Послесновие

Осень кружит голову, как какая-то содержанка. Порой кажется, будто любит она тебя, оттого, что родился осенью, оттого, что веет она любимыми ветрами, унося с собой летнюю беспечность, и, выветривая из головы все эти надуманные, такие чужие, как оказывается после, и слишком амбициозные мысли; но отчего же приносит она с этими же ветрами душевное безобразие, заставляет чувствовать одиночество в ее же присутствии? И я лежу на кровати ногами к изголовью и думаю: ничего не важно для меня. Все вокруг так безобразно, глупо и низменно... Зачем мой коллега флиртует с этой легкомысленной девушкой, размахивая сигаретой в руке и периодически сплевывая на грязный замусоренный асфальт, иногда выдавая глупые, грубые смешки? Зачем обсуждают за столом мои родственники всех этих людей, которые давно покинули границы их жизни, остались далеко позади? Зачем говорит эта женщина битый час о том, как возросли цены на продукты, где лучше их покупать, что дешевле всего... и почему этот мужчина так усердно старается доказать своей жене, что именно она виновата в его апатии, в его пренебрежении к детям, работе, страсти к алкоголю? Порой нахожусь я на работе и становится противно, ведь все находятся со мной же здесь потому что им нужно обеспечить себя месячным зарядом удовольствия, расслабляющего мозг, отвлекающего от абсолютно всего, что может происходить вокруг, независимо от важности. Они живут эту жизнь стараясь получить от нее как можно больше всего, что может она дать, ничего не предлагая взамен, совсем как паразиты. И этот несовершеннолетний шкет обсуждает с худым, забитым наколками, стриженным налысо кассиром свой вечер, проведенный в компании трех девушек и двух бутылок вина.

Среди всего этого безобразия я смею существовать и крутить в голове все эти, мало кому понятные мысли?! Как чужеродный предмет естественная среда старается вытолкнуть меня из всего этого и только тем способом, который доступен ее демоническому началу.

И вот я лежу на кровати, ногами к изголовью, смотрю в высокое окно, на серое, серое небо, бесконечный небосвод. На нем нет звезд, не видно ни луны, ни солнца, лишь сплошная бело-серая фактура облаков. И я ловлю себя на мысли, что очень приятно смотреть на него, после всего, что привиделось за день, и понимаю, что оно — единственный кусок природы, с которым человек бороться бессилен. Все эти самолеты летают по нему, оставляя дизельные испарения, трубы фабрик выбрасывают в него свои яды, но все это тщетно, ведь скорее небо обрушится на людей, чем они смогут его изничтожить! Этот священный кусок бесконечности в моем окне — скорее единственное, что дает ответ на причину моего существования. Я смотрю в него и понимаю: все что сейчас важно — это вот это вот небо, только оно не тронуто всем безобразием человеческого демонического естества. Я смотрю в него и становится так тоскливо, ведь среди всей бессмысленной, глупой, паразитической человеческой деятельности в этом мире остаемся только мы — я и это бесконечное небо.

И вот я лежу, и на кухне слышится какой-то назойливый периодический тихий шум, будто аккуратными движениями ходит кто-то по столу, иногда задевая предметы, а ведь дома я один. Неохота вставать, покидать пределы нового покоя, и уже я подумывал скинуть непонятные звуки на трясущуюся во время работы стиральную машину, но что уж делать, вдруг действительно что-то там случилось. Я нахожу в себе силы, поднимаюсь, делаю шаг к двери, открываю ее и расцветаю в улыбке, при виде уже знакомой картины.

Однако, здесь все более иначе чем в прошлый раз — один пыльный коридор, с заваленной в конце дверью и разбитая стена, откуда поступает естественный дневной свет. Мира! Я же совсем забыл про Миру! Все-таки сбылись мои предположения насчет памяти сердца, но, быть может случится, что я выйду, а она уже ждет меня там?

