Послесновие

Не скажу, что боюсь смерти, но каждый раз перед сном понимаю, что мысленно не готов распрощаться как и с родными, так и со старым порядком вещей.

Этой ночью я узнал, что чем больше я устаю, тем вероятнее, что мне ничего не приснится, и спать я буду мало, сравнительно стандартного человеческого сна. Поэтому второй день в больнице я провел занимаясь физическими упражнениями в палате и во дворе на турнике, откуда меня гнали, замечая, что я пропал из палаты. К вечеру пытался задержать свой организм допоздна, лежа в раздумьях и потирая голову ладонью, ведь как я еще заметил, слабые и монотонные движения с периодическими паузами дают еще некоторое время бодрствования, когда веки падают на глаза.

Утром третьего дня я проснулся рано, но еще какое-то время не поднимался, сознавая глупость этих физических упражнений, ведь в один день это все-таки случится, жители серых стен позовут меня и мне не останется ничего, кроме как повиноваться.

Я слышу их голоса перед сном, они всегда разные, но говорят об одном: «Отдай нам свое сердце, отбрось с ним ненужный груз и иди дальше. Ты будешь более чем свободен, ты будешь более чем безумен. Поверь, там нет ничего, кроме всеобъемлющего взгляда назад... Зачем нужно сердце тому, кто не умеет любить?» И я верю им, но лишь отчасти. Невозможно полностью верить кому-то кроме себя.

Я пролежал до обеда, пока не пришел врач проверить мое состояние и медсестра принесла еду. Они ушли, пожелав мне приятного аппетита, но я есть не стал, в одних хлопчатых бриджах и белой футболке я вышел в коридор. В нем не было окон, но прохлада стояла большая, чем в палате.

В такое время мало кто появлялся в этом крыле больницы, можно было заметить лишь несколько медсестер и, реже, посетителей пациентов. Двор я освоил вчера, и не было там ничего интересного, лишь спортплощадка и люди кругом. Сегодня же меня интересуют тихие безлюдные места этой клиники, каким оказался среднего размера холл, с тремя окнами, выходящими не к городу, а к окраине, где течет река. Точнее, мне казалось, что холл этот безлюден, таким он был когда я пришел.

Стоя у окна и вдыхая апрельский воздух я был счастлив, провести последние свои дни именно так. И я заметил, что, несмотря на мой образ жизни, я изменился не менее, чем кто-либо из моих сверстников. В последнее время я стал крайне спокоен, и как бы не пытался вырваться из клетки мой мятежный дух, стараясь вызвать у меня волю к жизни, мое спокойствие было сильнее и я получал наслаждение лишь оттого, что имел возможность наблюдать. Я наблюдал много: за суетным медицинским персоналом, движением туч за окном, которые неслись для меня чрезмерно быстро, в такт уносящемуся времени, за светом, что меняет полностью вид целого помещения или даже просто за ночным городом. И тогда я подумал: «счастье, как мне кажется, это умение, что бы не случилось, оставаться спокойным»; и скорее всего был прав, ведь разве может найти отраду человек, пребывая в смятении? Смятенный лишь ищет, стараясь потратить на это как можно меньше времени, ограничивая себя тем самым.

Стоя у окна я заметил краем глаза движение и понял — кто-то подошел к соседнему окну. «Это же Мира!» — мысленно воскликнул я, когда увидел девушку, резко повернув голову в ее сторону, но, присмотревшись лучше, понял, что ошибся, ее волосы на самом деле были темными и будто бы отражали свет, из-за чего показались золотистыми, лицо в профиль лишь отдаленно напоминало Миру. На вид ей было чуть больше семнадцати лет.

Она повернулась, заметив, что я ее рассматриваю.

— Что? — заинтересованно и доброжелательно обронила она мягким, тихим голосом, до того спокойным, что казался вовсе идеальным.

— Солнце отсвечивает, перепутал вас кое с кем, — ответил я, отчего-то не сдержав улыбки.

— Бывает, — улыбнулась она в ответ.

