С кем ты, когда один?

Я проснулся от того, что поезд встал.

Не тормозил, не замедлялся — просто остановился так резко, что я чуть не слетел с полки. За окном было темно. Ни огней, ни перрона, ни даже столба с фонарём. Только снег и тишина.

— Приехали, — сказал голос.

— Куда?

— Туда, куда билет брал.

Я свесился с полки. Внизу старуха сидела на своей лавке и смотрела на меня всё теми же прозрачными глазами.

— Дальше не идёт, — сказала она. — Зимой тут только до этой станции. Рельсы дальше разобрали.

— Почему?

— А кому туда ехать? Там же никого нет.

Она сказала это так просто, как будто речь шла о погоде. Никого нет. Три слова, от которых у меня внутри всё сжалось.

— А посёлок? — спросил я. — Там же должен быть посёлок.

— Был, — кивнула старуха. — Лет десять назад почти разъехались. Кто помер, кто к детям подался. Сейчас пара домов осталась, старики доживают. Ты к кому?

— Ни к кому. Просто.

— Просто, — повторила она, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ну, просто так просто. Выходи.

Я натянул куртку, закинул рюкзак на плечо и вышел в тамбур. Проводница уже стояла с фонариком, открывала дверь.

— Дальше не идём, — сказала она, не глядя на меня. — Выходите.

— А когда обратный поезд?

— Через три дня. Если не отменят.

Я спрыгнул на насыпь. Снег хрустнул под ногами. Поезд сразу же тронулся, набирая ход, и через минуту его огни исчезли за поворотом. Остались только я, тьма и этот чёртов снег.

— Ну и где твой посёлок? — спросил голос.

— Не знаю.

— А где станция?

Я оглянулся. Станции не было. Совсем. Ни здания, ни будки, ни даже таблички. Только ржавый столб с обрывком провода и указатель, который ветер почти сломал. Я подошёл ближе, отгрёб снег рукой. На доске было написано: Ледяное. И стрелка, показывающая в лес.

— Пешком? — уточнил голос.

— Пешком.

— Сколько километров?

— Десять. Может, двенадцать.

— Темно. Холодно. Дороги не видно. Волки, наверное, есть.

— Ты меня пугаешь или проверяешь?

— Проверяю. Ты правда хочешь туда?

Я посмотрел на лес. Он стоял чёрной стеной, молчаливой и бесконечной. Где-то там, в глубине, теплился свет — одна-единственная точка, похожая на звезду, упавшую на землю.

— Хочу, — сказал я.

— Тогда иди. Я с тобой.

Я пошёл.

Первый километр был самым лёгким.

Дорога — две колеи, присыпанные снегом, — уходила прямо в лес. Я шёл и слушал, как хрустит под ногами. Тишина здесь была другая. Не городская, не вакуумная. Она дышала. В ней слышно было, как падает снег с веток, как где-то далеко ухает сова, как внутри меня колотится сердце.

— Красиво, — сказал голос.

— Страшно.

— Страшно и красиво. Это нормально.

На втором километре дорога кончилась.

Я стоял перед развилкой: две тропы, обе почти заметённые, уходили в разные стороны. Ни указателей, ни следов. Только снег и тишина.

— Куда теперь? — спросил я.

— Выбирай.

— А если не туда?

— Значит, не туда. Потом разберёмся.

Я закрыл глаза. Вспомнил ту точку света, которую видел с насыпи. Кажется, она была левее. Я повернул налево и пошёл.

К четвёртому километру я перестал чувствовать пальцы на ногах.

Ботинки были хорошие, но на такой холод не рассчитаны. Я остановился, потоптался, попрыгал. Не помогло. Где-то в глубине леса завыло. Не волки — ветер. Или волки. Я не знал и проверять не хотел.

— Ты как? — спросил голос.

— Замерзаю.

— Обратно пойдёшь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что там поезд через три дня. А я за три дня тут сдохну, если не дойду.

— Логично. Тогда иди быстрее.

Я пошёл быстрее. Почти побежал. Рюкзак бил по спине, дыхание сбилось, но я бежал. Потому что если остановлюсь — сяду в снег и больше не встану.

— Ты помнишь, зачем ты это делаешь? — спросил голос.

— Нет.

— Правильно. Когда бежишь, не надо помнить. Надо просто бежать.

На шестом километре я упал.

Нога попала в яму, скрытую снегом, и я рухнул лицом в сугроб. Лежал и смотрел на снежинки, которые падали на ресницы. Было почти тепло. Почему-то стало тепло. И захотелось закрыть глаза.

— Вставай, — сказал голос.

— Потом.

— Вставай сейчас.

— Я устал.

— Ты умрёшь, если не встанешь.

— Может, это не так плохо.

— Может, и не плохо. Но не сегодня. Вставай.

Я перевернулся на спину. Посмотрел на небо. Оно было чёрным, без звёзд, тяжёлым. И вдруг в этой черноте я увидел свет. Не фонарь. Не окно. Просто точку, которая пульсировала и звала.

— Это там? — спросил я.

— Там.

— Далеко?

— Не знаю. Но ближе, чем вчера.

Я встал. Отряхнулся. Пошёл дальше.

Посёлок я увидел на восьмом километре.

Три дома. Два тёмных, в одном — свет. Кривой забор, сугробы по пояс, дым из трубы, который ветер срывал и уносил в лес. Я стоял на опушке и смотрел на это чудо, как на мираж.

— Дошёл, — сказал голос.

— Дошёл.

— Ну и дурак.

— Почему?

— Потому что нормальные люди в такое место не едут.

— Я и не нормальный.

— Это я знаю. Пошли уже, замерзать будешь внутри.

Я подошёл к дому со светом. Постучал. Дверь открыл старик — старый, как мир, с лицом, похожим на кору дерева. Посмотрел на меня без удивления, как будто каждый день к нему из леса выходят замёрзшие горожане.

— Жильё надо? — спросил он.

— Да.

— Крайний дом. Там баба моя померла год назад. Топись сам. Вода в колодце. Магазин раз в неделю приезжает. Если выживешь — значит, судьба.

Он протянул ключ. Я взял. Пальцы не слушались, ключ чуть не выпал в снег.

— Ты бы зашёл погрелся, — сказал старик. — Чай там, или чего покрепче.

— Нет, — ответил я. — Я в дом. Потом.

Он пожал плечами и закрыл дверь.

Я пошёл к крайнему дому. Он стоял в темноте, чёрный, молчаливый, с пустыми окнами. Ключ вошёл в замок с трудом, но провернулся. Дверь открылась. Внутри пахло сыростью, забвением и чужой смертью.

— Заходи, — сказал голос. — Теперь это твой дом.

Я зашёл.

Закрыл дверь за собой.

На стене висела фотография. Женщина, старая, с добрыми глазами, смотрела прямо на меня. На секунду мне показалось, что она улыбнулась.

— Привет, — сказал я ей. — Я тут поживу немного. Если можно.

Она молчала.

Я пошёл искать дрова.

Знаешь, что самое страшное в таком месте? Ты не можешь притворяться. Здесь нет зрителей. Нет работы, нет друзей, нет телефона. Только ты и твои мысли. И тишина, которая сначала кажется врагом, а потом становится единственным, что у тебя остаётся.

Но это потом. А сначала — холод. И дрова. И желание сдохнуть, потому что внутри пустота, а снаружи — минус тридцать.

Я растапливал печь и думал: зачем я здесь?

Ответ пришёл только утром.