Послесновие

Лестницу за лестницей я отыскивал, спускаясь все ниже и ниже. Я разуверился в том, что это было землетрясение, потому что, спустившись вниз заметил, что взрывы и обвалы слышны где-то далеко вверху.

Я спустился до этажа, не имеющего окон. Стены на нем были до половины ярко-желтыми, остальная часть белела известью. Тусклые оранжево-зеленые лампочки освещали его в некоторых местах. Здесь оказалось совершенно тихо и, относительно других комнат, чисто.

Пройдя по темному коридору, я вышел на освещенное место и оказался на распутье. Передо мной был слегка узковатый дверной проем, в который лишь чуть проникал свет, отражаясь от голубоватой настенной плитки.

Проход вел еще ниже, куда я и обусловился направляться, но выглядел довольно жутко и казался до странности знакомым, будто я уже видел его где-то. С другой стороны была лестница наверх, куда я мог подняться и оттуда поискать другой, более приятный на вид спуск, ведь этот, даже если и был связан с какими-то моими воспоминаниями или эпизодами из других снов, то явно не с хорошими, это я чувствовал. Но и тешить себя надеждами, что найдется альтернатива я не хотел, поэтому решил остаться здесь, уперся в стену спиной и спустился по ней вниз, присев на холодный, пыльный плиточный пол.

«Чего ожидать мне?» — думал я, устало поникнув головой. — «Может быть я поступил неправильно? Может быть Мира поняла бы, что не найдет причину начавшейся катастрофы и вернулась бы за мной, чтобы обсудить план действий?» С каждой секундой, а может и минутой, мне не было ведомо как быстро течет здесь время и сколько уже прошло, я убеждался в том, что поступил глупо и необдуманно. И сейчас я сижу здесь, совершенно потерянный, не имеющий никакого понятия как действовать дальше и думаю: вверх или вниз?

Я думал, что усну здесь, пока не услышал хлопок где-то в вышине. Он заставил меня поторопиться с выбором. Рисковать потеряться на этаже выше я не хотел, ведь времени оказалось еще меньше, да и совсем не логично подниматься выше, зная, что чем выше, тем опаснее. Поэтому, не колеблясь, я неторопливо шагнул в темноту бетонной лестницы, которая оказалась не такой уж и большой — около десяти ступеней.

Стало совсем темно, но я обернулся назад, на оранжево-зеленый свет и краем глаза, увидел сбоку мелькание стекла. Это был фонарь, висевший на стене. Он был сделан по подобию старых керосинок девятнадцатого века, но внутри него, вместо керосиновой лампы стояла люминесцентная, поэтому я догадался найти включатель. Фонарь часто замигал, отчего показалось, что он вот-вот потухнет, но он принял статичное положение, осветив путь.

Стены этой маленькой комнаты тоже были выложены плиткой, как и на лестнице. Вдоль левой стоял старый стеллаж, заставленный всяким барахлом и обросший паутиной. Я прошел к темному выходу в соседнее помещение, оказавшееся подобием коридора и остановился, прислушиваясь. В конце него, там, куда не доставал свет моего фонаря послышались чьи-то отдаляющиеся шаги, вскоре затихшие совсем.

Мне стало не по себе, отдалялись или приближались эти звуки мне было совершенно без разницы — здесь кто-то был и вряд ли это Мира, она бы не бежала при виде меня, освещенного фонарем. Он был не столь сильным, чтобы слепить и не давать разглядеть его хозяина.

Я перестал понимать что здесь происходит и некому было объяснить. Около, как мне показалось, часа назад, я был еще в жарком автобусе, обтекал ручьями пота, а сейчас брожу по пыльному подземелью, вдыхая запах сырости.

Вокруг было всего три двери, две из которых были заблокированы, а третья вела в пыльную, замусоренную, заваленную хламом комнату. Я прошел мимо нее, мигнув фонарем заглянул краем глаза и понял, что это не то, что мне нужно. Что мне нужно я окончательно не понимал, но был влеком источником шагов, которые послышались снова, когда я преодолел темный проход с ржавыми трубами над головой и свернул налево.

