5
Ветер на втором этаже Эйфелевой башни был порывистым, пронизывающим и безжалостным. Он зарождался где-то над Сеной, набирал силу, проносясь через широкие бульвары, и с воем обрушивался на ажурные металлические конструкции, становясь на высоте ста двадцати метров ледяным бичом. Он забирался под полы шерстяного пальто Шарля, заставляя его воротник хлопать по щекам, и вырывал из легких короткие, белые клубы пара. Шарль стоял, сжавшись, его руки в тонких кожаных перчатках с силой сжимали холодные перила. Он смотрел вниз, на раскинувшийся внизу Париж, но не видел его. Город был залит мягким, медовым светом уходящего зимнего солнца, которое уже коснулось горизонта и окрашивало небо в сумасшедшую, невозможную палитру — от нежно-розового у башни до густого, сиреневого с оранжевыми прожилками на западе. Но для него это был всего лишь фон, декорация к его внутреннему смятению.
Он приехал сюда почти случайно, повинуясь слепому, отчаянному импульсу после изматывающей недели тренировок. Ему нужно было пространство, высота, ощущение, что он может отстраниться от всего этого — от давления, ожиданий, от самого себя. Подняться над суетой в буквальном смысле. И вот он стоял здесь, на одном из самых известных символов мира, и чувствовал себя таким же одиноким и потерянным, как если бы бродил по пустыне.
Его взгляд, скользящий по силуэтам крыш и далеким куполам, вдруг зацепился за одну-единственную фигуру. В нескольких метрах от него, у противоположного края смотровой площадки, спиной к толпе японских туристов, стояла женщина. Он узнал ее мгновенно, с первого взгляда, по одному лишь абрису плеч и тому, как она держала голову. Это был сжатый комок нервной энергии, закутанный в дорогую ткань.
София.
На ней было длинное, двубортное пальто цвета выгоревшего хаки, дорогое и безупречно сидящее, и огромный, мягкий кашемировый шарф цвета слоновой кости, небрежно, но со вкусом обмотанный вокруг шеи и частично скрывавший нижнюю часть лица. Темные очки в тонкой металлической оправе скрывали ее глаза. Она не смотрела на открыточный вид, как все остальные. Она смотрела куда-то вдаль, за горизонт, поверх крыш Парижа, и вся ее поза — ссутулившиеся плечи, руки, глубоко засунутые в карманы, легкий, почти незаметный наклон головы — выражала такую знакомую ему, вымотанную до самого дна усталость, что у него внутри что-то сжалось, коротко и болезненно, как судорога.
Он не позвал ее сразу. Он простоял целую минуту, просто наблюдая, пытаясь отдышаться, переварить этот очередной удар судьбы, этот абсурдный, невероятный поворот. Казалось, сама Вселенная, насмехаясь над их попытками строить свои жизни отдельно, сталкивала их снова и снова, словно две части одного пазла, которые никак не могли сложиться правильно, но и существовать порознь уже не могли. На этот раз — здесь, на этой высоте, где земные законы, казалось, переставали действовать.
— София, — наконец произнес он, подходя ближе. Его голос был сорван ветром, и он не был уверен, что она услышит.
Но она услышала. Она обернулась резко, всем телом, и даже сквозь темные, непроницаемые стекла очков он почувствовал, как ее взгляд, невидимый, застыл в немом, абсолютном изумлении. Она медленно, почти ритуально, сняла очки, и он увидел ее глаза — те самые, миндалевидные, цвета теплого, почти черного шоколада, в которых сейчас плескалась, бурлила и кипела целая буря противоречивых эмоций: шок, растерянность, паника, и... чистая, незамутненная, почти детская радость, которую она на этот раз даже не пыталась скрыть.
— Шарль? Боже мой... Это... — она бессильно покачала головой, и на ее губах, треснувших от ветра, появилась та самая, редкая и прекрасная, улыбка, которая достигала глаз, зажигая в их глубине те самые золотистые искорки. — Я, кажется, начинаю всерьез верить в карму. Или в какого-то очень настойчивого, дотошного режиссера, который одержим нашей историей.
