это же время у Софии были съемки для модного лукбука. Она смирилась. Не с тем, что разлюбила — это было так же невозможно, как остановить дыхание. А с тем, что не вернется. Что ее жертва, какой бы болезненной и глупой она теперь ни казалась, была необходимой платой за его спокойствие. Она пыталась заглушить всесокрушающую боль работой, движением, сменой декораций, превратив свою жизнь в бесконечный, изматывающий побег от самой себя.
На вечеринке после съемок, в шумном пабе с приглушенным светом, к ней подошел Акира, испанский фотограф, работавший с ними. Он был красив, по-южному обаятелен, с открытой улыбкой и горящими глазами. Он не скрывал своего интереса.
— Ты сегодня была великолепна перед камерой, — сказал он, его голос был бархатным и теплым. — Но сейчас, здесь, ты выглядишь... грустной. Потерянной. Позволь мне поднять тебе настроение. Поужинаем где-нибудь? Увезу тебя от всей этой суеты, покажем те места, которые не найдут туристы.
София посмотрела на него. Она чувствовала пустоту, зияющую, как пропасть. И мысль о том, чтобы провести вечер в одиночестве в своем гостиничном номере, терзаясь мыслями о Шарле, пересматривая их старые фото и рыдая в подушку, была невыносимой. Может, он сможет стать спасательным кругом? Пусть даже на один вечер.
— Хорошо, — согласилась она, почти машинально, ее собственный голос прозвучал для нее чужим и плоским. — Почему бы и нет?
В ее голосе не было ни капли энтузиазма, лишь усталая покорность судьбе и отчаянная надежда, что его компания, его легкая, ни к чему не обязывающая болтовня смогут хоть на время заглушить оглушительный вой тоски в ее душе.
Вечером он подъехал к ее отелю на арендованной спортивной машине, галантно открыл ей дверь. Она села, чувствуя себя нелепо и предательски по отношению к своим собственным чувствам, словно она совершала тяжкий грех.
Они поехали по ночной Барселоне. Акира говорил о съемках, о своих проектах в Милане и Париже, о скрытых уголках Барселоны. Он был умным и интересным собеседником. Она кивала, поддакивала, изредка вставляя односложные реплики, стараясь изображать на лице подобие улыбки. Но ее мысли были далеко-далеко. Она смотрела на огни города, на силуэты Гауди, и везде, в каждом отблеске, в каждом теневом контуре, ей виделось его лицо.
— Давай прогуляемся, — предложил Акира, паркуясь недалеко от набережной Барселонета. — Здесь красиво. Ночное море обладает особой магией.
Они вышли и пошли вдоль моря. Он пытался взять ее за руку, но она незаметно убрала свою, делая вид, что поправляет сумку. Воздух был теплым, густым, полным запахов морской соли, жареных каштанов и далекой музыки. Он был мил, внимателен, остроумен, но он был всего лишь фоном, белым шумом, пытающимся заглушить главную, единственную мелодию ее сердца — мелодию по имени Шарль.
Вдруг сзади резко засигналила машина, заставляя Софию вздрогнуть и невольно вскрикнуть от неожиданности
— Эй, все хорошо! — тут же сказал Акира, обнимая ее за плечи в защитном, рыцарском жесте. — Просто какой-то идиот за рулем. Все в порядке, я с тобой.
Она позволила ему обнять себя на секунду, чувствуя себя еще более опустошенной и одинокой от этого чужого, хоть и доброго, прикосновения. Она искала в нем утешения, тени былого чувства, но нашла лишь вежливую, почти профессиональную заботу незнакомца.
Именно в этот момент Шарль, не в силах уснуть, вышел на балкон своего номера в отеле «W Barcelona», выходивший прямо на набережную. Он смотрел на темное, неспокойное море, пытаясь унять тревогу, съедавшую его изнутри. Его взгляд, скользящий по почти безлюдному в этот час променаду... вдруг остановился на двух фигурах. На одной из скамеек.
Сначала он не поверил своим глазам. Это... не может быть. Галлюцинация. Усталость. Но осанка, тот особый, грациозный поворот головы, длинные темные волосы, развевающиеся на ночном бризе... Это была она. София. А какой-то высокий, темноволосый парень обнимал ее за плечи.
Мир для Шарля замер. Время остановилось, звуки города заглохли, осталось лишь оглушительное биение его собственного сердца, готового вырваться из груди. Он смотрел, затаив дыхание, как она не отталкивает его. Он видел, как она повернулась к нему лицом, и даже на расстоянии, сквозь ночную дымку, ему показалось, что он видит на ее лице не боль и не сопротивление, а... усталое принятие? Покорность? Смирение?