Темнота передо мной медленно теряла свою густоту, будто где-то вдалеке имелся небольшой источник света, лучи которого тянулись к лучам моего фонаря. Но я не видел ничего подобного.

Мне в голову пришла логичная, но возможно опасная мысль. Я подумал: тот, кто бежит от меня, скорее всего либо боится света, либо меня самого, а свет лишь извещает о моем приближении, поэтому было бы логичнее потушить фонарь, что я и сделал. Лампочка в нем опасно заморгала, словно хотела взорваться, но смиренно потухла. Было ощущение, что она не зажжется более.

Держа палец на включателе фонаря, я осторожными, тихими шагами передвигался, стараясь ориентироваться в темноте и быть, насколько это возможно, бесшумным. Так я дошел до первого препятствия — загораживающего проход шкафа. Нащупав, где кончается его деревянная спинка, я оценил узость прохода и решил, что если постараюсь, смогу пролезть.

Как только я глянул в проем между стеной и шкафом, увидел источник мнимого прежде света и поспешил преодолеть это препятствие. Источником света была комната, в которой было светлее всех, и свет, распространению которого мешал шкаф, выходил наружу. Оказавшись по ту сторону, я неторопливо поставил фонарь на пол направился к дверному проему.

Приблизившись, я понял, что свет дневной и исходит откуда-то сверху, а остановившись на пороге оглядел это огромнейшее пространство. Помещение было почти десять метров в высоту и около тридцати в длину (от левой стены до правой). Оно было чем-то вроде отопительного центра, с трубами, котлами и большой машиной непонятного предназначения в центре. Все, как и везде, было запылено, по стенам шли трещины и сколы. Свет исходил из длинных окон, расположенных высоко, почти под потолком, где, видимо, и заканчивалось подземелье.

Тот кого я преследовал не мог пойти не сюда, ведь было некуда, поэтому я оглядывался по сторонам, ожидая заметить что-то примечательное. Это помещение однозначно было тупиком и покидать выход я не желал, дабы не упустить того, кто хотел уйти.

Вдруг где-то сбоку мне послышалось движение, я оглянулся и заметил как силуэт скользнул за один из больших котлов. Случай оказался благоприятным, — я узнал его точное местоположение и теперь могу покинуть свой пост, он все равно никуда от меня не денется.

Меня устраивало то, что охочусь здесь я, а не он, иначе это было бы очень жутко. С этой мыслью я направился к котлу. Зайдя за него, я обнаружил дверь, она была приоткрыта, будто тот, кто за ней скрывался желал, чтобы я его нашел.

Я открыл дверь не слишком резко, не слишком напористо, но и не очень медленно; скорее это вышло как-то повседневно, что очень хорошо было видно со стороны. Вот я вошел в комнату и посмотрел... Я смотрел на себя со стороны, сидел за столом, заваленным бумагами и канцелярией, и наблюдал за вошедшим мной. Он, то есть я, вошел, уставился на меня и ехидно улыбнулся, закрыв за собой дверь.

— Ты плохо играешь в прятки, — сказал я у двери. — И бегать тоже у тебя не получается.

Сидя за столом я оказался в тупике, как загнанный зверек, а он довольствовался своей победой, что присуще хищнику. Я не мог вообразить как произошло такое, ведь это я был в роли охотника, я преследовал фантомные шаги в темноте и загнал в угол... правильно, это я стою перед собой и я действительно загнал в угол... себя? Я осмотрел свои руки, потрогал лицо, волосы, это действительно я сидел за столом, но я же стоял у двери, наблюдая самоуверенным взглядом. У меня не было сомнений в том, что он это я, ведь весь его путь, проделанный для того, чтобы попасть сюда, в эту запыленную и заваленную бумагами комнату, это мой путь и я его прошел.

— Это не хорошо, ты не знал? — спросил я, находившийся напротив.

— Что именно? — ответил я ему, стараясь не выдать смятения под твердым и уверенным голосом, отчего то у меня было убеждение, что нужно держаться настолько властно над собой, насколько это возможно.