Я бегу к развалинам, и вижу не Миру, но, сперва, ничего кроме насыщенно желтых солнечных лучей, бьющих в глаза. Понадобилось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к этому и разглядеть зеленеющий пышный сад, цветущий во всю свою силу. Никогда прежде не видел я таких садов, да и сложно представить его в обыденном человеческом мире. Нет, я не поверю, что может быть даже в самом богатом южном земном саду таких пышных и больших кипарисов, и даже самые старые яблони, дубы и акации никогда не доживают до таких размеров, и не может простой, цветущий, огородный плющ так раскинуться на этой тонкой каменной арке! Он будто всем своим существом тянется к лучам светила, бросая к нему вперед свои пышные листки, сливаясь с ними, как, впрочем, все здесь находящееся; все здесь в своем естественном свете отражает желтый контраст через чур желтого солнца. И сам сад так и кричит всем своим видом: «Посмотрите какой я! Какой я живой! Видите эти серые, серые стены? Даже они в моей желтой зелени так и пылают жизнью. Видели ли вы таких стен прежде? Они так и светятся от счастья, а все потому, что я живой!»

Арка с дорожкой из грубого булыжника влекла к себе и далее, чему я охотно решил поддаться — пошел туда, куда она обещала меня привести. Я шел вдоль обросшей мхом и плющом ограды, выложенной из камня, все выше и выше поднимался путь, пока не вышел на просторную площадь.

Самым главным из того, что привлекло мое внимание была большая шахматная доска, занимавшая центр и, вообще, преимущественную часть пространства. Фигуры на ней были в половину человеческого роста и стояли в исходном положении. Но я не стал так долго уделять им внимания, ведь все это пространство с клумбами, лавочками, арками, арочками и деревцами оказалось чем-то вроде очень большого балкона с видом на... я не был уверен в том, что действительно вижу, но подбежал ближе, и передо мной раскрылся до невозможности большой и просторный город, совсем непохожий на тот, что мне показала Мира. Этот был слишком грязным, более пустынным, и не было на нем ни одного зеленого пятнышка-растения. Края его скрывались в каких-то застывших облаках пыли, а многочисленные здания и домики пожелтели, то ли от этой же пыли, то ли, как и сад, от специфичного солнечного света.

«Когда-то там жили люди» — произнес спокойный и приятный голос, но от неожиданности я обернулся слишком резко и неловко.

Это был средних лет очень неопрятный и небритый мужчина. На нем был длинный коричнево-рыжий плащ, грязный и порванный в полах и старая грязная шляпа, из-под которой выбивались сальные, золотистые длинные кудри. Он медленно пошел ко мне вдоль шахматной доски и остановился дойдя до слона, на которого оперся в полусогнутом состоянии.

«Когда-то отсюда можно было видеть как и куда течет их жизнь, — снова начал он. — Но со временем наблюдать за ними становилось все менее и менее интереснее... Ты когда-нибудь переставал замечать вокруг себя людей, оттого, что их появление становилось частью интерьера?»

«Нет» — честно ответил я, ведь людей я боялся и трудно было не заметить то, что вызывает раздражение.

«Я переставал замечать их постепенно. Смотрел за ними каждый день, вечерами осознавая, что не увидел и половины тех, кого знал раньше. Менялся внешний вид их места жительства, а они как будто начинали меняться в соответствии с ним, подстраиваясь под стены этих домов, тротуары улиц и проезжающие автомобили, да так, что вскоре совсем исчезли! Ты знаешь, они сами этого хотели и были готовы убить ради возможности стать тем, чему поклоняются. Я даже боялся спускаться к ним, гляди еще окрестят сумасшедшим и прилюдно казнят на площади...»

Мужчина выпрямился, потянулся и зевнул, после чего оглядел шахматную доску и спросил:

«Сыграешь со мной?»

«Могу», — воодушевился я, несмотря на то, что не играл несколько месяцев. Раньше я играл очень хорошо, это и придало мне пущей уверенности.

«Иди, я уступаю тебе белых»

Я прошел в тот конец поля и стал напротив своих фигур. Мужчина деловито расположился рядом с черными, воодушевленно осмотрел доску и с мягкой улыбкой взглянул прямо мне в глаза, видимо в знак того, что можно начинать.

