4
Она подошла к окну, раздвинула тяжелую портьеру и выглянула на Вандомскую площадь. Париж просыпался, и первые лучи солнца золотили острый шпиль колонны. Город света и любви. Ирония судьбы была горькой, как полынь. Она чувствовала себя заключенной в самой роскошной тюрьме мира, где стены были воздвигнуты из ее собственного страха, а решетки сплетены из воспоминаний.
Ее мобильный телефон вибрировал, настойчиво и грубо, разрывая хрупкую нить ее размышлений. Она взглянула на экран. «мама» София глубоко вздохнула, собираясь с силами, и приняла вызов.
— София, дорогая, ты получила мое сообщение насчет ужина с семьей Делакур в четверг? Это исключительно важно. Пьер Делакур как раз возглавил европейское отделение банка, и его сын, Антуан... ну, ты понимаешь. Он такой перспективный молодой человек —
Голос матери был сладким, как сироп, но София с детства научилась слышать в нем стальной приказ, замаскированный под заботу.
— Мама, я в Париже по работе. У меня дедлайн, — попыталась она возразить, но ее голос прозвучал слабо и неубедительно.
— Тем более! Мы перенесем ужин на вечер. Я договорюсь. Твоя работа не должна мешать твоему будущему, милая. Ты же знаешь, как твой отец переживает. Он хочет видеть тебя устроенной, счастливой. В надежных руках
«Надежные руки». Это был код семьи Монтес для «выгодной партии, соответствующей нашему статусу и финансовым интересам». Антуан Делакур... она помнила его. Безупречно одетый, с идеальными манерами и взглядом, который скользил по ней, как по лоту на аукционе, оценивая ее внешность, ее происхождение, ее потенциальную полезность для его карьеры. Ни капли интереса к тому, что творится у нее внутри.
— Я попробую, мам, но я не обещаю, — сказала она, уже чувствуя вкус поражения.
— Прекрасно. Я пришлю тебе детали. И, София, пожалуйста, надень то синее платье от Dior. Оно так тебя красит. До скорого, дорогая
Разговор окончился. София опустила телефон и снова посмотрела в окно. Давление. Оно было всегда, с самого детства. Как невидимый пресс, который медленно, но верно сплющивал ее личность, ее мечты, ее желания, превращая в удобный для семьи продукт – Софию Монтес, будущую жену кого-то важного, мать его детей, украшение его приемов.
Она повернулась и ее взгляд упал на мольберт, стоявший в углу номера, накрытый тканью. Под ним в беспорядке лежали тюбики с краской, палитра, заляпанная пятнами ультрамарина и охры, и несколько холстов, повернутых к стене. Ее тайный мир. Ее единственное убежище.
Именно в этом убежище, много лет назад, и началась ее настоящая, единственная история любви. История, которая оставила в ее душе шрам, так никогда и не заживший полностью.
Еге звали Тома. Тома Азнавур. Не родственник того самого Шарля, просто однофамилец, сын владельца маленькой лавки художественных принадлежностей в их районе. Они познакомились, когда ей было шестнадцать, а ему – восемнадцать.
Это была эпоха бунта. София, зажатая в тисках частных школ, репетиторов и светских раутов, находила отдушину в искусстве. Она тайком сбегала из дома и часами пропадала в лавке отца Тома, среди запаха скипидара, масляной краски и старой бумаги. Лавка называлась «L'Ombre de l'Oranger» – «Тень апельсинового дерева». Столь же поэтичное и неуместное название для этого захудалого магазинчика в промышленном пригороде.
Тома был полной противоположностью всему, что ее окружало. Он носил потертые джинсы и футболки с названиями неизвестных рок-групп, его руки были вечно испачканы краской или углем, а в кармане вечно торчал томик Ремарка или Камю. Он был худым, угловатым, с живыми, насмешливыми глазами цвета темного меда и непослушными черными кудрями. Он мечтал стать художником, «настоящим», как он говорил, тем, кто «рисует не для продажи, а для того, чтобы остановить время».
Он стал ее гидом в мире, который ей казался настоящим. Он показал ей граффити на заброшенных заводах, водил на независимые выставки в подвалы, научил ее пить дешевое вино из бутылки, закусывая багетом, сидя на набережной Сены. Он смеялся над ее «благородным» французским и учил ее уличному сленгу. Он был ее кислородом.
Их роман развивался стремительно и тайно. Их встречались в парках, в его крошечной мансарде над лавкой, заваленной холстами и книгами, в кинотеатрах, где показывали старые черно-белые фильмы. Тома рисовал ее. Десятки скетчей, набросков, несколько больших полотен. Он видел ее не как Софию Монтес, наследницу состояния, а как Софи – девушку с грустными глазами и душой, рвущейся на свободу.
