Послесновие

Темнота. Только она и осталась со мной. Все улетучилось куда-то очень далеко и, вскоре, совсем перестало волновать, будто я смотрел на все произошедшее через сверхпрочное стекло или через стальные решетки, но не находился прямо там, не боялся в грубой тишине лифта, нарушаемой некоторыми агрессивными постукиваниями. Я не боялся за свою жизнь, ведь знал, что это всего лишь сон, я боялся, скорее, увидеть то, что страшило меня, увидеть что оно сотворит со мной, ощутить на себе последствия и вернуться с этими чувствами обратно.

Все ушло от меня, все прежние ощущения, нарушенное дыхание, бешеный ритм сердца, но остались эти навязчивые постукивания. Они скорее перешли в более высокий тон, не нарушив свои интервалы. Я прислушивался к ним, пока не заподозрил, что уже слышал их ранее. Стук-стук, стук-кап, кап-кап... Эта темнота — всего лишь мои закрытые глаза.

Я осознал это и скорее их открыл. Сердце снова вернулось в свой мятежный ритм, едва завидев окружающую картину. Мало того, что я был совсем не дома и даже не в больнице, как ранее, я все лежал в той же ванне, будто только это и было реальностью, но и здешняя обстановка решила меня удивить. И эта чугунная ванна была по мою шею заполнена водой, которую я совсем не чувствовал оттого, что уже привык. Я испуганно выпрыгнул из нее и уставился на мутную зеленоватую воду. Ее вид напомнил мне об увиденном во сне, и меня снова затошнило, но на этот раз уже серьезно. И это еще не все — по потолку, прямо над ванной, расползлась широкая мокрая трещина, благодаря которой, видимо, и стекла вода во время дождя; вокруг стало еще больше пыли, выход, откуда я пришел, оказался завален большой плитой и обломками, между которых в комнату просачивался свет, предлагая мне осмотреть изменения. Единственным выходом отсюда был обваленный пол в соседней комнате, чего, я могу поклясться, не было, когда я пришел сюда впервые. Всего этого не было. После того, как я уснул здесь, будто бы прошла сотня лет и две бомбежки.

Я начал вспоминать все, случившееся ранее, чтобы восстановить полную картину происходящего. Мира, Игра с незнакомцем, Сон здесь, Возвращение в это же место — все, что происходит со мной, пока я сплю. Я сложил все это вместе, после чего подумал: может стоит включить сюда и моменты пережитые в реальности? Все-таки это место для меня тоже не менее реально, все здесь чувствуется, меня даже стошнило пару минут назад, и здесь, как в привычном мне мире, также снятся сны, здесь я могу прикоснуться к голой бетонной стене и почувствовать ее шероховатость, здесь я стою рядом с полной воды ванной и ощущаю на себе тяжесть мокрой холодной одежды. Отчего единственной правильной действительностью не может быть эта? Может человечества уже давно нет, а моя душа каким-то образом нашла грань между тем и этим отрезком времени, но возвращается обратно, чтобы отдохнуть от сурового настоящего, возвращается туда, где по улицам еще плывут машины, а город светится ночью градом огней и реклам, засыпанный сотнями тысяч людей? Ох уж этот приятный мир, мир где мы можем получить все удобства, удовлетворить любые свои желания... Однако, ни в нем, ни здесь, я еще не нашел того, что действительно мне нужно, того, что остановит меня в своих исканиях хотя бы на сравнительно долгое время, того, что заставит забыть меня обо всем том, что приходит в мою голову вечером на кухне и того, что своим светом затмит эти старые серые стены.

Под видом «того» мне, сперва, пришло в голову то величественное небо, что показала мне Мира при первой встрече, и то, что видел я, лежа на кровати ногами к изголовью, смотря в высокое окно. Но нет! Оно ближе ко мне, чем все эти люди, с которыми мне приходится видеться, выходя за пределы двора, но с ним, в его бесконечности, я также бесконечно одинок. Благодаря этому одиночеству я понимаю, что еще рано мне почувствовать все его блаженство, но, также, поздно искать его среди толпы, влекомых своими мечтами и идеями, людей. Мне некуда деваться, остается искать и страдать в своих исканиях.