Для начала неплохо было бы вывести слона, поэтому я решил выдвинуть пешку на «b4». Когда я подошел к ней и начал двигать, это оказалось куда легче, чем представлялось сперва, будто внутри она была полая. Мужчина снял свою старую шляпу, бросил ее на лавочку и ответил ходом — конь на «f6», я тут же направился к своему коню и симметрично поставил его на «f3». Противник ответил центральной пешкой со стороны короля, и здесь я все-таки вывел слона, поставив эту пешку под удар. Далее очень странный и на удивление недальновидный ход со стороны незнакомца — конь на «d5», на который я ответил пешкой на «с4», прогоняя его с центра, но он ушел к моему коню, представ перед ним в упор. Тогда я снова решил прогнать его и пошел пешкой на «g3». Следующий ход противника — вывод ферзя на поле «е», что отвлекло меня от коня, ведь по предыдущим ходам было видно, что этот мужчина либо начинающий игрок, либо сделал ход конем спонтанно и не хотел его потерять; из всего этого я понял, что можно было бы поставить ловушку его ферзю, слишком глупую, но вдруг повезет, он не заметит ее и играть дальше будет куда легче, зная, что самая сильная фигура есть лишь у меня. Я пошел слоном на «е5», съев его пешку и предоставив в полное распоряжение его ферзю. В это время мой забытый конь защищал эту клетку. Но незнакомец даже не удивился и не глянул в сторону коня, а ответил пешкой на «d6», прогоняя слона, не задействовав ферзя. На что я рассчитывал? Ловушка была слишком детской, поэтому мне не оставалось ничего кроме как отодвинуть слона на одну клетку в обратном пути. Далее мы всего на всего обменялись пустыми ходами боковых пешек, в надежде, что кто-то сделает какой-либо провокационный ход, после чего противник выпустил слона, взяв под удар большое количество клеток, а я ответил тем, что в попытке занять хоть какое-то преимущество, не подумав, поставил коня на «g6». Здесь была моя самая большая ошибка, которую я понял только через мгновение и которую упорно не замечал раньше — все это время у моего короля не было никаких выходов, на случай если ему придется бежать. С одной стороны он был закрыт моим ферзем, с другой белопольным слоном, а спереди тремя нетронутыми пешками. Поэтому, следующий ход противника — конь на «d3» оказался матом.

«Вам мат!» — воскликнул мужчина, раскинув руки.

Поставив коня в это положение, он оказался близко ко мне, поэтому дружелюбно протянул мне руку в знак окончания партии. Он радовался своей победе как ребенок, приплясывая на доске и чуть ли не подпрыгивая, это очень меня удивило и умилило, ведь не может же человек его возраста так себя вести. Совсем как подросток! Даже весь его внешний вид кричит об этом — молод не по годам.

«Прости, ты не расстроен?» — спросил он опомнившись.

«Нет, совсем нет», — улыбнулся я.

«А знаешь почему? Потому что я совсем не кичился этой победой. Я очень люблю шахматы за то, что они очень романтичны и символичны, за то, что есть в них миллионы вариаций победы и за то, что очень интересно выстраивать механизм, который будет настолько силен, что не поддастся противнику ни в коем случае и за которым впоследствии можно будет наблюдать, но что я не люблю в шахматах, так это дурную сторону их природы — конечную победу, гнилые плоды, отравляющие и победителя и проигравшего. Как хищник, как кровожадное животное пытается загнать в угол противника победитель и ликует о своей победе, ликует о том, что эта партия теперь за ним, это его партия и его победа. Возвышая себя над проигравшим за счет этой победы, он теряет свой человеческий облик, ведь и вшивый кобель в своих глазах возвышается, прогнав с своего района претендовавшего на его место другого кобеля. Не люблю шахматистов и им подобных! Ты спросишь «чему же тогда ты радовался?», но я уже ответил на этот вопрос — плодовитому созиданию на протяжении всей игры. Я создавал механизм у себя в голове и когда начал воспроизводить его на деле очень обрадовался тому, что он действительно работает. Итог его работы, естественно, — победа, но мне не был он важен, была важна сама работа.

«Получается, что только процесс игры и важен в шахматах?» — не успев осмыслить и половины того, что он сказал, спросил я.

«Знаешь, тут даже не о шахматах... слышал когда-нибудь выражение, что жизнь — это шахматная доска? Если брать это сравнение, то можно сказать, что многие ошибаются, полагая, что должны победить в этой партии, когда их задача только и есть в том, чтобы двигать фигуры».

