Глава 14
Это было мягко говоря мрачно. Ава провела большую часть месяца в своей квартире, курила, почти ничего не ела, не спала и вообще ничего не чувствовала.
Ава никогда не считала себя подавленной. Она никогда даже не думала о себе, как о психически больном человеке, но когда часы превратились в дни, она была поражена тем фактом, что ей нужна помощь психолога. И это было то, в чём она нуждалась уже давно.
Ава никогда не предполагала, что может питать такую сильную ненависть к игре. У неё было столько злобы к миру, который укрепился в её отце. Столько обиды на себя за то, что оттолкнула от себя всех, кого когда-либо любила, и кто любил её. Ава пренебрегла каждым телефонным звонком, который был, боясь, что это будет не Бенни.
Она скучала по нему. Больше, чем скучала по отцу, и эта мысль сначала испугала её больше чем в первый раз, когда она играла в шахматы.
Ава не чувствовала, что память о её отце преследует её, но она не могла отрицать, что постоянно чувствует его присутствие рядом с собой. Его аура, его дух, его остроумие, она чувствовала это, когда спала целыми днями в постели.
Иногда она заставляла себя спуститься в низ, к почтовому ящику, чтобы проверить почту и потом вернуться обратно в квартиру, хоть она и ничего не получала. Так было до самого турнира в Чикаго.
В почтовом ящике лежало одно письмо, запечатанное в бежевый конверт, с восковой печатью. Ава пристально смотрела на него, сидя на полу у пожарной лестнице, с зажжённой сигаретой в руке. Она уже собиралась открыть его, когда зазвонил телефон.
Ава пристально смотрела на него, когда её охватило ненасытное желание поднять трубку. Звонить ей перестали после первой недели. Она думала, что скорей всего это из-за того, что её друзья узнали о том, что произошло.
Ава была уверена, что теперь они будут ненавидеть её, воспринимать по-другому. Она не протягивала руку помощи и не принимала её в ответ. Так было проще, таков был её менталитет. Этот грёбаный менталитет был частью Авы и он буквально кричал, чтобы она не брала трубку, но она игнорировала его так хорошо, как только могла. Пока наконец её пальцы не сжались на трубке и не поднесли её к уху.
— Ава, — выдохнула Бет. — Я уже думала ты умерла. Мы все так думали, — ошеломляющие тепло распространилось по всему телу Авы. Прошло так много времени с тех пор, как она чувствовала его. И всё, что оно сделало — это напомнило ей насколько сильно она всё испортила.
Ава вздохнула, выдыхая при этом сигаретный дым.
— Как видишь не умерла, — сказала Ава.
— Что ты делаешь, Ава? — спросила Бет, её голос внезапно стал резче.
— Ха, это хороший вопрос, — ответила она.
— С тобой всё в порядке?
А в порядке ли она?
Этих слов было достаточно, чтобы Ава окончательно сломалась. Она опустила голову от стыда и неудержимо затряслась. Ава ненавидела чувствовать себя такой уязвимой, такой незащищённой, но она знала, что когда-нибудь ей нужно будет опустить это. Ей нужно будет подняться.
— Я чёртова дура, Бет, — выдохнула она.
— Это из-за Бенни? — тихо спросила Бет. Одного упоминания его имени было достаточно, чтобы заставить её всхлипнуть. Это укрепило тот факт, что они всё знали. Может быть не все детали, но они зали, что что-то произошло.
— От части... Но я думаю, что это касается и меня. Я была такой мерзкой с ним. Я вспоминаю, то что сказала ему, и не знаю, как это оправдать.
— У меня был похожий опыт с ним, — начала Бет и Ава вслушивалась в каждое её слово. — После того, как я проиграла в Париже он попросил меня приехать к нему, чтобы помочь. Я отвергла его. И всё потому, что чертовски хотела выпить. Он сказал, чтобы я ему больше не звонила, — рассказала она, с отвращением к самой себе. — Чрез несколько месяцев именно он позвонил мне, в Россию утром, перед игрой с Борговым.