Я не зря вспомнил Миру сейчас, ведь вспомнились мне и ее слова о том, что нам нужно поговорить. Да, это был всего лишь сон, но разве сейчас я не во сне? Мне нужно ее найти — установил я и оглядел единственный выход отсюда — проломленный пол в соседней комнате.

Дыра эта была не большая, но с легкостью можно было нырнуть в нее и аккуратно приземлиться на такой же пыльный, усыпанный каменной крошкой пол, если удержаться руками за обломанные края и не упасть с полной высоты. Я так и сделал — сначала обступил, поставив ноги по обе ее стороны, нагнулся, взявшись за грубый осыпающийся край и, в надежде, что вместе со мной он не упадет мне на голову, сомкнул ноги и полетел вниз, после чего, удержавшись, растянулся от потолка новой комнаты. Немного попривыкнув, я отпустил руки и, хоть падение было мягче чем предполагалось, оно оказалось довольно неуклюжим, и я, мокрый, стал еще и грязным, обвалявшись в пыли.

Тщетно пытаясь отряхнуться, я огляделся. Деревянная обветшалая, очень тонкая на вид, дверь открывала обзор на половину, но я мог отсюда различить лучи вечернего солнца, заливающие все соседнее помещение. В эту комнату они попадали отчасти, из заколоченных окон. Я неспешно прошел к двери, взялся за ее ручку и потянул до конца. Она оказалась такой же легкой, какой была на вид.

Войдя, я засиял от счастья при виде Миры, даже почти засмеялся от ее необычного, не привычного для ее образа вида. В комнате, как и в той, что мы были при первой встрече, обвалилась полностью стена, и открывался вид на просторный ландшафт диких джунглей; посередине стоял небольшой запыленный столик и два кресла, в одном из которых сидела Мира в темных очках, постелив свою мантию под себя и попивая какой-то напиток. Он больше всего привлек мое внимание, ведь здесь, в этих полуразрушенных стенах бесконечных коридоров и комнат найти что-то такое было бы очень удивительно.

«Выглядишь противно», — честно сообщила девушка, тоже приобретая веселый вид.

Я прошел к ней и сел в кресло рядом, отмахиваясь от пыли, которая полетела с него, когда я резко приземлился.

«Что ты пьешь?» — спросил я после, откидываясь на спинку.

«Мятную воду».

«Где ты ее взяла?»

«Тебе какое дело? Мы в глупом сне, отчего я не могу пить здесь мятную воду? При следующей встрече я могу быть даже верхом на динозавре, наверное так и сделаю», — что-то в ее голосе было ядовитое и низменное, будто детский эгоизм, неспособность к эмпатии.

На этом мы замолчали. При свете солнца все казалось иначе, чем ночью; даже разговор приобретал свой естественный вид обычного разговора моей реальности. Мы просто сидели, наслаждались покоем, и время не летело так быстро, толкая на какие-либо действия, чтобы успеть завершить как можно больше событий. Все было тихо и безмятежно.

Но вот я вспомнил о том, что сказала Мира во сне и снова вернулся в прежнее состояние осмысления и пассивной тревожности. Я не мог точно знать была ли это та Мира, что сейчас сидит передо мной, или всего лишь плод моего воображения. Но если и это все сон, эта Мира тоже ничем не отличается от той. Нужно было как-то начать говорить, начать эту тему, но я не имел никакого понятия с какой стороны подступиться лучше, так, чтобы это не выглядело глупо и наивно.

«Мне приснился сон...» — начал я, но она видимо все поняла и перебила.

«Не нужно. Мы в глупом сне, ты слишком серьезно все воспринимаешь. Будь проще, — чрезмерная серьезность признак слабого сознания, не готового принять иную реальность, почти ставшую новым домом».

Слова о слабости слегка задели меня, но я предпочел не показывать это, чтобы не давать ей повода к еще одному колкому выражению.

