Послесновие

Этот весенний день был не так жарок, как обычно бывает на юге, но весьма сух.

Старый парк — забытое администрацией города место, однако, не его любителями. Находятся люди, готовые раз в месяц выйти и убрать мусор или очистить старые каменные тропинки от травы. Находятся и те, кто вечерами жжет здесь костры и рисует на деревьях и беседках.

Его территория огромна, поэтому я засомневался в нашей с Дианой встрече, ведь даже если она придет, я могу ее не найти или пока она тоже будет меня искать, мы разминемся где-нибудь, не заметив друг друга, и она решит, что я не пришел и уйдет. Но я ее нашел, совершенно случайно. Даже не знаю как мне это удалось, ведь я никогда не видел ее в платье и с темными волосами, скорее всего уловил знакомые движения в ее походке или так разволновался, что не найду ее, что вглядывался в каждую девушку ее возраста, пытаясь найти знакомые черты.

— Почему мы не подумали о том, где встретиться? Это было так глупо — вместо приветствия смеялась она.

Я согласился.

Мы пошли вдоль старых, раскинувших ветви на дорогу, ив и у обоих (я был в этом уверен), крутился в голове вопрос «что мы будем делать?». Диана бросила шутку о том, что теперь ей не нужно красить волосы ведь парик сменить гораздо удобнее. И все.

Откуда-то из глубин сознания начали подниматься записи из моего неудавшегося дневника: «...Ты правда собираешься выйти наружу? Зачем же? Все равно пожалеешь. Всегда жалеешь, отчего ж сейчас все будет по-другому?..»; «...Я всегда жалею, когда делаю что-то не в угоду своему одиночеству...»; «...Мое одиночество возвысилось надо мной как жестокий монарх и правит беспощадно. Бороться с ним — пытаться уйти из-под его покровительства...». Но вместе с ними я всегда помню и об этих словах: «...я как никто другой кричу о своей вере в свет, отдавая себя под покровительство темноты. Говорят, что снаружи темнота все та же, все те же там демоны, но я верю — если есть во мне хотя бы что-то от Бога, оно есть и в других. Взгляд паршивца всегда ищет родное, взгляд божественный не исключение.»

Тронув Диану за локоть, я показал на скопление лиц разных возрастов, от четырнадцати, до двадцати лет. Они были одеты по-разному: кто вызывающе, открыто, кто слишком обвешался черными и серыми тряпками и раскрасил волосы. От них исходили крики, смех, ругань, звуки битого стекла.

Я улыбнулся и сказал:

— Мы как бы ненамеренно и непринужденно подберемся ближе и послушаем о чем они говорят.

Диана недоумевала, хотела спросить зачем же, но поплелась за мной, отыгрывая роль и стараясь не смотреть в их сторону. Мы остановились у старого тополя, отвернулись, имитируя занятость какими-то определенными вещами в парке. Отсюда все было очень хорошо слышно.

— Смотри, я вчера купила, — был девичий голос.

— Нах!й сейчас открываешь, разольешь, — грубо и как-то отвлеченно отвечал парень, параллельно бросая кому-то пару слов.

— Не разолью, ты понюхай.

— Пахнет как твоя задница.

Раздался отвратительный шлепок и общий смех, в том числе той же девушки с духами.

Другие голоса были помоложе и несли всяческую чепуху не столь отвратительную, но такую же бесполезную. Потом послышался голос парня постарше, он саркастично и язвительно поливал другого грязью за его вкусы предпочтительно тюнинга машин, будто бы такая глупость имела какую-то важность или могла затронуть другого, но затронула, тот грубо послал его в ответ и оскорбил кого-то из его родных. Кто-то на фоне всего этого распускал слухи о начальнике какого-то магазина в торговом центре, очевидно в отместку за что-то.

— Пошли, — сказал я Диане, тронув за локоть.

Она что-то раздумывала об этих людях, это было видно на ее лице, но все же спросила, как только мы отошли подальше.

— Зачем это нужно было?

— Важно ли тебе, как пахнут чьи-то духи или стала бы ты критиковать кого-то за его выбор? Нуждаешься ли ты в обсуждении посторонних личностей, иногда выставляя их в плохом свете для юмора и поддержания разговора? Нужно ли все это нам?

