Послесновие

Врачи дали Диане два месяца и прогнозировали постепенное ухудшение состояния, но она, казалось только хорошела, и ее мать заподозрила неладное, не давая лишний раз уходить из дома, боясь что не сможет оказаться рядом в последний момент. Может думала, что та скрывает свое настоящее состояние, может считала, что рак ударит по ней внезапно.

Диана же сильно расстраивалась из-за этого, но, как она говорила мне «справлялась с собой и ожидала лучшего случая уйти, ведь вернуться в прежнее состояние было бы смертельно, а терпение и томление растят надежду на лучшие времена, надежда противостоит быстротечности этих времен». Диана оказалась довольно мудра.

Возвращаясь в один день после утренней прогулки (мы любили проводить время вместе по утрам, нарушая обычный порядок вещей), мы попали под дождь и заметили как улицы с невероятной резкостью начали пустеть. Идти оставалось еще долго, но мы не торопились, заранее предупредив через-чур заботливых в последнее время родных, что задержимся не смотря на погоду.

Мы промокли до последней нитки и вскоре решили выбрать путь по короче (сначала до дома Дианы), однако еще не бежали. Из-за шума дождя было проблемно говорить, но вот, он начал стихать, постепенно теряя прежнюю силу, пока не исчез вовсе, а серые облака в небе, казалось такие тяжелые, стали тонким полотном и постепенно растворились.

— Короткий весенний дождик, — сказала на это Диана.

Вдоль гаражей был присыпан гравий с большим количеством камня, чем песка, поэтому идти было приятно, не шлепая по грязи.

Ряд гаражей был очень длинным и по окончанию непогоды то и дело начали открываться их ворота, иногда выезжать машины. Мы шли вдоль правого ряда, и остановились у открытых гаражных ворот заметив объявление «Продается». Пожилой мужчина собирался закрываться и уходить, но я остановил его и спросил про машину. Она выглядела очень старо, но уютно, с большим отделением для багажа.

— За сорок отдаю, считайте копейки.

— Два месяца поработать и я смогу ее купить, — сообщил я Диане, когда мы закончили разговор с владельцем и пошли дальше. Она очень обрадовалась и не хотела отпускать эту тему всю дорогу.

Я вспомнил одну очень важную вещь — ровно столько ей и осталось. Как она могла забыть? Напоминать я не стал, оставалось лишь надеяться, что успею порадовать ее, пускай придется брать дополнительные смены, чтобы сократить время.

Я вернулся домой, зашторил занавески окна в моей комнате, выходящего к людям, и стал думать. Дополнительные смены сократят выходные дни и видеться с Дианой будет проблемно. Разве не этого она хочет? Я знаю она хотела бы осуществить свою мечту, но провести ради этого последние свои недели в одиночестве было бы невыносимо.

Из гостиной послышался голос мамы, кажется она меня звала или что-то спрашивала. В любом случае нужно было подняться и идти к ней, потому что я не расслышал вопроса. Я поднялся, взялся за ручку двери, потянул на себя и увидел уже знакомую картину — серый коридор уходящий далее и далее, в конце которого еле виден темный дверной проем.

«Почему сейчас? Неужели это все? — негодовал я. — Диане не суждено провести свои последние дни счастливо?» Я глядел в эту бетонную стену и хотелось разрушить ее одним ударом, обрушить ее с потолком и внезапно проснуться. Я был очень зол и действительно намеревался это сделать, несмотря на то, что мне может быть больно. «Это будет к лучшему» — думал я, ведь боль во сне невозможна и если я спровоцирую эту невозможную ситуацию, что-то точно должно случиться.

Я ударил стену так сильно, как только мог, но почувствовал лишь легкую отдачу, за которой часть стены просто осыпалась, как я и хотел. В глаза ударил желтый-желтый свет, привыкнув, я разглядел уже знакомый мне сад. Он ничуть не изменился.