— Или в то, что наши личные ассистники тайно сговариваются и синхронизируют наши календари, — парировал он, и сам не мог сдержать широкой, ответной улыбки. Он не мог остановиться. Видеть ее здесь, сейчас, в этот конкретный момент, после долгих недель тоски, сомнений и внутренней борьбы, было для него как глоток чистого, ледяного воздуха после долгого удушья в душном помещении.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, окончательно поворачиваясь к нему. Ветер тут же яростно набросился на ее распущенные волосы, пытаясь их растрепать, и она с легким раздражением и грацией стала убирать их с лица длинными, тонкими пальцами.
— То же, что и ты, наверное, — ответил он честно, снова глядя на бескрайний, залитый закатным светом город. — Ищу ответы на вопросы, которые сам не могу сформулировать. Бегу от самого себя. Ищу тишины, хотя здесь, как выяснилось, довольно шумно. — Он кивнул на воющий ветер. — А ты? Что привело тебя сюда, на самое верховье этого железного великана?
— Я бегу от отчета, который должна была сдать два часа назад, — призналась она с легким, уставшим вздохом, в котором слышалось облегчение от возможности сказать это кому-то. — Просто села в машину, завела ее и поехала. Без цели. Без навигатора. Просто... ехала. И машина, похоже, сама привезла меня сюда. Видимо, у нее, в отличие от меня, есть свое, очень определенное мнение на этот счет.
Они стояли рядом, плечом к плечу, молча глядя на просыпающиеся, зажигающиеся один за другим огни вечернего Парижа. Было что-то магическое, почти мистическое в этом моменте — высоко над землей, в самом сердце одного из самых знаменитых и узнаваемых мест мира, снова оказаться вместе благодаря слепой, абсурдной случайности, которая уже откровенно переставала казаться слепой. Это было похоже на предначертание. На судьбу.
— Пойдем прогуляемся? — предложил Шарль, чувствуя, как все его существо восстает против мысли отпустить этот миг, позволить ему раствориться в парижской ночи. — Здесь наверху уже слишком холодно даже для таких закаленных северян, как мы с тобой.
Они молча спустились на лифте, который с мягким гухом пронес их вниз, к земле. Выйдя из башни, они пошли в сторону Трокадеро, против потока туристов, устремлявшихся к вечернему световому шоу. Сумерки сгущались быстро, окрашивая небо в глубокий, бархатистый индиго, и огни города зажигались уже не поодиночке, а целыми гирляндами, как бриллианты, рассыпанные по черному бархату. Они шли молча, но это молчание было удивительно комфортным, насыщенным, наполненным общим пониманием. Он иногда украдкой поглядывал на нее, на ее профиль, освещенный мерцанием уличных фонарей и неоновых вывесок, и чувствовал странное, давно забытое умиротворение. Все тревоги, все давление сезона, все внутренние демоны на время отступили, уступив место простому, физическому ощущению ее присутствия рядом.
На площади Трокадеро, под огромной, монументальной аркой Дворца Шайо, он остановился. Вид на освещенную тысячами ламп Эйфелеву башню был открыточным, почти нереальным, как будто они стояли не в живом городе, а на съемочной площадке грандиозного фильма.
— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он вдруг, чувствуя внезапный, иррациональный прилив смелости, рожденный этой почти сказочной обстановкой. Он достал из внутреннего кармана своего пальто маленькую, изящную коробочку темно-синего бархата с золотым, рельефным тиснением — узнаваемый логотип «Cartier».
София замерла на месте, как вкопанная. Ее глаза, уже привыкшие к полумраку, расширились от изумления, в них мелькнула тень паники.
— Шарль? Что это? Что ты делаешь?
— Просто открой, — мягко, но настойчиво сказал он, протягивая ей коробочку. Его собственное сердце бешено колотилось где-то в горле.
Она смотрела то на него, то на коробку с немым, почти испуганным вопросом, затем ее пальцы, слегка дрожа от холода или от волнения, потянулись к ней. Она взяла ее, как берут что-то хрупкое и очень ценное. Она медленно, почти с благоговением, открыла крышку. Внутри, на идеально черном бархатном ложе, лежал браслет. Не массивное, кричащее украшение, коими были усыпаны ее сверстницы из высшего света, а нечто утонченное, элегантное и до боли символичное. Тонкое, но прочное золотое звено из коллекции «Juste un Clou» — гвоздь, искусно изогнутый в изящную, идеальную дугу и обвивающий запястье. Он был одновременно брутальным и хрупким, дерзким и классическим, простым и невероятно сложным. Совершенно ей.
