ГЛАВА 16. Слова
Я пришёл на следующую ночь. В комнате было темно. Только луна светила в окно, разрезая пол на белые и чёрные полосы.
Он сидел на полу, спиной к стене. Не в углу — посередине. Как будто специально выбрал самое открытое место. Руки лежали на коленях. Целые. Тихие.
— Ты чего не спишь? — спросил я.
— Не могу.
— Что случилось?
Он поднял голову. В глазах — тоска. Такая густая, что её можно резать ножом.
— Я опять, — сказал он.
— Что опять?
— Сорвался. На маму.
Я сел напротив. В метре. Чтобы не давить. Чтобы был воздух между нами.
— Рассказывай.
— Она зашла спросить про ужин. Просто спросила: «Ты будешь есть?» А я... я взорвался. Не знаю почему. Может, потому что она спросила слишком ласково. Слишком по-человечески. А я не выношу, когда со мной по-человечески. Я привык, что бьют словами в школе. А когда дома тепло — я злюсь ещё больше. Потому что не знаю, что с этим теплом делать.
— Что ты сказал?
— Всё. Что она дура. Что она меня не понимает. Что из-за неё я такой. Что лучше бы меня не было. Что я её ненавижу.
— Она что?
— Молчала. Стояла и молчала. Смотрела на меня, как на чужого. А я не мог остановиться. Я хотел сделать ей больно. Очень. Чтобы она почувствовала хоть каплю того, что я чувствую каждый день. Чтобы поняла, как это — когда тебя не видят, не слышат, не любят.
— И ты сделал.
— Да. Я говорил и говорил. Самые страшные слова, какие мог придумать. Те, после которых невозможно простить. Я хотел, чтобы она ушла. Чтобы оставила меня в покое. Чтобы я мог просто лежать и ненавидеть себя без свидетелей.
— Она ушла?
— Нет. Она заплакала. Тихо так, в ладошку. Чтобы я не слышал. Но я слышал. Я всегда всё слышу. А потом сказала: «Прости, сынок. Я правда старалась. Я люблю тебя. Даже когда ты такой».
Он замолчал. Смотрел в пол.
— И что ты?
— А я... я заткнулся. Потому что нечего было сказать. Потому что она извинилась. Она, которая всю жизнь пахала на меня. Которая ночами не спала, когда я болел. Которая последний кусок отдавала. Она извинилась передо мной. А я даже не мог ответить. Я просто сидел и смотрел, как она уходит в свою комнату.
— Ты хотел пойти за ней?
— Хотел. И не мог. Ноги не шли. Горло сжалось. Я сидел и ненавидел себя так сильно, как никогда никого не ненавидел.
— Это и есть твоя злость, — сказал я. — Ты злишься на себя. А бьёшь тех, кто рядом.
— Я знаю.
— И что будешь делать?
— А что я могу сделать? Завтра опять сорвусь. И послезавтра. И через неделю. Пока не перестанет болеть внутри. А внутри болит всегда.
— Значит, будешь извиняться каждый раз. Идти и говорить: «Прости, я сорвался. Это не ты. Это я. Я тебя люблю». Сто раз. Тысячу. Пока она не поверит. Или пока ты сам не поверишь.
— А если она устанет? Если однажды скажет: «Всё, хватит. Я не могу больше это терпеть»?
— Скажет. Может быть. И будет права.
— И что тогда?
— Тогда ты останешься один. Со всей своей злостью. И придётся учиться жить с ней самому. Без стен, которые терпят.
— Я не хочу оставаться один.
— Тогда учись останавливаться до того, как сказал непоправимое.
— А если не получается?
— Тренируйся. На мне. Я — это ты. Меня можно бить словами сколько угодно. Я не уйду.
Он посмотрел на меня. В глазах — сомнение.
— Правда?
— Правда. Давай. Пробуй. Скажи мне всё, что хотел сказать ей. Самые страшные слова.