Из-за злости я потерял все страхи и сомнения, побежал по знакомой дороге, вдоль каменных стен, обросших цветущим плющом, кустов и дерев, в надежде увидеть того самого незнакомца, спросить у него все прямо, не без грубости. Мне надоело, что люди говорят здесь завуалированными речами, я больше не счастлив находиться здесь, это не мой мир, я отрекся от него. Почему же он не перестает преследовать меня?

Я добежал до конца дорожки, идущей вверх и споткнулся, полетев прямо на громадную шахматную доску.

— Что же ты так? — послышался знакомы голос, — на злости далеко не уйдешь.

Я повернул голову к лавочке и столику, отложив шляпу, за ним сидел тот же златовласый небритый мужчина. Я спешно поднялся и раздраженно уставился на него.

— Присаживайся, я тоже настроен поговорить.

— Я не хочу здесь оставаться, — бросил я с места.

— Никто и не говорил, что ты здесь останешься.

— Никто не говорил, но это будет так?

— Если захочешь, ты сможешь уйти сразу после разговора, обещаю.

Я поверил и неспеша прошел к нему. После последней встречи у него чуть подросла борода и выглядел он с ней как-то знакомо, я не мог вспомнить где его встречал.

— Почему я все еще здесь? — спросил я более спокойно.

— Не беспокойся, это уже не твоя проблема, скорее моя воля, я был волен в том, чтобы ты был рядом, и ты здесь. Гораздо важнее знать почему ты был там.

— Это естественно. Почему бы мне там не быть?

— Ты хочешь сказать, что я менее естественен, чем ты?

— Не вините меня в этом, сперва побудьте на моем месте.

Мужчина стал насмешлив и весел, но с этим и простодушен; мне не нужно было узнавать об этом из его поведения, весь его образ говорил все за него и я не мог не верить.

— Ох, я не виню, всего лишь уточняю. Все же, ты видел здесь не одного меня, и что же ты о них думаешь?

— Думаю, что не хочу иметь к ним абсолютно никакого отношения. Они говорят всякую ересь, так похожую на правду, в нее легко уверовать и понести по жизни, ведь для нее есть доводы, которые льстят человеческому сознанию. Но мне не нужно лести, я хочу верить ни во что-то или кого-то, а в самого себя и свои силы, верить своим чувствам, только они и могут сказать о том, говорит ли человек правду или что-то правдоподобное.

— Говоришь, верить в себя и свои чувства? — Мужчина обернулся в поисках чего-то, послышался щелчок, он покопался с другой стороны лавочки и достал, видимо из чемодана, чистый, практически новый коричневый плащ, по типу того в который сам он одет. Вслед за ним он достал коричневую шляпу. — Померь, это я припас для тебя.

Я был удивлен такому беспричинному подарку и не готов был его принять, но из вежливости стоило хотя бы померить. Я поднялся, накинул плащ, оказавшийся очень легким и, приняв шляпу из рук мужчины, возложил на голову. Шляпа оказалась как раз, плащ немного висел, это было мало заметно с моей стороны, но по глазам незнакомца стало явно.

— Ты можешь принять этот подарок и уйти, можешь оставить его и бежать в гневе и непонимании, можешь остаться здесь, но учти, что пути обратно больше не будет, если же уйдешь, сможешь вернуться сюда позже, но с тем же самым условием. У тебя есть выбор, но неизбежность — закон для всех.

— Я принимаю его и ухожу.

— Это рационально. Что ж, до встречи.

— До встречи.

Спускаясь по каменной тропинке я вдруг вспомнил, что единственным, кому я верил с первой встречи и до этого момента был именно этот мужчина. Он прямо-таки сиял, словно этот же сад, и я не мог допустить и доли сомнения в то, что он говорит.

Я проснулся на своей кровати, там, где и уснул. Было совсем темно, я раздвинул шторы и лунный свет озарил стену напротив окна, взгромождения коробок и вещей, прежде находившиеся на моем стуле были опрокинуты на пол.