«Что заставило ее подойти к этому окну, рядом со мной, в пустом помещении?» — думал я, представляя себя на ее месте, как вижу эту картину. В такой ситуации у меня бы точно не возникло желания подойти ближе к незнакомцу. Что направляло ее в этот момент? Очевидно, она отчаянная, но совсем не как я, будто отчаянье произошло в ее жизни против ее воли, с некой иронией, будто она сознает, что уже не теряет ничего, что ничего не стоит ей заговорить с незнакомцем. Она хотела заговорить.

Я представился, стыдливо не отнимая взгляд от окна (вдруг я ошибся!).

— Диана, — представилась она в ответ и стало совсем легко.

В этом тихом месте можно было не бояться, что мой тихий голос будет не услышан, поэтому я говорил будто бы непринужденно, во всяком случае мне так казалось.

Вдруг девушка достала круглые очки, которые до этого момента видимо были зацеплены за пояс ее широких белых штанов. Она надела их, оглядела меня и засмеялась. Я смотрел на нее вопросительно.

— Давай на «ты», — сказала Диана, отвечая на свой смех, — по голосу мне показалось, что ты совсем стар, я же почти не вижу без очков.

Я тоже посмеялся и над случаем и над тем, что я ошибся, ведь она могла и не видеть, что у окна кто-то стоит, не планировала знакомиться.

— У меня правда такой ужасный голос?

— Нет-нет, скорее обессиленный.

Девушка смотрела на меня несколько озадаченно, поэтому я опустил взгляд и спросил.

— Тоже лежишь здесь? Из-за чего?

Ее взгляд прояснился и она резко оживилась.

— Вспомнила, я видела тебя во дворе вчера. Медсестра пыталась прогнать тебя от турника. Почему тебе противопоказаны физические упражнения?

— Не знаю, но мне кажется, что должно быть совсем наоборот.

— Чем ты болеешь?

— Даже врачи пока не знают. А ты?

— Диана, — прервал нас женский голос.

Мы обернулись, невысокая темноволосая женщина шла нам навстречу.

— Это моя мама, мне пора, — сказала Диана и небрежно помахала мне на прощание.

— Удачи, — ответил я.

Они уходили, а я напоследок услышал что говорила женщина. Что-то вроде «Скоро уезжать, а ты запропастилась». Я был глуп, надеясь на дальнейшее общение, мы всего лишь случайно встретились в холле больницы.

К вечеру приехали родители и пошел сильный ливень. В палате кроме меня лежало еще пара человек, но никто не страдал от простуды или вирусного заболевания, поэтому врачи разрешили открыть окно. Мы сидели около него и вели скромный диалог, чаще молчали. В весеннем небе отражался среди иссиня-черных облаков розоватый закат, а город был пуст. Где-то слышались моторы машин и трение колес об лужи, но не в этом квартале, не в этом дворе. Слабый ветер задувал запах озона.

Такая погода или же ночной мороз для меня — лучшее состояние окружающего мира, ведь люди боятся холода, боятся промокнуть и бегут в тепло, в уют. Но, может быть, обогретая гостиная, мягкое кресло и теплый плед и уютны для физического тела, но когда ты всем сердцем любишь этот мир, но не можешь быть с ним, когда он повсюду заполнен людьми, лучшее лекарство для души — быть с ним, когда он торжествует, а люди его боятся.

— Вы ведь поздно уезжаете? — спросил я, оторвав взгляд от окна.

— Ну еще примерно час и поедем, — ответила мама, одарив меня вопрошающим взглядом.

— Я отойду на десять минут.

— Хорошо.

Для виду я взял телефон, чтобы показать, что все действительно хорошо и я всего лишь хочу позвонить, но, покинув палату, направился к лифту.

