ГЛАВА 17. Фонарик
Он позвонил в дверь в час ночи.
Я открыл — стоит, глаза горят, дышит часто. Не запыхался — просто внутри мотор работает на пределе.
— Пошли, — говорит.
— Куда?
— На холм. За городом. Там звезды видно. Я сегодня могу. Прямо сейчас могу. Если не пойду — взорвусь.
Я смотрю на него. Знаю это состояние. Энергии столько, что тело не успевает. Хочется бежать, кричать, обнимать весь мир. А через час может наступить пустота. Такая, что пальцем не пошевелить.
— Пошли, — говорю.
Мы идём через ночной город. Он впереди, я чуть сзади. Он говорит без остановки. Про школу, про учителей, про маму, про звёзды, про всё сразу. Слова налетают друг на друга, спотыкаются, падают, встают и бегут дальше.
— Ты как лампочка, — говорю я.
— В смысле?
— Горишь ярко. Только непонятно, надолго ли.
Он останавливается. Поворачивается.
— Ты про это? Про то, что я потом вырубаюсь?
— Про это.
— Я не хочу вырубаться. Я хочу всегда так. Гореть.
— Не получится. Лампочки не горят всегда. Им надо отдыхать. Иначе перегорят.
Он задумывается. Идёт дальше, но тише.
— А как понять, когда пора отдыхать? — спрашивает он.
— Научиться чувствовать светофор.
— Какой светофор?
— Внутренний. Зелёный — ты полон сил, можешь горы свернуть. Жёлтый — ты устал, но ещё держишься. Красный — всё, стоп. Если доехал до красного — уже поздно. Надо было останавливаться на жёлтом.
— А как почувствовать жёлтый?
— По телу. По мыслям. Когда начинаешь раздражаться на мелочи. Когда слова путаются. Когда хочется одновременно говорить и молчать. Когда внутри появляется этот звон — как предупреждение.
Он молчит. Переваривает.
Мы выходим за город. Дорога идёт вверх. Холм чёрный, огромный, в звёздах.
— Красиво, — говорит он.
— Да.
Мы поднимаемся. Садимся на траву. Смотрим в небо. Там их миллионы. Одни горят ярко, другие еле тлеют.
— Смотри, — говорю я. — Как люди. Одни всегда яркие. Другие то вспыхивают, то гаснут. А есть те, что светят ровно, без перепадов. И все нужны. Без одних небо было бы пустым. Без других — слишком ровным.
— Я — который то вспыхивает, то гаснет, — говорит он.
— Да. И это нормально.
Мы сидим молча. Минуту. Две. Потом он начинает рассказывать про звёзды. Что знает, что вычитал в книжках. Про созвездия, про свет, который идёт миллионы лет. Я слушаю и вижу, как он горит. Глаза светятся, руки показывают, голос звенит.
— А вон та, — показывает он, — самая яркая. Если на неё смотреть долго, можно загадать желание. И оно сбудется. Если успеешь, пока не моргнёшь.
— Давай, — говорю. — Загадывай.
Он смотрит на звезду. Долго. Глаза не моргают. Потом говорит:
— Готово.
— Что загадал?
— Чтобы всегда быть таким. Чтобы никогда не гаснуть.
Я молчу. Смотрю на него. Он всё ещё смотрит на звезду, и вдруг я вижу — свет в нём начинает тускнеть. Прямо на глазах. Плечи опускаются, взгляд становится мутным, дыхание ровным, но каким-то... отсутствующим.
— Эй, — говорю я.
Он не отвечает.
— Ты где?
— Здесь, — говорит он тихо. — Но меня нет.
— Красный?
— Красный. Прямо сейчас накрыло.
Он садится на траву. Обхватывает колени руками. Смотрит в одну точку.
— Прости, — говорит он. — Я испортил вечер.
— Ты ничего не портил.
— Ты пришёл со мной, а я... я выключился. Как телевизор.
— Знаешь, — говорю я, — когда телевизор выключают, он не перестаёт существовать. Он просто ждёт, когда его снова включат.
Я достаю из кармана маленький фонарик. Дешёвый, китайский, на батарейках. Включаю. Ставлю на траву между нами.
— Смотри, — говорю.
Он смотрит на фонарик. Тот горит ровно, слабо, но не мигая.
— Это твой свет, — говорю я. — Даже когда внутри темно, он есть. Просто стал тише. Он ждёт. Он не погас.
Он смотрит на фонарик. Долго. Потом переводит взгляд на небо. Звёзды всё так же горят.
— Они же не гаснут, — говорит он. — Даже когда я на них не смотрю.
— Вот именно. Свет не зависит от того, смотришь ты на него или нет. Он просто есть.
Мы сидим на холме. Он смотрит на звёзды, я смотрю на него. В нём уже нет той яркости, что была час назад. Но он здесь. Дышит. Смотрит.
— Знаешь, — говорит он вдруг, — а ведь я никогда не думал, что можно просто сидеть и ничего не делать. И не винить себя.
— Можно, — говорю я. — Можно сидеть. Можно молчать. Можно быть пустым. Это не стыдно. Это просто отдых.
— А если я завтра не проснусь ярким?
— Проснёшься. Или послезавтра. Или через неделю. Но проснёшься. Потому что ты — не батарейка. Ты — свет. А свет не кончается. Он просто меняет яркость.
Он молчит. Долго. Потом протягивает руку и берёт фонарик. Смотрит на него.
— Можно я оставлю себе? — спрашивает он.
— Конечно. Это твой.
— Что мне с ним делать?
— Когда будет темно — включай. Смотри на свет и вспоминай: даже когда внутри ничего нет, свет есть. Просто надо подождать.
Он кивает. Встаёт.
— Пойдём домой, — говорит.
Мы идём назад. Молча. Он несёт фонарик в руке. Не включает — просто несёт.
У моего подъезда останавливается.
— Спасибо, — говорит.
— За что?
— За свет.
— Он всегда был у тебя. Я просто показал.
Он улыбается. Устало, но улыбается.
— Завтра придёшь? — спрашивает.
— Приду.
— О чём будем?
— О дне, когда не хочется вставать.
— Страшно.
— Знаю. Поэтому вместе.
Он кивает. Поворачивается и идёт к своему дому. Фонарик в руке чуть покачивается в такт шагам.
Я смотрю ему вслед. Потом поднимаю голову к небу.
Звёзды горят.
Все.
Даже те, которых не видно.
А у тебя есть свой фонарик? То, что напоминает: даже в самой глубокой тьме внутри есть свет. Он просто ждёт. Или ты привык биться головой о стену, требуя от себя яркости, когда внутри — красный?
Найди свой фонарик. Буквальный или метафорический. Маленькую вещь, которая будет напоминать: твой свет не гаснет никогда. Он просто меняет яркость. Положи её на видное место. А когда в следующий раз накроет красный — посмотри на неё и скажи: «Я не погас. Я просто тише. И это нормально».