— Боже мой... — выдохнула она, и этот выдох был полон такого изумления, что он почувствовал себя виноватым. Она не могла оторвать глаз от браслета. — Шарль... Это слишком. Это безумно красиво, но... зачем?
— Потому что когда я увидел его в витрине неделю назад, я подумал только о тебе, — честно сказал он. Его голос был тихим, но каждое слово звучало четко и ясно, перекрывая отдаленный гул города. — Он... он как ты. Кажется хрупким, изящным, но сделан из самого прочного, благородного металла. Он не пытается быть тем, кем не является. Он не боится быть собой, быть немного дерзким, немного не таким, как все. И он... он безумно прекрасен. Как и ты.
Он осторожно взял браслет из коробки. Его пальцы в перчатках касались ее обнаженной кожи, когда он застегивал крошечный, почти невидимый, идеально подогнанный замок на ее тонком запястье. Золото холодным, но быстро согревающимся кольцом легло вокруг ее кости. Оно выглядело так, будто всегда было ее частью, недостающим элементом ее стиля, ее ауры.
София смотрела то на браслет, то на его лицо. В ее глазах стояли слезы, но она с привычным ей упрямством не позволяла им упасть. Он видел всю внутреннюю борьбу, отражавшуюся в ее глубине, — благодарность, искреннюю радость, потрясение, и снова этот вечный, преследующий ее, как тень, страх.
— Я не знаю, что сказать, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Это... самый неожиданный и самый красивый подарок в моей жизни. Но я не заслуживаю его. Не заслуживаю такой... значительности.
— Заслуживаешь, — коротко, почти резко бросил он, глядя на нее прямо. — Ты заслуживаешь гораздо большего, София. Ты заслуживаешь всех сокровищ мира. И этот дурацкий браслет — лишь крошечная, ничтожная часть того, чего ты на самом деле достойна.
Они пошли дальше, спускаясь по лестницам к Сене. Браслет поблескивал на ее запястье при свете уличных фонарей и фар проезжающих машин, каждый раз ловя его взгляд. Она то и дело непроизвольно трогала его пальцами, как будто проверяя, не мираж ли это, не исчезнет ли он
— София, — начал он снова, когда они оказались на набережной, в относительной тишине, вдали от толп туристов и шумных магистралей. Голос его был серьезным, лишенным прежней легкости. — Я устал.
Она посмотрела на него с мгновенной, острой тревогой.
— От чего? От тестов? От скорого сезона?
— Нет. От этого. От наших встреч. От этой... боже, от этой чертовой неопределенности. — Он остановился и повернулся к ней, заставляя ее остановиться тоже. Он взял ее за руки, и его пальцы сжали ее ладони сквозь тонкую кожу перчаток. — Что это, София? Что, в конце концов, происходит между нами? Бесконечные, хоть и невероятные, случайные встречи, несколько часов страстной, почти отчаянной близости, и затем... твой уход на рассвете? Эти записки? Эта вечная дистанция? Я больше не могу так. Я не железный. Каждый раз, когда ты уходишь, я чувствую себя... опустошенным. Выпотрошенным. И я вижу, я прекрасно вижу, что ты тоже. Я вижу это в твоих глазах, в том, как ты держишься, прежде чем повернуться и уйти. Так зачем? Ради чего мы продолжаем этот безумный, изматывающий танец?
Его слова повисли в холодном, влажном воздухе между ними, тяжелые и неумолимые, как приговор. Он видел, как она внутренне сжалась, как ее взгляд, только что мягкий и сияющий, снова стал отстраненным, защитным, уходящим вглубь себя. Ее пальцы попытались выскользнуть из его хватки, но он держал крепче.
— Я не знаю, Шарль, — тихо, почти беззвучно ответила она, глядя куда-то через его плечо, на темные, медленные воды Сены. — Я правда не знаю. Мне... мне с тобой хорошо. Слишком хорошо. Слишком... по-настоящему. И это пугает меня до смерти.
— Что пугает? — настаивал он, мягко, но с железной настойчивостью, заглядывая ей в лицо, пытаясь поймать ее убегающий взгляд. — Скажи мне. Что именно?