«Я бы не желал себе такой дом», — сказал я чтобы не молчать.

Мира усмехнулась.

«Мы не виделись сравнительно долгое время, но прошло по ощущениям каких-то две недели, — сказала она. — Разве тебе не о чем рассказать мне? Ты же знаешь, что я отличаюсь от тех, с кем тебе приходится видеться в твоей реальности».

Я засомневался в ее последних словах, но все же вспомнил один важный случай, который как бы сам напрашивался быть услышанным. И я рассказал ей о своей слабости того дня, когда мне приснилась девушка, которую я любил. Я четко не понимал в чем важность произошедшего, но чувствовал в этом какую-то связь с тем, что происходит сейчас.

Выслушав, Мира задумчиво склонила голову. Я заметил на ее лице небольшую мягкую улыбку понимания, будто в ней говорила какая-то другая Мира, та, которую видел я звездной ночью.

«После сна у нас появляются новые чувства, которые мы никогда не хотим забывать, — начала она. — Поэтому стараемся протянуть мысли о них как можно дольше. Мы думаем о них, забывая о действительности, но это не наша вина, не должна быть нашей, ведь, фактически, проснувшись, мы потеряли целый мир и это действительно — мы чувствовали его точно также, как настоящий, точно также жили там жизнь. Нас обвиняют в безалаберности по причине витания в облаках, но, поверь, они никогда не поймут нас, оттого, что им не снятся сны, а если и снятся, то с детства приучили их отпускать глупые иллюзии. Для них это ничего не значит. Поэтому, потерявший целый мир, всегда будет ответственен за свои поступки в «настоящем», совершенные по воле новых чувств, но никогда мы сами не должны винить себя за это. Какое нам дело до других? Они никогда не поймут и этому нужно сочувствовать».

Эти слова были мне новы, но никогда я не слышал такого четкого разъяснения и никогда бы не расставил это у себя в голове именно в таком порядке. Иногда что-то остается нам неясным не потому, что мы того не знаем, а потому, что не смогли взять обзор на все детали. Ведь как все просто! Это та же самая моя мысль, которую я думал вечерами на кухне, но на ином, более понятном языке. Мира всего лишь отразила ситуацию в свете этой мысли, и мне показалось, что этим светом можно объяснить многое в моей жизни. Мира продолжила:

«Наши сны — наши тайны, сокровенные внутренние миры. И не оттого нам хочется уйти в них и позабыть реальность, что там намного лучше чем здесь. У меня нет слов, чтобы описать чувство, которое я испытала в одном из снов, оно очень похоже на тоску с примесью боли, глубокого, скрытого счастья и досады. И совсем мне не было хорошо во сне, я точно знала, что теряю там многое, но когда поняла, что просыпаюсь, тысячу раз прокляла реальность за то, что она есть. Я хотела как можно глубже погрузиться в то чувство, оставить его в своем человеческом сердце, лишенном того, что есть у людей из других миров. Но, увы, у сердца нет памяти, оно чувствует, но не умеет преобразовывать их в материальные единицы, как мозг. Я говорю об этом чувстве лишь то, что помню из тех тщетных попыток описать его, когда оно было свежо в моем сердце».

Мира замолчала. Я не знал, что и говорить, сопоставлял в голове свои знания с речью Миры и давал волю новым мыслям. В конечном итоге получил только вопросы, которые тут же озвучил:

«Зачем тогда нужно это состояние, что возникает после снов, если оно в конечном итоге забудется? Зачем вообще нужно то, что нельзя помнить? Чувства, например, для чего эти мимолетные волнения, когда только от них зависит важность чего-то, но в конечном итоге они все же уйдут?»

В глазах Миры загорелся огонь, она будто бы только что поняла что-то очень важное, после чего, оценив простоту этой мысли, подивилась и посмеялась над собой.

«Ох уж это послесновие... — протянула она, — послесновие это вызов!»

«Послесновие?» — задался я.

