Послесновие

«Почему я так много просыпаюсь, но все никак не могу проснуться окончательно?» — мысленно сказал я себе, открывая глаза и закрываясь рукой от слепящего дневного света. Это изречение было скорее метафоричным и значило бы для меня куда больше, если бы я не забыл про него сразу же как только произнес, из-за того, что отдал все свое первичное внимание на обстановку вокруг. Поразило меня то, что я находился не дома и не в больнице. Это была комната в старом бабушкином доме, в селе, что находится недалеко от города. Здесь я не был уже очень давно.

Я проснулся на старой узорчатой постели, укрытый тонкой простыней. Свет, слепивший меня с непривычки, шел из двух окон напротив, в которых я видел цветущий зеленью сад и яркое, безоблачное летнее небо.

У меня были вопросы к моей бабушке, поэтому я поспешил подняться и торопливо выбежал из комнаты. Я пробежал по всем комнатам, чистым и уютным, но в доме ее не оказалось. Выйдя на улицу я услышал раздающийся эхом треск цикад, почувствовал властный над всем живым зной и проследовал к саду, заросшему разнообразными культурами, кустиками, деревцами так, что и сорняку негде было прорасти. Среди веток малины я узнал спину бабушки.

— Проснулся... — воскликнула она в небольшом замешательстве и бросилась ко мне. — А говорила я мамке твоей, что бесов нужно из тебя выгонять. Нет, она с врачами этими. Ну ходят они к тебе, а что толку... посмотрят жив ли и уйдут, это я и сама могу определить.

Я только обнял ее, посмеявшись.

— Гоголь тоже таким снам предавался, — напомнил после.

— Оно и сказалось.

Я отшутился, и мы направились в дом.

Бабушка рассказала подробнее и о врачах, которых наняли мне мать с отцом и о том, как наметилось у них большое и прибыльное дело, и уехали они, а меня отдали под ее присмотр. На этот раз они обещали, что все у них получится, и мы всегда будем жить в достатке, а мне не придется искать работу, с которой и так ничего не получится. «Но эти сны не могут быть частыми» — говорил я себе и бабушке, рассчитывая, что она отпустит меня домой, но она упрямилась, и мне пришлось остаться. Когда спросила она меня, что же мне снилось, очевидно для того, чтобы поставить мне свой диагноз, на основе своих знаний о толкованиях снов, я отговорился, мол снились уже прошедшие моменты из жизни. На это она не ответила, лишь задумчиво устремила взгляд в пол.

В этот раз, я от чего-то был уверен, что не засну еще очень долго таким продолжительным сном, и в краткости повседневных снов тоже себя уверял.

И все-таки, все здесь оказалось более живым, чем когда-либо. Я оглядывался назад, в мои глубокие, слишком чувственные сны и осознавал всю их ничтожность, по сравнению с ощущением мира здесь. Кто эта Мира, с ее длинными речами? — говорил я себе, — какая-то пустышка, возникшая из моего воображения. Но тут же вспоминал всю суть ее слов, то, как понимал я их и как проговаривал их же здесь, и возвращался к той же точке, откуда пришел. Все, что услышал я в своих снах было правдой, а иногда правдой отчасти, как в случае с больной докторшей, но, тем не менее, правдой. Здесь же правды я не слышал ни разу, здесь ее всячески стараются исказить, каждый под себя, но нет, не так чтобы она обманывала окружающих, но так, чтобы она обманывала их самих. Все хотят обманываться, и все счастливы. В таком случае, счастье мне больше не нужно.