— Ты как та самая тень апельсинового дерева, — сказал он ей как-то раз, лежа на полу своей мансарды и глядя в потолок. — Кажется, что ты вся из света и легкости, а внутри – густая, прохладная тайна. И до тебя невозможно дотянуться, ты всегда ускользаешь
Она любила его. Любила безумно, безоглядно, так, как можно любить только в шестнадцать лет. Он был ее всем. Ее бунтом, ее свободой, ее настоящей жизнью. Она рисовала для него, писала ему стихи, которые потом сжигала от стыда. Она представляла, как они уедут вместе, в Прованс или в Италию, он будет писать картины, а она... а она будет просто с ним. Она готова была отказаться от всего – от состояния, от семьи, от будущего, которое для нее планировали.
Однажды ночью, в той самой мансарде, при свете единственной свечи, он нарисовал ее на большом холсте. Она была изображена обнаженной, но не в эротической позе, а сидящей на подоконнике, спиной к зрителю, глядящей в ночное окно. Ее поза выражала такую тоску, такое одиночество и в то же время такую надежду, что она, глядя на готовую работу, расплакалась.
— Я назову ее Беглянка — сказал Тома, обнимая ее. — Потому что ты всегда бежишь. От них. И, может быть, даже от себя
Они проговорили всю ночь. Они строили планы. Он получил приглашение на стажировку в Берлине, в известной арт-резиденции. Всего на три месяца. — Поедем со мной, Софи, — умолял он. — Мы уедем. Начнем все с чистого листа
И она согласилась. В тот вечер она почувствовала себя самой смелой, самой свободной женщиной на свете. Она решила, что вернется домой, соберет вещи, оставит родителям письмо и уедет с ним на рассвете.
Но судьба распорядилась иначе. Когда она вернулась в свой дом – огромный, холодный особняк в престижном пригороде, – ее ждал отец. Он сидел в кабинете, и на столе перед ним лежала папка. В папке были фотографии. Фотографии ее и Тома. В парке. У лавки. В его мансарде. Даже та, где она позировала ему для «Беглянки», была сделана через длиннофокусный объект из окна соседнего здания.
— Итак, — холодно произнес отец, не глядя на нее. — Это твой выбор, София? Безродный босяк, малюющий каракули в грязной конуре? Ты хочешь опозорить нашу фамилию? Предать все, что мы для тебя сделали?
Она пыталась спорить, кричать, плакать. Она говорила о любви. Но ее слова разбивались о ледяную стену его прагматизма.
— Любовь? — усмехнулся он. — Любовь не оплатит твои счета, не обеспечит твое будущее. Этот... мальчишка... он тебя погубит. Я не позволю этому случиться
Ей было приказано немедленно прекратить все контакты с Тома. Ее лишили телефона, компьютера, за ней была приставлена охрана. Она была заключена в своем собственном доме. Через два дня она узнала, что отец Тома получил огромный, анонимный денежный перевод, который позволил ему рассчитаться с долгами и даже расширить лавку. А сам Тома... Тома уехал в Берлин. Один.
Она не получила от него ни одного письма, ни одного звонка. Сначала она думала, что он пытается связаться с ней, что отец перехватывает все сообщения. Но потом, спустя месяц, одна из ее подруг, которой удалось тайком передать ей записку, рассказала правду. Отец встретился с Тома. Он предложил ему деньги. И Тома... взял их. Большая сумма, которая позволила бы ему безбедно жить и творить в Берлине несколько лет. В обмен на него. В обмен на их любовь.
Для Софии это стало крушением всего. Он не просто бросил ее. Он продал ее. Продал их любовь, их мечты, их «Беглянку». Предательство было абсолютным, тотальным. Оно отравило ее душу.
Она сломалась. Она сделала именно то, чего хотели от нее родители. Поступила в Сорбонну на факультет журналистики, как и хотел отец. Стала примерной, послушной дочерью. Но внутри она была пуста. Вера в любовь, в преданность, в то, что кто-то может полюбить ее саму, а не ее фамилию или состояние, умерла в тот день.
С тех пор ее личная жизнь стала чередой одноразовых связей. Красивые, успешные, состоятельные мужчины из ее круга. Актеры, наследники, банкиры. Каждая встреча была похожа на предыдущую. Идеальный ужин, безупречный секс, прохладное прощание. Она никогда не позволяла им оставаться на ночь. Она никогда не позволяла им приближаться к тому, что осталось от ее настоящего «я». Она использовала их так же, как они использовали ее – как временное отвлечение, как способ почувствовать себя желанной, не рискуя быть раненной снова. Они были всего лишь красивыми, пустыми обложками книг, которые она даже не пыталась открыть.
