ГЛАВА 18. Дно
Я пришёл, а его не было.
Комната пустая. Кровать заправлена. Стол чистый. Только на подоконнике лежит тот фонарик, который я подарил. Включённый. Светит в пустоту.
Я позвал. Тишина.
Вышел в коридор. Заглянул в ванную. Пусто. На кухню — пусто. Уже хотел уходить, думал, может, он гулять ушёл, хотя в час ночи... И вдруг услышал.
Дыхание. Тяжёлое, медленное, как будто кто-то учится дышать заново.
Я вернулся в его комнату. Подошёл к кровати. Опустился на колени и заглянул под неё.
Он лежал там. Скрутившись в комок. Смотрел в стену.
— Привет, — сказал я.
— Уходи, — сказал он. Голос глухой, как из-под земли.
— Не уйду.
— Сегодня не надо. Сегодня нельзя.
— Почему?
— Потому что я пустой. Совсем. Меня нет. Если ты сейчас останешься, увидишь пустоту. И тоже уйдёшь.
— Я никуда не уйду.
— Все так говорят. А потом видят это и уходят.
Я лёг на пол. Рядом с кроватью. Так, чтобы видеть его глаза в щёлку между полом и матрасом.
— Видишь? — сказал я. — Я уже здесь. Уже вижу. И никуда не делся.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Я сегодня не встал.
— Знаю.
— Вообще. Утром проснулся — и не смог. Даже глаз открыть не мог. Просто лежал. Час. Два. Пять. Мама заходила, спрашивала, не заболел ли. Я сказал: «Устал». Она ушла. А я лежал и думал: зачем вставать? Зачем вообще что-то делать?
— И зачем?
— Ни за чем. Нет никакого зачем. Просто надо. А я не могу.
— Не надо, — сказал я. — Можно просто лежать.
— Нельзя. Школа. Уроки. Жизнь. Она идёт, а я под кроватью.
— Жизнь подождёт.
— Не подождёт. Она уйдёт без меня.
— Значит, не твоя была жизнь.
Он высунул голову из-под кровати. Посмотрел на меня. Глаза красные, опухшие. Но в них что-то мелькнуло. Удивление? Интерес?
— Что значит «не моя»?
— Если жизнь требует, чтобы ты вставал, когда не можешь, — это не твоя жизнь. Это обязанность. А жизнь — это другое.
— А что такое жизнь?
Я посмотрел на фонарик на подоконнике. Он всё ещё горел.
— Жизнь — это то, что с нами случается как раз тогда, когда у нас совсем другие планы, — сказал я. — Ты планировал сегодня встать, пойти в школу, быть как все. А случилось вот это. Под кроватью. В пустоте. Значит, это и есть твоя жизнь сегодня. Не школа. Не уроки. Это.
— Это не жизнь. Это смерть какая-то.
— Смерть — это когда ничего не чувствуешь. А ты чувствуешь пустоту. Пустота — это тоже чувство. Значит, ты жив.
Он вылез из-под кровати. Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Я сел напротив.
— Это называется дно, — сказал я.
— Красивое название.
— Не красивое. Честное. Когда ты на дне, хуже уже не будет. Только два варианта: остаться здесь навсегда или оттолкнуться и всплыть.
— А если нет сил отталкиваться?
— Тогда просто лежи на дне. Дыши. Жди. Дно — оно тоже часть жизни. Самая тёмная, самая тяжёлая, но часть.
— Сколько ждать?
— Не знаю. Пока не появится сил. Или пока кто-то не нырнёт за тобой.
— Ты нырнул.
— Я нырнул. И теперь мы оба на дне.
Он посмотрел на меня. В глазах — слёзы. Не от боли — от того, что кто-то рядом.
— А если ты не выплывешь? Если я тебя утоплю?
— Не утопишь. Я плавать умею. И потом, я — это ты. Если ты выплывешь, выплыву и я.
Мы сидели на полу. В темноте. В тишине. За окном светало.
— Знаешь, — сказал он вдруг, — я сегодня думал: а зачем всё это? Школа, будущее, люди. Если внутри так пусто, зачем что-то делать?