Он молчал. Долго. Потом открыл рот — и ничего не вышло.
— Не могу, — сказал он. — На тебя не злюсь. Ты — это я. А себя жалко.
— Это уже прогресс, — сказал я. — Ты не хочешь делать больно себе. Значит, не такой уж ты злой.
— А какой?
— Раненый. Звери, когда ранены, кусают всех подряд. Даже тех, кто хочет помочь. Потому что боль застилает глаза.
— И что мне делать с этой болью?
— Делить. На части. Сегодня одну. Завтра другую. Не вываливать всё на маму одним ведром помоев. А вынимать по кусочку. Говорить: «Мам, мне сегодня было плохо в школе. Не потому что ты плохая. Просто так. Посиди со мной».
— Она не поймёт.
— Попробуй. Хуже не будет.
— А если не получится?
— Получится. Ты же умеешь говорить. Ты умеешь делать больно. Значит, умеешь и лечить. Просто не пробовал.
Он кивнул. Посмотрел в сторону двери.
— Пойти к ней сейчас? — спросил он.
— Если хочешь.
— А что сказать?
— То, что чувствуешь на самом деле. Без обвинений. Только про себя.
— Я боюсь.
— Знаю. Иди.
Он встал. Подошёл к двери. Замер.
— А если она спит?
— Разбуди.
— А если не захочет слушать?
— Захочет. Она мать.
Он открыл дверь. Вышел в коридор. Я слышал его шаги. Потом тихий стук. Потом голос — её, уставший, спросонья: «Сынок? Что случилось?»
Я не слышал, что он ответил. Но через полчаса он вернулся.
Сел на пол. Улыбнулся. Чуть-чуть, краем губ.
— Поговорили, — сказал он.
— О чём?
— Сказал, что люблю её. Что злюсь не на неё. Что сам не знаю на кого. Что в школе ад. Что я устал. Что она ни при чём.
— Она что?
— Обняла. Сказала, что всё пройдёт. Что она подождёт. Что я справлюсь.
— Ты поверил?
— Немного.
— Это уже много.
— Она сказала, что тоже злилась в детстве. На свою маму. Что это нормально. Что главное — не молчать.
— Она умная женщина.
— Да, — сказал он. — А я дурак.
— Нет. Ты учишься. Все дураки, пока не научатся.
Он усмехнулся. Встал. Подошёл к окну.
— Знаешь, — сказал он, — а ведь она права. Легче стало. Чуть-чуть. Как будто камень сдвинулся.
— Это только начало. Будут дни, когда камень будет тяжелее. Но теперь ты знаешь, что его можно двигать. Не одному.
— С тобой?
— Со мной. С ней. С собой.
Он кивнул. Посмотрел на луну.
— Завтра придёшь? — спросил он.
— Приду.
— О чём будем?
— О батарейке. О том, почему ты то говоришь без остановки, то молчишь неделями.
— Это страшно.
— Знаю. Поэтому и будем.
Я встал. Подошёл к двери.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что есть.
— Я — это ты. Себя благодари.
Я вышел.
За спиной было тихо. Но тишина эта была другой. Не враждебной. Не пустой. Просто тишина. В которой можно было дышать.
Кого ты ранишь словами, когда внутри больно? Кто та стена, которая выдерживает твои удары, не уходит, не предаёт? А главное — что ты чувствуешь потом, когда боль утихает и остаётся только стыд?
Вспомни последний раз, когда ты сорвался на близком. Мысленно вернись в тот момент. Что ты на самом деле хотел сказать? Не обвинения — а правду о своей боли? Например, не «ты меня бесишь», а «мне страшно, что я тебя потеряю». Не «ты всё делаешь не так», а «я устал и не справляюсь». А теперь — если есть возможность — подойди к этому человеку и скажи правду. Если нет — напиши письмо. Себе. Чтобы в следующий раз, когда камень станет слишком тяжёлым, ты вспомнил: словами можно не только убивать. Ими можно спасать.