— Бежать. Неважно куда, за собой или от себя, это одно и то же — пока ты бегаешь за собой, ты пытаешься себя догнать, а значит и бежишь от себя тоже. Вздумал чего! Бежать за собой, искать себя... — он, то есть я, озадаченно замолчал, прошел к столу, отодвинул стул и сел напротив.

— Все ищут себя, разве не в этом смысл жизни? — противился я, огорченный его (своими) словами.

— Ты меня совсем не слышишь... — он, кажется, почти разозлился. — Тебе не нужно искать себя, если ты не прячешься. Все очень просто... ВСЕ ВСЕГДА ОЧЕНЬ ПРОСТО.

От последних слов, прогремевших как гром, я придвинулся к стене. Он же поднялся, прошел к шкафу, открыл его и достал старую, пыльную, сколотую в некоторых местах шахматную доску.

— Сейчас все станет ясно, на понятном для тебя языке все прояснится. Мы просто будем играть, бери черных.

С этими словами он смахнул со стола все бумаги, пыль, мусор и высыпал фигуры, их тоже отодвинул, разложив доску.

«Опять шахматы. Почему бы не играть в них со всеми подряд? Это же несомненно, решает все проблемы» — саркастично прошипел я у себя в мыслях, и он на это улыбнулся, заявив тем самым, что мои мысли — это и его мысли.

Мы расставили фигуры, и он походил первым. Игра началась.

— Она давно началась, — заметил я напротив.

Ход за ходом я старался обдумать все как можно лучше, даже начал видеть его ошибки там, где не видел он. Во мне загорелся огонь, я подумал: «утру ему нос, он замолчит и не найдет, что сказать на это, тогда и пожалеет, что взялся меня жизни учить». Но он уже знал о чем я думаю и счастливо напомнил:

— Помни, самое главное в игре не победа, она для самодовольных, гордых хищников. Ты ведь не такой? Или такой? Ведь это ты взял на себя роль преследователя и наслаждался ей.

Я серьезно разозлился. Хотелось закричать «Нет, это ты!», но у меня был более серьезный аргумент, в отличие этих слов.

— Тогда на кой черт мы играем?! — громко возмутился я.

— Хочешь узнать смысл игры? Я тоже не знаю, ведь я это ты, но одно скажу: он явно не в том, чтобы искать то, что лежит у тебя под носом. Посмотри, шахматы у тебя в руках, действуй. Какой смысл кем-то быть, даже собой? Я думаю это очень честолюбиво и нарциссично. Если ты можешь заниматься тем, что ты любишь, есть ли разница под какой личиной?

Я не хотел это слышать, ведь кто он такой, чтобы все это мне говорить? К счастью меня спасло внезапное дрожание стен и нарастающий гул где-то наверху.

— У тебя мало времени, беги, ты должен найти Миру, — говорил второй я. — Та лестница, что вела наверх перед спуском сюда, она приведёт тебя прямо к ней.

Я был счастлив уйти и встретить Миру, несмотря на то, что разозлился на нее сегодня. Поднявшись из-за стола, я покинул комнату, стремительно обогнул помещение с котлами, подобрал фонарь и с невероятной легкостью преодолел шкаф.

Дороги обратно я мог не бояться, поэтому бежал несмотря на создаваемый мной шум и легкое дребезжание стен. Вот заставленная стеллажами комната, а через мгновение и лестница.

Я поднимался по ней, но не видел выхода на какой-нибудь этаж. Она вилась все выше и выше, определенно имея всего один выход, и чем выше я поднимался, тем ужаснее и страшнее становились гул и дребезжание, кое-где стали слышны обвалы. Вскоре я увидел свет наверху и поспешил сократить между ним расстояние. Ноги уже не слушались, я плелся почти подпрыгивая на ступеньках, поднимаясь руками с помощью перил. Поднимая голову я злился на этот свет оттого, что нужно было прилагать столько усилий, чтобы приблизиться к нему. «У тебя мало времени» — вспомнил я и от этого только разволновался, шум вокруг сопутствовал моим волнениям. Я был разозленным и очень уставшим. То, что я пытался сдерживать себя при разговоре со мной, отразилось на моем отношении ко всему, что окружает меня сейчас.