— И что надумал?
— Ничего. Пустота не думает. Она просто есть.
— Это самое страшное, — сказал я. — Когда пустота не думает, не чувствует, не хочет. Тогда кажется, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Он вздрогнул.
— Ты про что?
— Про то, что когда ты на дне, кажется, что этот дно навсегда. Что не будет больше света, не будет сил, не будет желания жить. И тогда начинаешь думать о конце. Чтобы закончить этот бесконечный ужас.
— Ты тоже думал?
— Думал. Много раз. В твоём возрасте. И позже. И недавно. Даже когда провалился под лёд в лесу — подумал: «А может, и не надо вылезать?»
— И что остановило?
— Мысль, что ужас без конца — это иллюзия. Что конец всё равно будет. Но не сегодня. А сегодня можно просто полежать на дне. И подышать.
Он кивнул. Посмотрел на свои руки.
— Я ничего не хочу, — сказал он. — Совсем. Ни есть, ни пить, ни двигаться, ни жить.
— И не надо. Ничего не хотеть — это тоже состояние. Оно пройдёт.
— А если не пройдёт?
— Пройдёт. Потому что всё проходит. Даже дно.
Мы сидели молча. Минута. Пять. Десять.
Потом он сказал:
— А что, если я никогда не выберусь? Если я навсегда останусь вот таким? Пустым, тяжёлым, мёртвым?
Я достал из кармана маленькую записку. Протянул ему.
Он развернул. Там было написано: «Расцветай, пока в тебе хоть что-то осталось».
— Что это? — спросил он.
— Напоминание. Когда кажется, что ничего не осталось, вспомни: ты это читаешь. Значит, глаза работают. Ты дышишь. Значит, лёгкие работают. Ты чувствуешь пустоту. Значит, душа работает. Что-то осталось всегда.
— А если только пустота?
— Пустота — это тоже что-то. Это место, куда потом придёт свет.
Он сжал записку в кулаке. Посмотрел на меня.
— Ты правда веришь, что свет придёт?
— Я не верю. Я знаю. Потому что уже был здесь. И вышел.
— Как?
— Не знаю. Просто однажды утром проснулся и захотел чаю. Не жить — чаю. Просто чаю. Встал, пошёл на кухню, налил. И пока пил, понял: я жив. А раз жив — значит, есть зачем.
— За чаем?
— За всем. За мелочами. За звонками. За людьми, которые ныряют за тобой на дно. За фонариками на подоконнике. За звёздами, которые горят, даже когда их не видно.
Он посмотрел на фонарик. Тот всё ещё горел. Маленький, слабый, но горел.
— Можно я ещё полежу? — спросил он.
— Лежи. Сколько надо.
— А ты?
— А я посижу рядом. Подышу.
Я сел спиной к стене. Он лёг на пол, положив голову мне на колено. Как маленький. Как тот мальчик, которым он был когда-то.
— Знаешь, — сказал он, закрывая глаза, — когда ты рядом, дно не такое страшное.
— Дно для того и нужно, — сказал я. — Чтобы знать, что есть куда падать. И есть откуда отталкиваться.
Он уснул. Прямо на полу. С запиской в кулаке.
Я сидел и смотрел, как светлеет небо за окном. Фонарик на подоконнике горел ровно, не мигая.
— Ничего не жди — и не расстроишься, — сказал я тихо. — Но жди всё равно. Потому что ждать — это и значит жить.
За окном вставало солнце.
Ты знаешь своё дно? Ту глубину, ниже которой уже не падают? Кто нырял за тобой туда? Или ты нырял за кем-то? А может, ты сейчас там — и читаешь это, чтобы вспомнить, что дно — это не конец. Это просто самая низкая точка, от которой можно оттолкнуться.
Если ты на дне — не вставай. Не надо. Просто полежи. Подыши. Если есть кто-то, кто может лечь рядом — позови. Если нет — знай: я здесь. В этих строчках. Я с тобой. И дно когда-нибудь кончится. Потому что всё кончается. Даже ужас без конца.