— Все! — вырвалось у нее, и она наконец резко дернула руки, освобождаясь, и обернулась к нему. В ее глазах наконец вспыхнул тот самый, настоящий, неконтролируемый страх, который он всегда угадывал где-то на дне. — Это ощущение, что ты... что ты настоящий. Что то, что происходит между нами, может быть настоящим. А все настоящее... оно хрупкое. Его так легко разрушить. Нечаянно. Одним неверным словом. Одной ошибкой. Его можно разбить, как хрустальную вазу. Или... или его могут продать. Обменять на пачку денег, на социальный статус, на перспективную карьеру, на одобрение родителей.
Последние слова она произнесла почти шепотом, но они прозвучали для него громче любого крика. И он наконец-то понял. Это было не про него. Это было про кого-то другого. Про старую, незаживающую, гноящуюся рану, нанесенную ей когда-то в прошлом. Предательство. И оно было связано с деньгами и положением.
— Я не он, София, — сказал Шарль так же тихо, но с такой внутренней силой и убежденностью, что она вздрогнула, словно от прикосновения. — Кто бы он ни был, что бы он ни сделал. Я не он. Я не собираюсь тебя предавать. Мне плевать на твои деньги, на твою фамилию, на твое положение в обществе. Все это для меня — просто пыль. Мне нужна ты. Та самая, настоящая. Та, что смеется надо мной, когда я не могу выбрать жакет в бутике. Та, что пьет со мной виски в баре в Абу-Даби, потому что нам обоим больно. Та, у которой в глазах столько тоски и боли, но которая все еще может улыбаться так, что у меня внутри все переворачивается и перехватывает дыхание.
Она смотрела на него, и ее защита, тот ледяной панцирь, что она так тщательно выстраивала годами, медленно, с треском, начинал давать трещины и таять. Он видел в ее взгляде надежду, такую хрупкую, такую испуганную, что казалось, одно неверное движение, одно резкое слово могут разбить ее вдребезги.
— Я не знаю, как это делать, Шарль, — призналась она, и ее голос дрогнал, выдавая всю ее уязвимость. — Серьезные отношения... обязательства... я не умею в это. Я разучилась. Я знаю только один путь — путь побега. Я мастер побега. И я боюсь, что если я останусь, я все равно в конце концов убегу и сделаю тебе еще больнее.
— Тогда давай не будем называть это серьезными отношениями, — предложил он, и в его голове, отчаянно ищущей выход, родился план. Отчаянный, эгоистичный, циничный, но единственный, который, как ему казалось в тот момент, мог сработать, мог удержать ее рядом. — Давай просто... будем встречаться. Без громких слов. Без обязательств перед будущим. Свободные отношения. Ты можешь приходить и уходить, когда захочешь. Когда тебе станет страшно. Когда работа потребует. Никаких вопросов. Никаких претензий. Никаких сцен ревности. Мы просто... будем друг у друга. Когда нам это нужно. Когда мы этого хотим. Так будет проще. Без давления. Без груза ответственности. Для нас обоих.
Он видел, как она переваривает его слова, как ее мозг анализирует каждую деталь, «Свободные отношения». Это был его щит, его способ не пугать ее, не давить, не требовать того, чего она, по ее собственным словам, не могла дать. Это была уловка. Но внутри, в самой глубине души, он надеялся на большее. Он отчаянно надеялся, что со временем, неделя за неделей, месяц за месяцем, когда она поймет, что может ему доверять, что он не уйдет, не предаст, не сломается, эти «свободные» отношения незаметно, исподволь, превратятся во что-то настоящее, прочное, то, о чем он на самом деле мечтал.
София смотрела на него, и он видел, как в ее глазах идет ожесточенная, тихая борьба. Страх, этот старый, испытанный телохранитель, шептал ей бежать, пока не поздно, пока она не оказалась в ловушке. Но что-то другое, что-то более глубокое, сильное и давно забытое, удерживало ее на месте. Возможно, та же самая, мучительная тоска по близости, по теплу, по пониманию, что терзала и его все эти недели разлуки.
— Свободные отношения? — переспросила она, как будто пробуя это странное, двусмысленное сочетание на вкус, проверяя, не обожжет ли оно язык.
— Да, — кивнул он, стараясь, чтобы его лицо выражало лишь спокойствие и принятие. — Никаких цепей. Никаких обещаний. Только мы. И наше время, которое мы проводим вместе. Больше ничего.