«Нет, — прошептал он, и его голос сорвался. — Этого не может быть. Это не она».
Отрицание было таким сильным, таким всепоглощающим, что его затошнило. Он схватился за перила балкона, чтобы не упасть. Он видел доказательство, железобетонное и беспощадное, того, что она нашла утешение в объятиях другого, пока он разрывался от боли, пока он заключал сделки с дьяволом ради ее спасения. После всего, что было между ними. После его попыток спасти ее, даже ценой собственного счастья. После той ночи, которая должна была стать началом всего. Она уже нашла кого-то другого? Так быстро? Значит, ее любовь была лишь иллюзией, мишурой, которая развеялась при первом же дуновении ветра?
Боль, которую он испытал в тот момент, была острее любой физической травмы. Это был нож, вонзившийся прямо в душу, и он чувствовал, как из раны вытекает все, что делало его живым, — вера, надежда, любовь.
— Спасибо за вечер, Акира, — сказала София, наконец отстраняясь от его легкого объятия. Ее голос звучал устало и отстраненно. — Но мне пора. Завтра ранний вылет в Рим. — Она врала.
— Я могу подняться с тобой? — спросил он с обаятельной, полной надежды улыбкой. — Выпьем по бокалу вина в баре отеля?
— Нет. Извини. Я... я не в том состоянии. Это было ошибкой. Вечер был прекрасным, но... это не то, чего я хочу.
Ее голос дрогнул, выдав внутреннюю бурю. Она увидела в его глазах мимолетное разочарование, но также и понимание. Он был хорошим парнем и почувствовал непреодолимую стену вокруг нее.
— Хорошо. Не извиняйся. Было приятно провести с тобой вечер, София. Ты невероятная.
— И мне, — солгала она, чувствуя, как по ее щекам снова, уже в который раз за этот день, текут предательские слезы.
Она развернулась и почти побежала к своему отелю, не оглядываясь, чувствуя, как камень на душе становится все тяжелее. Не из-за Акиры. А из-за осознания всей глубины своего предательства — не по отношению к нему, а по отношению к самой себе и к Шарлю. Она пыталась убежать от боли, но лишь глубже вонзила в себя нож.
Вернувшись в номер, она включила душ на полную мощность, и под оглушительными, почти обжигающими струями воды наконец позволила себе разрыдаться. Все ее тело сотрясали мощные, неконтролируемые рыдания. Она кричала в полотенце, заглушая звук воды, кричала от боли, от отчаяния, от бессилия. Она пыталась убежать, найти хоть каплю утешения в чужом, безразличном внимании, но это оказалось бесполезным, как пытаться утолить жажду соленой морской водой.
И тогда, стоя под почти кипящими струями, которые постепенно истощали запас горячей воды и сменялись ледяными иглами, она наконец призналась себе в самой горькой, самой страшной и единственно верной правде. Правде, которую она пыталась похоронить под грузом мнимой жертвенности, ложного героизма и страха.
Она любила только его. Шарля. Не его славу, не его деньги, не его образ. А его самого. Его упрямый характер, его заразительный смех, его стальную решимость, его нежные, заботливые руки, его безоговорочную веру в них, в их «команду». Она любила его так сильно, так безумно и безоговорочно, что боль от разлуки была не просто эмоцией, а физической пыткой, сравнимой с медленным отсечением части ее самой. Ее жертва, ее уход — все это было колоссальной, непоправимой ошибкой, пустой тратой, потому что без него не было ни света, ни будущего, ни смысла. Только бесконечная, серая, безвоздушная пустота.
Но осознание этого, такое ясное и неоспоримое, пришло слишком поздно. Она сожгла все мосты. Она позволила ему, своими глазами, увидеть ее с другим. Она знала его — его гордость, его ранимость под маской силы. Теперь он никогда ее не простит. Он будет считать ее предательницей, легкомысленной куклой, и самое ужасное было в том, что она понимала — в его глазах он был абсолютно прав.
Она осталась стоять под душем, плача до тех пор, пока у нее не кончились слезы, а вода не стала ледяной, пронизывающей до костей. Одна. Совершенно одна в роскошном номере пятизвездочного отеля, запертая в тюрьме собственной любви и своего запоздалого, бесполезного раскаяния. За стенами гудела ночная Барселона, город страсти и жизни, а ее мир сузился до размеров ледяной капли, застывшей на краю разбитого сердца.