Приложив оставшиеся силы, я сделал последний рывок и оказался снаружи. Мир осыпался у меня на глазах. С этой точки открывался вид на бесконечные здания, которые по кусочкам стремились к земле, как растения, которые произросли из земли и возвращаются туда же.

Мира стояла посреди обрушенных стен и даже не повернулась, когда я громко приземлился на землю, не села рядом. Она стояла ко мне затылком, и я читал в нем злобу и безнадежность.

«Как ты мог?» — спросила она. Голос ее дрожал.

— Мог что? — я был крайне раздражен ее напористым и обозленным тоном. Отчего она так со мной разговаривает? Я устал терпеть эти обвинения которых я не понимаю, не имею понятия о том по какой причине они могли возникнуть. В этот раз мои слова прозвучали с вызовом.

«Ты думал, что мир, о смерти которого думают больше, чем о жизни в нем, просуществует дольше чем человек о котором вовсе забыли? Это равноценно».

— Продолжай, хватит делать эти глупые паузы, говори, если тебе есть о чем, если нет, то можешь уходить, — устало и отрешенно пробормотал я, не надеясь, что она меня услышит.

«Тогда я рассказала тебе при знакомстве... о том, что мир это всего лишь миг мерцания звезды, которой нужна всего лишь секунда, чтобы погаснуть. Как ты думаешь, если постоянно думать об этой секунде, пытаться выявить ее природу, стараться возвыситься над ней, как ученые возвышаются над всем миром, пытаясь его понять, пройдет она также незаметно как жизнь человеческая?»

— Да уж...

Мира повернулась, я не смотрел на нее до этого, но почувствовал ее взгляд и поднял голову. Она плакала.

«Прощай», — с этим словом она подошла к краю обвала и упала, соскользнула как какая-то кукла, совсем неживая.

Я не придал этому особого значения, не подбежал к месту, чтобы глянуть как она там, наоборот, расслабился, но совсем не почувствовал облегчение. Медленно приземляясь локтями и спиной на усеянную бетонной крошкой поверхность, и почувствовал легкую головную боль и тесноту в грудной клетке, будто она значительно уменьшилась.

В голове мешались образы, мысли и фразы, когда-то услышанные; появлялись также не только недавние видения из снов, а далекие, забытые воспоминание школьных лет. Складывалась из всего этого картина, или варилась какая-то смесь, которую можно было оценить, попробовав на вкус. Я слишком устал от всех моих мыслей, а тем более от тех, что приходили мне в голову после речей этих образов. Я видел в них слабость и лицемерие. «Вы все говорите правду, но почему не идете за ней? Почему весь этот ужасный мир, в котором живете вы с таким удовольствием, давит на меня? Почему он для вас так естественен, если ваша правда противоречит ему? — Мысленно взывал я к этим образам, роняя слезы и корча лицо. — Вы все говорите правду, и я верю вам, но почему вместе с вашей правдой я чувствую себя одиноким? Почему вы проповедуете ее только откровенными редкими вечерами, а ведете жизнь свою по противоположной ей дороге, убеждены в моменты между этими вечерами в совершенно обратном? Почему ваша правда так несущественна? Или она не имеет вес? Не продается на вес золота, которое так вам дорого? — И тут меня осенило, — Нет, нет, она слишком тяжела для вас, любые весы ломаются под ней, и никак вам ее не оценить. Вы убеждены в ней, но бежите от нее как только возникает выбор: взвалить ее на плечи и понести с собой по жизни или легко двигаться от угла к углу в этих серых-серых стенах».

Слезы укрывали глаза, образуя пелену, кровь мерно постукивала в висках, как часы в темной комнате, силы покидали меня. Я постепенно терял чувство усталости, терял чувства вообще, как бы отказывался от них, ощутив насколько я от них далек.