Она глубоко, с видимым усилием вздохнула, и ее взгляд снова упал на браслет на ее запястье. Она провела по нему пальцем, ощущая гладкую, холодную поверхность золота.
— Хорошо, — тихо, но четко сказала она. — Давай попробуем. Так. Как ты сказал.
И в тот самый момент, когда она произнесла это слово — «хорошо» — он почувствовал одновременно и всесокрушающую волну облегчения, и новую, острую, как лезвие бритвы, боль. Облегчение от того, что она останется, что она не убежала прямо сейчас, что у них есть еще шанс. И боль от того, что ему пришлось предложить ей такой, половинчатый, неидеальный, по сути, обманчивый вариант, лишь бы она не ушла от него окончательно. Он купил ее присутствие ценою собственных надежд на немедленное, полное счастье. Он заключил сделку с самой судьбой, и теперь ему предстояло жить с последствиями.
---
С начала их нового, официально неофициального статуса «свободных отношений» прошел ровно месяц. Календарь показывал конец февраля, и гоночный сезон стоял на пороге. Шарль с головой погрузился в предсезонные тесты, которые проходили сначала в Барселоне, а затем в Бахрейне. Его дни были до отказа заполнены монотонными, но жизненно важными кругами, бесконечным анализом телеметрических данных, ночными брифингами с инженерами и тончайшей настройкой машины. Физически он был на пике формы, его тело, отточенное годами тренировок, было идеальным инструментом, готовым к максимальным нагрузкам. Его результаты были стабильно одними из лучших. Он бил свои же временные отрезки с прошлого года, находил те самые потерянные десятки и сотые секунды на пит-стопе, на выходе из поворота. Инженеры хлопали его по плечу, их лица светлели. Его вечно озабоченный менеджер, сиял, как медный таз. «Я же говорил! Ставлю на тебя в этом сезоне, Шарль. Ты просто ракета! Уверен, «Ред Булл» уже нервно курит в сторонке».
Но внутри, под слоем спортивного азарта и адреналина, он был пуст. И эта пустота имела вполне конкретное имя, лицо и запах — имя было София, лицо — с грустными глазами и редкой улыбкой, а запах — тот самый, горьковато-цветочный аромат ее духов, что въелся в память.
Они виделись за этот месяц всего пять раз. Пять коротких, вырванных у судьбы встреч в разных городах, куда их забрасывала работа. Париж, Ницца, снова Париж, Женева, Лондон. Каждая встреча была поразительно, до боли похожа на предыдущую. Взрывная, почти яростная страсть в номере отеля, несколько часов утреннего общения за завтраком, иногда — короткая прогулка, и потом она всегда, всегда находила причину уехать первой. Работа. Всегда работа. Срочный звонок от босса. Незапланированное интервью. Встреча с источником. Он научился узнавать тот особый, отстраненный блеск в ее глазах, который появлялся за час до ее ухода, — предвестник бегства.
Он скучал по ней. Дико, до физической боли, до тошноты. Он ловил себя на том, что во время перерыва между заездами, сидя в гараже и глотая энергетический гель, он тупо смотрит на экран своего телефона, ожидая, что вот-вот появится ее имя. Но он не писал первым. Их договор, их пресловутые «свободные отношения», не подразумевали такой тотальной, ежедневной вовлеченности. Он боялся показаться навязчивым, слабым, нуждающимся. Он боялся нарушить те самые хрупкие, призрачные границы, которые он сам же с таким трудом и оговорками установил. Он боялся, что одно его сообщение с вопросом «Как ты?» или «Скучаю» будет воспринято как нарушение контракта и заставит ее отступить, захлопнуть дверцу.
И она, как будто следуя некоему негласному правилу, делала то же самое. Ее сообщения, когда они все же приходили, были легкими, беззаботными, почти поверхностными. «Привет! Как твои тесты? Надеюсь, не слишком утомительно» «Улетаю в Милан на один день, потом сразу в Берлин на презентацию. Безумный завал! Надеюсь, выживу!» Следом шли смайлики — улыбающиеся рожицы, подмигивающие, показывающие язык. Никакого намека на то, что она тоже может по нему скучать, что его отсутствие оставляет в ее жизни пустоту. Это была версия Софии для широкого потребления — успешная, независимая, вечно занятая карьеристка.
