Послесновие

— Он просыпается, — услышал я скрипучий голос, открывая глаза.

Передо мной стояла медсестра, но ее подвинул доктор, заговорив со мной несколько обеспокоенно.

— Все в порядке? Какие вы помните последние события? — он сел рядом, скрестив пальцы, с ожиданием глядя на меня.

Конечно же я помнил.

— Я был в автобусе, мне стало очень жарко, и я уснул.

— Хорошо — его взгляд с этим словом устремился куда-то поверх меня, словно неловко стараясь отвлечь внимание. — Я позвоню твоим родителям, отдыхай.

Доктор вышел, медсестра еще немного посидела рядом со спящим мужчиной на соседней койке и тоже покинула палату.

Я поднялся, проследовал к окну и, уперевшись локтями в белый пластиковый подоконник, вдохнул прохладный утренний воздух и без труда понял — весна. Весенний воздух особенно отличается от других, его можно сравнить с резвой птицей, которую держали в клетке достаточно долго, чтобы она соскучилась по свободе, и недостаточно, чтобы забыла каково это быть частью этого большого мира; он вырывается из ледяных когтей зимы, возбужденно заполняет солнечное пространство и чувствуется совсем иначе, будто сама юность пришла объявить о своем возмездии.

Я заметил в углу над столиком календарь и подошел ближе, чтобы убедиться в своей догадке. «31 марта». Осень давно прошла, это значит что мне уже девятнадцать лет.

Мне в голову начали лезть мысли вроде «за это время я мог бы сделать столько всего...», «мои сверстники живут полную жизнь и эти два года, прошедшие для меня незаметно стали для них решающим переломным моментом...», «неужели я и к старости приближусь также быстро, как прошли эти два года?»; но я эти мысли подавил, остановился на одной только последней, оттого, что понял — я совсем этого не боюсь. Вдруг из воспоминаний всплыли слова «...там нет ничего, кроме всеобъемлющего взгляда назад...». Раньше я боялся думать об этом, представлять холодное бесчувствие, с которым ты просматриваешь всю свою жизнь как кино и понимаешь — это все было лишь спектаклем, глупой игрой; и если я могу оглянуться назад и увидеть все это снова, значит я все еще жив и нет никакого смысла расстраиваться по пустякам, даже не пустякам — все в миг теряет свою ценность. На какое-то время я посчитал, что примирился с этой мыслью, но после понял — я лишь убедил себя в ее правдивости, а правда свята, за ней нужно следовать. Как оказалось, следовать некуда, эта правда не ведет никуда, поэтому я отправился за новой, но и она оказалась очень схожей. Мне стало тошно от правды других, ее будто бы говорит один и тот же человек разными голосами, под различными масками, которые не соответствуют своей правде, отчего и складывается впечатление, что за ней кто-то стоит. Мне сразу же вспомнилось суждение «Ад — это другие», и я усмехнулся. Правда свята... Но в чем правда, если не в суждении других?

Мои размышления прервал удар открытого окна об раму, это врач вошел, и образовавшийся сквозняк прошелся вдоль палаты. За врачом вошли мои мама с папой.

Они за мной так соскучились, а для меня прошло не больше этих двух недель, проведенных в деревне. Даже отец обнял меня, хотя не делал этого никогда раньше. Казалось, он чем-то обеспокоен. Счастье в глазах мамы тоже казалось слишком хрупким, чтобы держаться долго. Тут же я вспомнил про их дела и хотел уже спросить, может быть проблема в них, но врач прервал нас, мол я должен еще отдыхать и находиться под наблюдением еще четыре дня здесь, а остальные восемь дома. Медсестра поправила мою подушку, а мне предложила лечь. Я был полон сил и не ощущал в этом нужды, однако лег, по наставлениям профессионалов.

И вдруг меня осенило — неужели они поняли мою проблему? Неужели я смогу излечиться и жить как все? Я обрадовался этой мысли машинально, но при словах «жить как все», мне снова открылся вид на большой пустующий город, покрытый песком, пылью и обломанными нечеловеческим ветром частями зданий; вспомнилась жизнь вне комнаты и вне деревни такая какая она есть, со всеми людьми которых я знаю, со всеми их пороками, влечениями и ничем более, эти чучела, не имеющие в душе ничего кроме влечений, каких бы то ни было, и я опасливо для себя подумал «я не хочу излечиться. Если я снова войду в большой мир, вернусь к ним, я буду никем, придется много стараться, чтобы стать кем-то среди них, но как по мне, среди них лучше и не быть, в таком случае, я не хочу излечиться». С таким заключением было сложно спросить врача, но я преодолел себя.

— У вас очень странный случай, — начал он, колеблясь, но я заметил тяжелый взгляд мамы, под которым доктор сначала оробел, потом быстро проговорил, — странный потому, что неизвестна причина, но по показателям вы идете на поправку.

Я все понял.

Утро прошло в компании мамы с папой, мы много говорили и смеялись, они предложили позвать кого-нибудь из знакомых, с кем я хотел бы увидеться, но говорили неуверенно, ведь сами понимали как глупо это звучит, — жизнь всех моих старых знакомых уже переходит во взрослый этап, я же проспал лучшие годы своей жизни, поэтому буду смотреть на них как мальчик, который растет слишком медленно, как призрак прошлого, времени для которого больше нет; но я не жалею, потому что эти годы были бы лучшими только в том случае, если бы я был не один.

Они ушли, а я дождался вечера, когда придет врач и спросил:

— Мне правда осталось недолго?

Он снова оробел.

— Это зависит... Не знаю от чего это зависит, — говорить правду ему было тяжело. — Когда ты был во сне, активность твоего мозга сильно снижалась, если бы ты не проснулся сегодня, я думаю, не проснулся бы никогда. Следующий приступ может стать последним.

Я смотрел на него с большой благодарностью и даже немного улыбнулся, ведь он был со мной честен. Но доктор вдруг стал крайне холоден, поник головой и, развернувшись, покинул палату. Тяжело говорить людям о скорой смерти. Но смерть ли это? Может я буду видеть вечные сны?

Одно хорошо: я не вернусь в большой мир; одно плохо: неужели я так и останусь один среди этих серых стен и руин? И я понял: действительно проще легко двигаться от угла к углу среди серых-серых стен, чем взвалить правду на плечи и понести с собой по жизни.