И вот появился Шарль.
С самого начала, с той первой пьяной ночи в Абу-Даби, он был другим. Он не пытался произвести на нее впечатление своими связями или деньгами. Он был уставшим, грустным, таким же потерянным, как и она. Он видел в ней не Софию Монтес, а просто женщину, которую тоже что-то гложет. В Милане, в той кофейне, он говорил с ней как с равной, смеялся над ее шутками, слушал ее. В Париже... в Париже он позволил ей войти в свою личную жизнь. Он показал ей свою уязвимость, попросив помощи с подарком для сестры. Он пригласил ее на день рождения. Он открыл ей дверцу в свой настоящий, непарадный мир.
И это ее испугало больше всего.
Потому что она чувствовала, как старые, похороненные заживо чувства начинают шевелиться в глубине ее души. Та самая смесь надежды, страсти и страха, что она испытывала с Тома. Шарль был таким же ярким, таким же талантливым в своем деле, таким же находящимся в центре внимания. И так же уязвимым под этой броней. Она чувствовала что-то родное, знакомое. Как будто нашла потерянную часть самой себя.
Но вместе с этим вернулся и животный, панический страх. Страх, что история повторится. Что он, как и Тома, в конечном счете окажется не тем, кем кажется. Что его интерес к ней – это просто мимолетное увлечение, что его приглашение на день рождения – лишь жест вежливости, что его нежность – лишь часть игры. Что когда она откроет ему свою душу, позволит себе по-настоящему влюбиться, он либо воспользуется ее слабостью, либо, что еще хуже, просто уйдет, когда поймет, насколько она сложна и ранима. Или, самый страшный кошмар, ее семья снова вмешается, и Шарль, перед лицом их давления и денег, совершит тот же выбор, что и Тома. Ведь мир Формулы-1 – это тоже мир больших денег и спонсоров. А ее отец имел влияние и там.
Именно поэтому она сбежала. Из Абу-Даби, из Милана, из Парижа. Каждый раз, когда их связь угрожала стать чем-то большим, чем просто случайная встреча, она пугалась и нажимала на «стоп». Она оставляла ему записки, потому что не могла вынести его взгляд, если бы попыталась объяснить это вслух. «Я не могу». Это была не ложь. Она правда не могла. Не могла снова пережить такую боль.
Ее работа стала и тюрьмой, и оправданием. Бесконечные перелеты, интервью, светские рауты. Все это создавало идеальный барьер между ней и миром, между ней и возможностью настоящей близости. Когда ее босс, Monsieur Laurent, хмурый мужчина с вечной сигарой во рту, вызывал ее к себе и говорил: «София, вам нужно в Женеву. Там проходит саммит, мы делаем материал о молодых лидерах. Ваш отец считает, что это будет полезно для вашего портфолио», – она почти чувствовала облегчение. Новое задание. Новый город. Новый повод убежать.
Она была мастером побега. Но с каждым новым побегом от Шарля, ее собственная тюрьма становилась все теснее. Потому что мысли о нем преследовали ее повсюду. В самолете, глядя на облака, она вспоминала, как он смеялся в миланской кофейне. На светском рауте в Женеве, слушая пустые разговоры, она думала о том, как его руки дрожали, когда он помогал ей выбрать тот самый черный жакет. Ночью, в очередном безликом номере отеля, она чувствовала призрак его прикосновений на своей коже.
Она начинала влюбляться. Медленно, неохотно, отчаянно сопротивляясь. И именно это сопротивление, эта внутренняя борьба между страстным желанием быть с ним и паническим ужасом перед новой болью, разрывали ее на части. Она смотрела на его фотографии в гоночном комбинезоне – сосредоточенного, целеустремленного, жившего в мире, где все решали доли секунды, – и думала, что ее собственная жизнь застряла в одном бесконечном, мучительном моменте – момене предательства в отцовском кабинете шестнадцатилетней девчонки.
Она подошла к мольберту и сдернула ткань. На холсте был начат новый пейзаж – вид из окна ее номера. Но сегодня она не могла рисовать. Она взяла чистый холст и уголь. И ее рука, почти сама собой, начала выводить контуры. Очертания лица. Упрямый подбородок. Губы, которые она помнила на ощупь. И глаза... глаза, в которых она видела то же одиночество, что и в своих собственных.
Она рисовала Шарля. И с каждым штрихом ее сердце сжималось от страха и чего-то другого, более сильного – от надежды, которая, казалось, уже должна была умереть, но упрямо теплилась в самой глубине, как первая трава, пробивающаяся сквозь мерзлую землю.