Ава пыталась понять, то что она говорит. Есть ли в её рассказе смысл.
— Ава, когда Бенни видит нереализованный потенциал, он взрывается. Я не думаю, что тут дело в чём-то более глубоком. Я думаю это потом, что он может видеть на, что ты способна, когда ты не видишь.
Ава слушала то, что она говорит и наконец-то начала немного понимать. Точно также Бенни никогда не возражал против того, чтобы проиграть ей. Напротив, он хотел чтобы она сама поняла свои способности, он хотел, чтобы она знала, что она хороша.
Но Ава не могла смотреть мимо своего отца, она не могла игнорировать тот факт, что она не любит себя. Как бы Ава смогла полностью принять чью-то любовь, если она не могла полюбить себя?
Именно тогда её осенило. Дело было не только в чувствах, доверии. любви. Дело было в том, что Бенни мог видеть то, в чём она никогда не хотела себе признаваться. Что она была лучшей шахматисткой, чем был её отец.
— Где ты находишься? — резко спросила она Бет.
— В Чикаго. Только что приехала. Я видела твоё имя в брошюре. Самолёт Бенни только что вылетел из аэропорта.
Аву вдруг осенила идея. Что может быть она сыграет. Может быть, это всё решит. С самой собой и с тем, что она чувствует внутри. С Бенни, с тем, как она поступила с ним.
Однако эта мысль сразу же показалась ей глупой, ведь она вспомнила кое-что другое. Её отец, его имя, его наследие. Она всегда ненавидела эту игру потому, что знала, что если она начнёт играть, то все бы думали о нём.
И они вероятно, всё ещё будут думать о нём, если она будет сейчас играть. В то время как какая-то часть Авы хотела почтить его память, другая говорила ей, что это неправильно. Шахматы были его игрой, его жизнью, его миром. Она не могла растоптать это. Ава бы этого не сделала.
— Ты собираешься играть? — оптимистично спросила Бет. — Я могу заказать тебе билет на самолёт. Я могу достать тебе место на следующий рейс...
— Бет, — прервала её Ава с печальной окончательностью. — Удачи тебе завтра на игре.
Ава повесила трубку прежде чем Бет успела что-то сказать, слишком боясь, что снова разобьёт кому-то сердце. Она закурила ещё одну сигарету и почувствовала, как её сердце сжимается. Несмотря на понимание, она всё равно не будет играть.
Ава не может так поступить со своим отцом после всего, чего он достиг. Она не может внезапно стать столь же талантливой, если не лучшей шахматисткой. Это было бы похоже на то, как если бы она обесценила его победы, его игры, его память в обществе.
Это будет не так просто, как войти в шахматный клуб "Колумбия" и сесть играть. Это будет не так просто, как прошлые игры с Бенни. Как бы Аве не хотелось доказать ему, кто она такая, она не знала как это сделать.
И у Авы было такое чувство, что Бенни больше никогда не захочет её видеть.
"Надеюсь ты будешь счастлива, Ава."
Как она могла быть счастлива, если в её жизни не было Бенни.
Ава вдохнула дым, когда её глаза наткнулись на письмо, которое было у неё на коленях. Она шмыгнула носом, вытирая слёзы, когда перестала чувствовать комок в горле. Она сорвала печать, доставая два листка бумаги, один из которых был сложен. Ава посмотрела на первое письмо и сигарета выпала из её рта, когда она пробежала глазами по словам.
Письмо было от адвоката её отца. Он написал, что в конверте находится письмо написанное её отцом, адресованное ей. У него были конкретные инструкции, отправить письмо, через шесть месяцев, после его смерти, предполагая, что через некоторое время, оно не будет таким болезненным.
Ава почти рассердилась при мысли о том, что её отец специально рассказал своему адвокату правила отправки письма. Сколько бы времени ни прошло, даже после её окончательного принятия в доме Мод, мысли о нём всегда будут болезненными.
Ава затаила дыхание, когда её руки задрожали держа в руках письмо. Она думала о том, чтобы не читать его, но не могла не прочитать его последние слова ей. Ава пыталась представить в своей голове то, что он пишет, она ещё раз хотела услышать его голос, увидеть его подчерк и вспомнить.