Их утренние звонки, если они вообще случались, были для него самой изощренной пыткой. Он слышал ее голос — уставший, с легкой хрипотцой, но всегда, всегда с принудительной, натянутой бодростью.
«Доброе утро! У меня тут целый литр кофе и горы работы, которые не кончаются, но я обязательно со всем справлюсь!»
«Все отлично! Погода в Лондоне, как всегда, ужасная, дождь льет как из ведра, но я не унываю! Скоро лето!»
Это была маска. Идеальная, отполированная, непробиваемая, как бронестекло его болида. Никогда — ни единого слова о грусти, о тоске, о неуверенности, о том, что она, может быть, хочет его видеть, слышать, чувствовать рядом. Это бесило его до глубины души, до белого каления. Он видел ее настоящую, ту, что была грустной и уязвимой в баре в Абу-Даби, ту, что помогала ему с подарком для сестры с такой искренней теплотой и участием, ту, чьи глаза наполнялись слезами от простого человеческого внимания и красивого жеста. А теперь он получал только эту глянцевую, журнальную версию — успешную, самодостаточную, не нуждающуюся ни в ком, а тем более в нем, Софию Монтес. Он предлагал ей свободу, и она воспользовалась ею с такой полнотой, что теперь это оборачивалось против него самого.
Однажды утром, после особенно бессмысленного и душераздирающего десятиминутного звонка, в котором она с фальшивым энтузиазмом рассказывала о каком-то невероятно скучном интервью с министром культуры какой-то страны, он в ярости швырнул свой телефон на мягкий диван в гостинной своего номера в Бахрейне. Он хотел крикнуть ей в трубку: «Хватит притворяться! Перестань носить эту маску со мной! Я знаю, какая ты на самом деле! Я видел тебя настоящую! Я чувствовал это!» Но он не мог. Он сам создал эти правила. Он сам предложил ей эту игру без обязательств. И теперь он был вынужден играть по своим же правилам, проигрывая самому себе.
На тестах в Бахрейне, под палящим, беспощадным солнцем пустыни, в салоне машины, раскаленном до немыслимых температур, он выжимал из «Феррари» все, что было возможно, а потом еще немного. Каждый круг был для него не просто сбором данных, а попыткой убежать от самого себя, от этой внутренней боли, фрустрации и чувства собственного бессилия. Он ставил рекорды круга. Пресса взахлеб писала: «Леклер в великолепной, просто блестящей форме!» «Ferrari выглядит не просто сильно, а доминантно!» Он вылезал из машины, его комбинезон промок насквозь, лицо залито потом и усталостью, и давал интервью с той самой, натянутой, дежурной улыбкой, которую он теперь люто ненавидел и в себе, и в ней. Он стал таким же актером, как и она.
Вечером, в своем стерильном, кондиционированном номере отеля, он листал Instagram, это окно в идеальный, отфильтрованный мир. Вот он, на фотографии с тестов — улыбающийся, уверенный в себе, собранный пилот на пике своих возможностей. И тут же, в ленте, всплывали сплетнические паблики и «журналисты». Новая порция догадок, домыслов и откровенного вранья. «Шарль Леклер и таинственная брюнетка: кого скрывает загадочный пилот Ferrari?» «Новая пассия Леклера — дочь швейцарского банкира? Инсайды из ближнего круга!» В комментариях — десятки, сотни предположений, фантазии фанатов, гневные отповеди других фанатов.
Он смотрел на эти фото, на эти заголовки и чувствовал себя полным, законченным фальшивкой. Вот он — успешный, знаменитый спортсмен, якобы состоящий в «свободных», а значит, по мнению многих, беззаботных и легких отношениях с красивой, состоятельной женщиной. Идеальная картинка для таблоидов. А на деле? На деле он был одиноким, запутавшимся человеком, который отчаянно, до боли скучал по женщине, что прячется за высокой, неприступной стеной, которую он сам же, своими руками, помог ей возвести, предложив этот дурацкий, ни к чему не обязывающий, лицемерный договор. Он играл по правилам, которые, как он теперь с ужасом понимал, были составлены против него самого. Он хотел серьезности, а предложил свободу. И теперь пожинал горькие, ядовитые плоды своей собственной трусости и недальновидности. И самый горький из этих плодов был — осознание, что он не имеет права жаловаться. Потому что он сам все это выбрал.