— Нет.

— Тогда давай уйдем туда, где всего этого нет и не будем притворяться, будто нам так необходимы слова.

Ответом была улыбка.

Сегодня я узнал Диану намного лучше без каких-либо слов. Мне не нужно было знать кем работают ее родители, есть ли у нее отец, на кого она собиралась поступать, в какой школе она училась или в каком районе живет, какие у нее отношения с мамой или как относились к ней одноклассники. Я только смотрел на нее, за неловкими движениями рук и пальцев, когда она вплетала очередной цветок в свой венок, за тем, как поправляет она очки на носу, чему радуется или что интересует ее из того, что окружает в данный момент.

Прямо как дети, как маленькие люди, мы всего лишь прогуливались за городом, там где нет людей, пытались вспомнить технику плетения венков, забытую с детства и старались не вспоминать ни о чем, что принадлежит тому большому людскому миру, который одним упоминанием способен разрушить наш маленький, не нуждающийся ни в разрушении, ни в ненависти, ни в долге, ни в чести, ни в мести, мирок.

— Знаешь, будь на то время, я бы сбежала и прожила в лесу всю свою жизнь, — сказала она впервые за последние пару часов. — Только место в лесу нужно выбрать подходящее, чтобы ближе к северу, но где не так холодно, где течет серебристый ручей и невозможно много всяких замшелых коряг. А спала бы в машине... Только вот не умею водить.

— Я еще не думал, что сделал бы в таком случае, но мне кажется, что нечто похожее. Ты не думала ранее о том для чего мы живем? Когда времени остается мало, забываешь о каких-то планах по типу «дети, дом, работа, машина, счастливое будущее» и начинаешь жить здесь и сейчас, становишься до жути мелочным, совсем непонятным для других, но чувствуешь, что вот этот момент действительно важен, ради него стоит жить, а тот очень схож с ним, все схоже друг с другом, и все не менее важно. Как, например, эта твоя мечта.

— Я не думала ранее ни о чем таком, всегда стремилась к тому, что ощущала важным, но не всегда получалось. А последние два года вовсе и забыла о чем-то кроме болезни. Какой смысл думать о том, для чего живешь, если все равно придется умирать.

— Всем придется умирать, — шутливо заметил я, — просто им дано больше времени. Но его настолько много, что возникает страх перед ним: как то нужно прожить его, как-то скоротать, что то сделать, что-то успеть, возникают планы, планируется вся жизнь и если ты в тяжелом положении, то сложно что-то сказать точно. Все входят в один ритм, и те кто выбивается из него, стараются вернуться и говорят "у меня очень мало времени". У него еще лет сорок точно впереди, а он говорит "у меня мало времени". на самом деле он хочет идти в ногу с другими, иначе прослывет безумцем, слабаком и трусом. Безумцы в этом мире те, кто живет эту жизнь так, будто все еще успеется, наслаждается каждой ее минутой, а не бежит отдавать долг обществу в котором родился. мы с тобой были бы безумцами, если бы у нас не было весомого оправдания — мы не доживем до того момента, когда нужно будет отдавать этот долг. Это делает нас бесполезными для общества и оно выкидывает нас как мусор. И пускай! Мусор они обычно бросают в природу, мне с ней хорошо.

К этой мысли я пришел гораздо раньше встречи с Дианой, но она натолкнула меня на эту формулировку. Раньше я часто думал о степени важности и людских ценностях и трудно не заметить то, что уходит на задний план, заменяется повседневным влечением к какой-то единой фантомной общественной цели, на пути к которой окружающий нас мир может страдать. Человек — тот же ресурс, владение которым очень ценится, и все с самого детства ведет нас к тому, чтобы кто-то мог нами владеть, или же мы кем-то, и это считается единственно важным, об остальном они говорят чтобы замылить глаза. Мир владения — мир несвободы. Я могу потрогать траву у себя под ногами, могу коснуться ее, могу наблюдать за колышущимися ветвями дерева, и я знаю — я сродни этому дереву, у меня с ним равные права, если оно не владеет мной, я не владею им. Отчего же кто-то думает, что все может быть иначе?