Послесновие

Кап-кап, кап-кап — не унималась назойливая вода, но на сей раз будто уже где-то здесь, прямо под ухом, осторожно падала, ударяясь об лужу. Сон постепенно отходил от меня, возвращая звукам полную волю, и вот я, уже в недоумении, возбужденно открыл глаза. Картина которую я увидел отчего-то заставила меня резко подняться, уперевшись сзади руками в жесткий бетонный пол. Она представляла собой старое замусоренное помещение с двумя окнами, забитыми снаружи; свет проникал через щели досок, а в противоположной стороне — лестничная площадка. Передо мной стоял деревянный поломанный стул, а вода капала из протекающей батареи, расположенной под одним из окон; я лежал прямо перед ней.

«Отчего я так удивился всему увиденному? Отчего так взволновался?» — отзвучали в голове вопросы, но я быстро опомнился, пришел в себя и вспомнил, что должен сейчас лежать дома в своей постели и размышлять над увиденным сном. Но сон совсем не закончился, не хотел уходить. «Только начался» — промелькнуло у меня в голове. Я быстро отмахнулся от этих мыслей и поспешил подняться на ноги.

В оконных щелях не было ничего видно, лишь чрезвычайно яркий свет слепил глаз, будто не солнце было укрыто за этими досками, а большие прожекторы. Я обернулся назад, где оказался еще один дверной проем, пол, сталкиваясь с ним, уходил вниз и был залит мутной серо-зеленой водой. Что-то подсказывало мне, что глубина там чрезвычайная, либо пол вовсе проваливается куда-то на этаж ниже.

Что дальше? Что я должен искать теперь? Из всего что здесь есть меня более всего привлекала лестница, — если она здесь находится, значит можно спуститься ниже; меня всегда интуитивно тянет к выходу. Первый этаж быть может залит, но я все же решил убедиться и подошел ближе, облокотился на перила и глянул вниз. Завал.

Напротив окон есть другая дверь, но она закрыта. Я дернул ручку, оказалось — не заперта.

Осторожно приоткрыв ее, я заглянул внутрь и рассмотрел просторный коридор. Он был отличен от других помещений тем, что сохранился настолько, что можно было подумать будто совсем недавно здесь провели ремонт, и кто-то регулярно ухаживает за этим полом и стенами. Это было совершенно другой помещение, как бы не отсюда, как бы дверь в другое измерение. Было в нем даже освещение — ряд люминесцентных ламп, идущий вдоль. Все слишком стерильно, чтобы казаться правдой.

Я заметил, что одна из здешних дверей открыта вовнутрь и прошел к ней. Она была распахнута настежь. Сама комната оказалась темнее, отсюда было видно пару столов, заставленных разнообразными приборами, колбами, чашечками. На стене висели разного рода инструменты непонятного предназначения, а один из ящиков, стоящих на полу, подсвечивался красным.

Я уже было собрался войти, как мне на встречу, с большой скоростью, вышла женщина в лабораторном халате, сильно напугав меня при этом.

«Ах, ты уже тут. Чего это так долго?» — бросила она, стараясь успокоить какую-то жидкость из чаши, которую чуть не пролила на меня. — «Сейчас, пройди сюда».

Она открыла дверь напротив, пропустила меня и вошла следом. Только войдя и оправившись от неожиданности, я смог ее рассмотреть — темные прямые волосы, спадающие на плечи, слегка поддернутый нос, уверенный оценивающий взгляд и тонкие красные-красные губы, — та самая врач-психиатр. Новая комната, в которой мы оказались, была очень похожа на реанимацию из-за операционного стола, занимающего центр, но та же самая обстановка, как и в прошлой говорила, что это также что-то вроде лаборатории. Все здесь, от стерильности коридора до интерьера помещений представляло из себя больницу, однако некоторые мелочи выдавали истинные цели хозяина заведения, кричали «здесь людей не лечат!».

«Почему вы знали, что я приду?» — обратился я к незнакомке, которая уже копалась в большом стеклянном шкафу.

«Отвечу: подслушала. Но какая же тебе разница?» — она нашла то, что ей было нужно — маленький белый чемоданчик, присела на стул и, положив его на колени, добавила. — «Ты уже тут, стоишь передо мной, говоришь со мной. Живи здесь и сейчас».

Ее ответ показался мне слегка неуместным и ненужным, будто отвечала она то, что первое пришло на ум; оттого я и решил, что ум у нее не в состоянии мыслить здраво и достойных ответов ожидать от нее н стоит.

«Итак, — продолжила она, — что вас беспокоит?»

«Да ничего особо».

Женщина засмеялась, — «Зачем ты тогда пришел?»

«Вы мне скажите, во всяком случае я не знаю».

Сложно было ответить на этот вопрос. Даже если бы я подключил все свои подсознательные ощущения, чтобы определить что со мной сейчас происходит, я бы не смог. Мысленно я еще не отошел от встречи с шахматистом, и казалось, что на этом все кончено, хотелось мгновенно проснуться в своей кровати, чтобы закончился весь этот горячечный бред.