Она хотела его запомнить.
Ава медленно развернула его письмо, заставляя себя дышать, когда смотрела на листок бумаги. Он был датирован 1962 годом, примерно в то время, когда она переехала из семейного дома.
Ава наконец перевела взгляд на верхнюю часть листка, готовая прочитать, то что он написал.
" Моя девочка.
Должен признать, я боюсь сказать тебе это в лицо. Не потому, что это оскорбительно, я просто боюсь, что напугаю тебя. Прости меня за то, что я пишу это так. Я надеюсь, что к тому времени, когда ты получишь это письмо, мы уже поговорим об этом вместе, но если нет, то я предлагаю тебе вот, что моя дорогая.
Однажды когда ты была ещё маленькой, ты подсказала мне шахматный ход. До сих пор я не предавал значения этому. Это был единственный раз когда ты заговорила со мной о шахматах.
Я заметил, что ты прочитала все мои книги, журналы, газеты и мне всегда было интересно, знала ли ты игру в шахматы так, как знал её я, или даже лучше? Честно говоря я уверен, что ты точно знаешь все правила этой игры, но я думаю, что ты не любишь этот мир. Мне жаль, что я окружил тебя им, с такого юного возраста. Я беспокоюсь, что это могло лишить тебя детства и я никогда себе этого не прощу.
У меня всегда было чувство, что ты играешь в эту игру невидимо, мысленно, в тени, что ни я, ни твоя мать не могли это увидеть, но когда-нибудь я хочу это увидеть. Я хочу сесть напротив своей дочери и посмотреть, как она сможет поставить своему старику шах и мат.
На этом всё.
Прощай моя девочка."
Ава уронила письмо на пол.
Она не плакала, не рыдала, не билась в истерики, но чувствовала, как каждая её косточка не шевелится.
Он знал, он чувствовала это. Её знания и интерес к игре. Он видел, как она читает, учится, прогрессирует, отвергает игру. Он всё это видел.
Ава не понимала, плакать ей или кричать, поэтому вместо этого рассмеялась. Это не было истерически, это было скорее радостно. Это были годы не понимания, когда она загоняла себя, так далеко в угол, что думала, что никогда не выйдет от туда. Это была боль, обида, которая проходила.
Тогда она встала, сжимая письмо так крепко, что оно смялось в её ладони. Она могла видеть больше, чем просто квартиру вокруг себя, она могла слышать шелест листьев снаружи. Она могла чувствовать шорох шахматной фигуры, когда она скользнула по доске, к своему следующему месту назначения.
Ава никогда не была свободна раньше, она просто была отвлечена.
Но это.
Его слова, его признание, его явное восхищение своей дочерью и время, которое Ава потратила, пытаясь скрыть эту свою сторону, от единственного человека, который мог бы попытаться понять её...
Ава воспринимала это, как разрешение играть в его игру. Не для того, чтобы закончить, то что он начал, нет. Для того чтобы развеваться. Расти на своих собственных условиях, со своим собственным стилем игры. Следовать за такими, как он, Морфи, Алёхин, Уоттс и Хармон.
Играть в игру, в которой, как Ава знала, она хороша.
Ава точно знала, что ей нужно делать, точно так же, как знала историю, которая разворачивалась в её разуме, всякий раз, когда она садилась за шахматную доску.
Ава зажмурилась, она представила себя одну за шахматным столом. В поле зрения появился молодой человек, с мудрыми глазами и прекрасным умом. Её отец, сидел напротив неё, держа руку над часами и улыбался ей.
Его улыбка будто говорила ей, что он ждал этого момента, с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет.
Ава смотрела на него с дрожащей улыбкой. Она хотела показать ему, на что она способна, она хотела показать ему, что всё чему она научилась, было благодаря ему.
— Готова? — спросил он.
Ава сжала пальцами корону своего короля, вдохнув в него жизнь, и посмотрела прямо ему в глаза.
— Давай поиграем.