Дождь не прекратился и все также лил в полную силу, когда я добрался до выхода. Отражения окон мутнели и расплывались в лужах кругами. Я вышел со стороны заднего двора, не парадного входа, и все здесь было также хорошо, как и казалось в палате. Вокруг высокой клумбы с каменным ограждением стояли лавочки, в два раза ниже, а зеленеющие кусты на ней закрывали вид на выезд из двора и создавалось хорошее впечатление об этом месте.

Вдруг мне захотелось выйти на праздник природы и разделить это торжество вместе с ней, все-таки один человек для нее совсем ничего не значит, тем более доброжелатель, понимающий то же, что и она. Я вышел из-под длинного невысокого крыльца и почувствовал на себе приятный холод. Уже темнело и закат почти догорел, его заволокли темные тучи и непроглядная завеса дождя. Я прошел к лавочке, потрогал ее мокрую поверхность и решил, что могу и лечь.

В этот момент я не думал о последствиях, как и все время после последнего длинного сна. Я делал только то, что считал нужным. Я представил себя немногим ранее, смог бы я выйти на десять минут и вернуться до нитки промокшим? Определенно нет, не было даже нужды выходить.

Сквозь шум бьющих капель послышался чей-то голос. Я поднялся. Это медсестра сбегала с крыльца и бежала ко мне. Она что-то ворчала, но я не слышал. Подбежав, она схватила меня за руку и потащила в здание, как какого-то мальчишку.

— Понасмотрятся фильмов всяких и ведут себя, как не пойми кто, — услышал я когда стих бой воды, и мы оказались под крышей. — Думаешь это очень круто? — на слове «круто» она сделала отвратительный акцент, выделяя его как слово очень глупое и противное, — Это очень не по-взрослому, если ты хотел подчеркнуть именно это, возвращайся в палату.

Я поплелся по коридору, не придав особого значения всем глупостям, что она наговорила, но услышал ее тихое «клоун», адресованное в мою сторону и выпустил короткий смешок.

Я подошел к лифту и нажал на кнопку вызова. Он спускался с третьего этажа. Когда двери разъехались, мне навстречу вышла женщина, которая приходила за Дианой. Это означало, что по какой-то причине они не уехали этим вечером. Третий этаж. Я нажал на кнопку и двери закрылись, лифт поехал. Зачем? В тяжелый момент болезни она оказалась для меня чем-то вроде мимолетного видения, привнесшего новизну в мои ничем неотличимые друг от друга будни. Я заговорил с ней, пускай и случайно, сделал то, что никогда не делаю — не начинаю разговор с незнакомцами. Я узнал, что она еще здесь, узнал ее этаж и не верю в такие совпадения, поэтому было бы досадно не воспользоваться этим моментом, чтобы увидеть ее снова. Когда случается, что в своей обыденности мы совершаем невообразимые досель вещи без тени сомнения о том, что это может закончиться хорошо, кажется, будто сама жизнь дает разрешение на смелые поступки, наделяя особой непоколебимой смелостью.

Я вышел из лифта и пошел вдоль застекленных дверей, осматривая палаты. Некоторые из них были завешаны и заклеены, но не многие. Во всех лежали люди разных возрастов и, в основном по двое-трое, много не было ни в одной, трудно было сказать, что это за отделение; может быть я проглядел название у входа, а может оно висит где-то в холле.

Диану я нашел в одиночной палате. Дверь была открыта, девушка лежала на спине, укрывшись одеялом и устало смотрела в пустоту. Возможно я был очень заметен, возможно она почувствовала мой взгляд и повернулась в мою сторону. Нацепив на нос очки она улыбнулась, я вошел, приняв это за приглашение.

— Почему ты такой мокрый?

— Попал под дождь, — я немного испугался, что позволил себе забыть такую деталь, уйдя в себя.

— Как ты меня нашел? — голос Дианы тоже казался усталым.

— Встретил твою маму в лифте, который шел с третьего этажа.

Девушка усмехнулась, вперяя в меня удивленный взгляд.

— Надо ж было так... Кто вообще следит за такими деталями, как этаж, с которого едет лифт?

— Человек для которого большие и серьезные вещи больше не важны.