«Да, послесновие. Оно не так уж и важно, с субъективной точки зрения, но, все-таки, это вызов нашему грязному миру, отголосок глубокого прошлого, человеческого первоначала, ибо сон был с человеком с первых дней его сотворения. Послесновие напоминает нам о том, что действительно важно, но не влечет за собой своими приятными грезами. Оно взывает к действию, оно хочет, чтобы ушла не только черта, грань между миром грез и миром реальным, но и чтобы выцвел контраст».

Я молча смотрел на лицо девушки, сравнивая ее образ представший мне в начале нашей сегодняшней встречи и этот задумчивый, открытый к миру взгляд. Мне не стало ни смешно, ни удивительно, я понял, что человек по природе своей многосторонен и ссылаться на его глупость и низменность лишь из-за соответственного поступка — опрометчиво.

«Есть чувство, — продолжала Мира, — когда все, чем обеспокоены, чему придают значение люди в реальности, с осознанием истинных причин этой значимости, становится совершенно глупо, пусто и оттого безразлично. Тогда ты живешь эту жизнь словно кстати. Все становится ненужно, нет разницы, имеешь ли ты что-то или нет. И когда говорят тебе, с ярым упорством, пущей злостью, о какой-то очень важной потере, например, вложенного капитала, недавно купленной машины, да что там, даже сравнительно небольшой суммы, ты не находишь, что ответить на это, искренне недоумеваешь, не имеешь на это нужных чувств, которые придают значимости этому. Тогда ты осознаешь — ты больше не имеешь способности чувствовать. Но вот, приходит тот самый момент, когда такая жизнь начинает наскучивать, ты понимаешь, что если не нужно в ней ничего, не нужна и она сама, добровольно отказываешься от нее, но не оттого, что не хочешь жить, а оттого, что не нашел в ней того, ради чего действительно стоит жить. Но однажды, от усталости повалившись на траву, хотя бы возле клумбы цветов, или проходя парковую рощу, ты смотришь на плывущие невесть куда облака и сознаешь — их плаванье и есть вся их жизнь. Ветер несет это явление куда ему вздумается, сотни миль, им остается только наблюдать. Они уносимы всегда, уносимы везде и вся их жизнь — бесконечный полет грез по бесконечному, величественному небу. Ты ощущаешь ту же однообразность своей жизни, и осознаешь — вся тяга людей к новым чувствам и переживаниям, есть ни что иное, как попытка придать значимость хоть чему-то в их жизни, ведь без значимости их жизнь не имела бы смысла. Ты осознаешь ненужность всех этих чувств, всех, кроме одного, того, что чувствуешь ты, взглядывая на эти облака, рощу, клумбу. Это чувство — всеобъемлющая любовь к этому миру, к каждому его кусочку в отдельности, это сила, позволяющая видеть свет там, где его нет. Ты живешь эту жизнь словно те же облака и не чувствуешь ни в чем нужды. Ты чувствуешь только одно и это подобно смерти...»

«Как не видеть разницу между сном и явью», — закончил за нее я.

Ход ее мысли, ее привлекательная, красивая речь и интонация голоса, медленно сходящая на нет — все это зачаровывало также, как при первом с ней разговоре, как ее рассказ про звезды, как что-то, что должно поставить точку впервые за долгое время, подытожить длинный монолог, полный рассуждений, требующих ответа. Действительно, я почувствовал, что нужно прекращать думать, прекращать плодить свои мысли в бездействии и начать делать какие-то, пускай незначительные, шаги. Я почувствовал, что нужно отпустить прошедшее и принять брошенный мне вызов.

Солнце уже зашло, оставив за собой лишь проблески на горизонте, ясное небо окропилось звездами. Мира смотрела на меня, чуть улыбаясь. Я сидел на кресле поджав под себя ноги, пытаясь вернуть себе владение мыслью, но все уходило от меня, картинка теряла четкость. Я видел силуэт Миры, который двоился у меня в глазах, пытался собрать его, но все тщетно. Девушка поднялась, взяла свою черную мантию и направилась с ней ко мне. Последнее, что я видел это то, с какой заботой она кутала меня в эту мантию, постепенно исчезая.