«Итак, что же тебя беспокоит?» — повторила она.

«Я больше не различаю реальность от снов», — все, что я мог сказать.

«А что привлекает тебя больше?» — доктор отвлекла свое внимание, открыв чемоданчик и, внимательно оглядев, начала что-то искать в нем; видимо хранилось там куча всякой мелочи.

«То, что более важно».

«Что по-твоему важнее другого?»

Этот вопрос оказался еще сложнее. Доктор постукивала какими-то железками в чемодане, из-за стола я не мог разглядеть чем именно, но звук этот раздражал и не давал собраться с мыслями. Не смотря на мою несосредоточенность, ко мне пришла моя излюбленная мысль, которую, может быть, раз в неделю да подумывал я вечерами на кухне.

«Мне кажется, что реальность совсем не важна, — отвечал я, — мы с большой глупостью придаем ей большую важность лишь потому, что все, чем хотим мы обладать, находится в ней. Люди постоянно стремятся прибрать все к рукам, играют в игру: кто больше наберет всякого, как сороки, соорудившие свое хранилище в дупле, а тех, кто стремится к тому, чем завладеть нельзя, к тому, что безразлично другим, нейтрально к общественным статусам, они презирают, отправляют в общественные низы и считают, что имеют право вытирать ноги об эту грязь. А грязь находится одной ногой здесь, другой там, ей тяжело с остальными людьми, и попытка уйти полностью оправдана».

«Реальность не важна? — снова смеялась женщина, — а ты думаешь грезы важны?»

«Разве нет?»

«Нет. Ничего не важно, можешь сегодня же умереть».

Доктор отвлекла внимание от чемодана, сложила руки на столе и уверенно, с каким-то азартом в глазах, вперила в меня свой взгляд.

«Все-таки ты высказал очень интересную вещь, — начала она. — Меня привлекает в ней не сама суть, к которой я только что придралась, а причина, по которой эта мысль возникла в твоей голове. По этому поводу я хочу высказать свою мысль и прийти к общему с тобой компромиссу.»

Я молчал, мне было все равно, к тому же я хотел посмотреть на то, как изменится ситуация, если я перестану реагировать на возникающие раздражители в виде нее. В реальности она была менее разговорчивой и назойливой, это говорило о том, что передо мной не она.

«Ты определенно знаешь, что жизнь твоя пуста без твоих снов, — начала доктор, не дожидаясь моего ответа, — ведь все, что важно для людей той, твоей, реальности — это всего лишь материал, взывающий к временной эйфории и иллюзорному счастью; а в твоих снах все иначе, какими бы они не были, чувства, испытанные там более чем настоящие, они для тебя всё, чем ты можешь охарактеризовать свою жизнь. Но и в реальности тоже нужно присутствовать? Ты так думаешь, и это есть причина по которой всем дозволено топтать тебя без разбору, это делает тебя слабым. Понимаешь, что я хочу тебе сказать, — взгляд ее, казалось становился еще голоднее и голоднее, она будто приблизилась ко мне, придвинулась на столе. — Где кончаются границы разумного, кончается и пустота, которой ты живешь, а вот начинается все самое интересное. Только безумцы смотрят на разумный мир достаточно широко, чтобы его понимать, потому что он у них как на ладони. Только безумцы обладают свободой. Но представь, будто безумца, повидавшего мир за пределами, затащили обратно в границы разумного; представь как будет ему тесно! Я думаю, тебе и не нужно это представлять. В такой тесноте томится и множится безумство. Поэтому я хочу забрать твое сердце! В нем достаточно безумного, чтобы затмить свет всей моей коллекции».

После последних слов стал понятен и ее азарт, и ее интерес — она коллекционер. Но разве это не первое, что указывает на собственническую сторону личности? Отчего она говорит так, будто понимает мою сущность больше меня самого? И отчего я охотно верю во все сказанное, понимаю, что действительно так и есть?

Принятие полученной информации не предчувствие, выказывающее недоверие, и это чувство возникло у меня после осмысления всего ей сказанного. Да, может она и говорит правду, может и понимает больше меня, увидела больше меня, но это не говорит о том, что сама она поборола в себе внутреннего зверя. Безумие — явно полезная сторона человека, но ее безумие оказалось выше ее воли, выше ее человеческой сущности. У нее давно нет сердца, и она собирает чужие в надежде восполнить утрату! Я не могу себе позволить стать такой же как она.

«Но разве рассудок не определяется мозгом? — попытался я отговориться. — Лучше забери мой мозг, он мне часто бывает не нужен».

Женщина засмеялась и снова увлеклась своим чемоданчиком, послышался лязг железок.

«Милый мой, мозг всего лишь инструмент в руках души, — сказала она, — он не может заболеть, лишь сломаться, если руки неумелы или трясутся в судорогах от какого-либо заболевания. Оттого и называют нас ДУШЕВНО больными. А душа заключена там, где сосредоточена вся жизнь глупого несуразного тела, которое таскаем мы зазря. Тело в твоей реальности тоже всего лишь материал, объект, имеющий свою цену. Подумай сам, так ли оно тебе нужно? Отдай мне свое сердце, отбрось с ним ненужный груз и иди дальше. Ты будешь более чем свободен, ты будешь более чем безумен. Поверь, там нет ничего, кроме всеобъемлющего взгляда назад..."