Диана, прежде приподнявшаяся чтобы смотреть на меня, снова раскинулась на подушке.

— Это точно. Мне кажется, что в последнее время дни тянутся дольше обычного, будто кто-то дает возможность насладиться каждым маленьким моментом, таким как весенняя гроза, или запах свежесваренного кофе, или начало весны.

Все стало очевидно, но я хотел услышать это от нее самой, поэтому спросил.

— Что это за отделение?

Диана приподнялась, поправила подушку и одним легким движением сняла с себя парик. Онкологическое.

— Раньше они были темнее, — только и сказала она, перебирая в руках каштановые локоны. — Мне стало плохо, поэтому я осталась на ночь, завтра утром еду домой, врачи приняли окончательное решение.

Я не мог ничего сказать в ответ, никакого утешения, ведь никогда не был в таких ситуациях. Вдруг ей и не нужны утешения? Вдруг она только разозлится со сказанного мной. Но тут я вспомнил то, о чем точно могу сказать ей.

— У меня нечто похожее. То есть нет, не смертельная болезнь, я могу уснуть и больше не проснуться, поэтому стараюсь спать меньше. Когда случаются такие сны, время для меня идет по-другому. Я проспал все после школьное время, почти два года с небольшими перерывами, в глазах других я уже взрослый человек, сам себя ощущаю еще школьником.

Глаза Дианы загорелись, она искренне заинтересовалась случаем, даже снова приподнялась на кровати.

— Что тебе снится, когда ты засыпаешь на такие большие промежутки времени?

— Обычно длинные серые лабиринты с множеством коридоров и комнат. Иногда там появляются всяческие персонажи, они много говорят и я все очень хорошо помню, будто это случилось наяву. Иногда даже кажется, что я все еще сплю.

Последними словами я заставил Диану улыбнуться, и сам невольно засиял.

— Страшно думать о том, что ты окажешься там навсегда?

— Нет. Страшно разочаровать родных.

Диана снова как будто бы потускнела, но не потеряла интерес к разговору, продолжила сидеть на кровати, перебирая искусственные волосы.

— Я была не уверена, что смогу сдать экзамены на высокий бал, что смогу поступить в университет на бюджетное отделение, на ту специальность, которая поможет мне обеспечивать себя. Если честно, я не видела в этом нужды, мне нужно от этой жизни совсем чуть-чуть... Так бы и прожила на удаленных подработках, живя в одной машине и путешествуя по стране; жаря грибы, собранные в лесах средней полосы и собирая ягоды. Все, что мне нужно, можно найти за пределами этого города. Экзамены уже начались, и теперь мне больше не нужно их сдавать, больше не нужно поступать в университет и зубрить всю эту чепуху, совсем далекую от того, что можно назвать жизнью, чему можно ее посвятить...

Слова Дианы глубоко тронули меня, но не тем, что вызвали к ней жалость, напротив, ничего не говорило о том, что она в этой жалости нуждается, а ее слова лишь подтверждают это, показывая ее сильную сторону бунтарки, но бунтующий человек, увы, лишен возможности смотреть вокруг себя и видеть выход из ситуации, он твердо убежден в том, что все можно решить лишь устранив источник проблемы, а когда устранить его невозможно, остается лишь уйти самому, принять свое поражение в выдуманной войне. С этими мыслями меня осенило — мое послесновие, мой вызов, — тоже своего рода бунт.

— Я еще долго буду думать об этом, — вслух сказал я, обращаясь и к себе и к Диане одновременно. — Я тоже уезжаю завтра, сможем ли мы увидеться позже?

— Думаю да. Ты знаешь где находится старый парк?

— Знаю.

— Будь там послезавтра в четыре. Если не придешь, буду думать, что ты уже спишь. Теперь иди, моя мама ушла поговорить с врачом, у меня нет сил объяснять ей кто ты и где я тебя нашла.

— Хорошо, — усмехнулся я и неспешно вышел в коридор.

Диана смотрела мне вслед, до последнего не опускаясь на подушку.