Мужчина глядел слишком отрешенно и задумчиво, будто говорил сам с собой, погрузившись в свой внутренний диалог, поэтому я решил молчать и просто слушать его, но вот он закончил, оживился, оценивающе осмотрел меня и спросил:

«Тебе понравилось такое времяпровождение?»

«Еще бы», — ответил я правдиво, ведь интереснее было слушать речи этого незнакомца, вне зависимости от нашего занятия, чем примитивно раскладывать по полкам товар и думать о том, чтобы поскорее уйти домой и заняться более отрадными делами.

«Мне тоже, но на этом мы сегодня распрощаемся» — сказал мужчина, подбирая с лавки свою шляпу и легким движением накидывая на голову. — «Тебе уже пора».

Я всего лишь смотрел на него, не имея никакого желания покидать это место, а он ходил по шахматному полю, поправляя фигуры. Закончив с этим делом, он обернулся, увидел меня и почти виновато произнес:

«Ах, да, совсем забыл. Тебе в ту сторону, — его палец устремился мне за спину, на дверь высокого сплошного здания без окон, тоже, как и все здесь, обросшего плющом. — Дальше ты сам знаешь что делать».

Искать комнату. Я уже было собирался направиться в указанное место, но почувствовал, будто забыл о чем-то очень важном и не смог вспомнить о чем именно. Стоять так было очень неловко, нужно было идти, но сначала я должен был убедиться в том, что ничего не упускаю.

«Мы с вами еще встретимся?» — спросил я незнакомца, который уже было собрался провожать меня взглядом.

«Да-да, думаю совсем скоро» — он смотрел на меня с ожиданием.

Я понимающе кивнул и, в конце концов, ушел к двери.

Были в этом мужчине какие-то недомолвки, во всем его существе, какие-то намеки, на момент мне даже показалось будто раньше мы были знакомы, а может и более чем. Ничего не произошло во время игры и разговора с ним, казалось даже, что прошло все это так быстро, что могло бы и забыться, если бы не внезапное чувство родства, заставившее позабыть на время больше о реальности, чем об этом мимолетном мгновении. Казалось, он был воплощением какой-то части, стороны моей жизни и, если так, то определенно лучшей. Что-то хотел он мне показать и не в прямых, более-менее понятных мне речах, а, возможно, каких-то образах, даже движениях. Все в нем о чем-то говорило. Быть может потому что жило? Как тот величественный сад. Тогда уж не сам он хотел мне рассказать о чем-то, а я невольно прочитывал все это в нем — мы привыкли думать, что если что-то говорит, то непременно хочет о чем-то кому-то сказать, но почему бы ему и не говорить просто так, если оно имеет такую возможность.

Спустя, как мне показалось, получаса поисков я нашел кое-что, что могло привести меня к комнате, это были старые ржавые трубы, пробитые в некоторых местах. Они определенно должны были вести куда-то. По одной из них я и пошел и привела меня она в точности туда, куда нужно. Комната эта была как и все — посыпалась в стенах и потолке, обветшала, но все еще выглядела максимально уютно настолько, насколько может быть уютной комната в этих бесконечных лабиринтах, возможно потому, что сохранила хоть какой-то намек на то, что когда-то была чьим-то домом. В одном ее углу стояла старая чугунная ванна, а рядом мойка и побитая запыленная стиральная машина.

Ванна бесспорно должна была стать моей кроватью на сегодня. В ней, казалось, будет безопаснее всего. Но это требовало подготовки. С трудом, но я открыл круглую дверцу стиральной машины и нашел в ней хорошо сохранившееся, неприятно пахнущее, но, спасшееся от этой окружной грязи, толстое одеяло. Я застелил им пыльное дно ванны, улегся следом и крепко укутался.

Пахло сыростью, где-то слышался медленный размеренный стук, будто тяжелые капли падали с большой высоты, ударяясь об бетон или железо. Поначалу я подумал, что течет какая-то из труб, но стук сперва раздвоился, потом упал целой дробью, посыпал как горох. Почти уснув я понял — это пошел дождь. Еще где-то вдалеке слышались периодические удары грома, но они становились все дальше и дальше, пока не ушли совсем.