Она наконец-то нашла то, что искала в чемодане. Это был длинный, отточенный скальпель. Я увидел его в ее руке, и мельком глянул в сам чемодан, когда она отставляла его в сторону, он до верха был забит разного размера медицинскими инструментами разного состояния. Какие-то из них были новыми, чистыми, но виднелись и старые, запачканные, которыми пользовались не раз.

Мне стало страшно, я нервно бросил взгляд на открытую дверь в коридор, она это заметила, но не спешила с действиями.

«Что скажешь?» — раздался надо мной ее голос.

Отчего то я не заметил как она поднялась и уперлась руками в стол, видимо совсем потерялся от страха.

«Вы, как любой доктор, хорошо понимаете анатомию... — решил я попытаться. — Но разобранный на части человек не сможет жить. Соберите его у себя в голове, может тогда увидите всю его суть, когда он проявит ее на деле».

Доктор ехидно улыбнулась.

«Уже собрала».

Где-то в коридоре послышался подтвердительный рык. У меня кольнуло в груди от страха, душа ушла в пятки.

«И сейчас он проявит себя на деле», — добавила она.

Я понял, что времени у меня нет и, немедля, рванул со стула, с невероятной для себя резкостью бросился к двери и, выбежав, закрыл за собой и задержал, чтобы дать себе время осмотреться и оценить ситуацию. В шести метрах от меня, в той стороне откуда я пришел, стояло нечто человекообразное. Оно будто бы было собрано по кускам, как плюшевая игрушка. Да что там, оно действительно было собрано по кускам! Все это мясо покрылось какой-то слизью, и я вспомнил ту зеленую мутную воду, рядом с которой лежал, стало жутко противно.

Бежать! Спустя мгновение я уже врезался в двери, находившиеся в конце коридора, они отлетели с большой силой и ударились в стены, после чего сразу же вернулись в прежнее положение, закрыв мне обзор на тот кошмар, что вызывал у меня тошноту. Я оказался в холле, пустом, но таком же чистом и естественном. В нем не было окон, но весь его вид подсказывал, что все здесь исправно и может привести меня в любое место, какое должно быть в обычной, не выходящей за границы разумного, больнице. Быстро сообразив, что где-то здесь должен быть лифт или лестница, я кинулся бежать из этого холла едва появившись здесь.

Добежав до перехода в следующий коридор, я услышал тот же удар дверей об стены и настойчивый, упорный, быстрый широкий шаг. Двери, двери, двери, лифт — я резко затормозил около него и забил по кнопке вызова, тем временем силуэт преследователя уже показался в сорока метрах от меня, именно столько тянулся этот коридор, в конце которого, вместо еще одного холла, был спуск. Времени уже не оставалось: двадцать пять метров, двадцать, пятнадцать. Сердце, казалось, вот-вот готово отказать, замереть от страха и больше не биться. Не этого ли он добивается? Но вот двери лифта со скрежетом открылись и я быстро вбежал, ударив по кнопке «1». В последний момент я увидел это чудовище, прямо перед закрывшимися дверьми и, обессилев, упал на пол.

«Прямо как в ночных кошмарах или фильмах: в последний момент» — подумал я, пытаясь отдышаться, и заметил за собой нервную ухмылку облегчения. Однако, этот кошмар внутри моего сна, и не весть как он может закончиться. Я уже спасся! Когда он спустится на первый этаж по лестнице, меня уже там не будет. Но где я буду? Что находится за пределами этих стен? Может этим и закончится мой сон?

Ответ не заставил себя ждать, я только и успел вздохнуть полной грудью, опереться спиной о стену и расслабиться, как, заморгав, потух свет, послышался скрежет за стенами лифта. Он неспешно затормозил и, вскоре, остановился вовсе. Больничные стены не хотят меня отпускать — понял я. «Так и закончится этот кошмар? Я задохнусь в лифте?» — логичные вопросы, а последующий ответ на них, — отдаленно послышавшиеся удары, где-то над лифтом. Чудовище не хочет меня отпускать, оно идет за мной, а я заперт здесь и не могу ничего поделать. Моя душа не хотела с этим мириться, но все же поняла безнадежность ситуации и решила запереться в моем теле, спрятаться, забиться где-нибудь в отдаленном уголке и трястись от страха, трястись в этой непроглядной темноте до замирания сердца. «Так заканчиваются кошмары» — сказал я ей, добиваясь ее равнодушия, но она успокоилась лишь тогда, когда услышала другой голос не менее знакомый.

«Боишься?» — насмешливо прозвучал он из темноты. Это был голос Миры. Зажегся маленький огонек, это Мира держала в руках у себя что-то вроде спички или зажигалки, освещая свое лицо. — «Пойдем со мной, у нас теперь есть о чем поговорить» — сказала она, потянулась ко мне руками, обвила вокруг шеи и нырнула в темноту, утопив меня в ней.