Послесновие

Длинными зелеными и желтыми полосами тянутся поля вдали за рекой, и это красиво, но лишь со стороны. Там делать нечего, я в этом убежден. Когда был помладше, я часто уходил туда, чтобы ощутить все, что видел как на ладони там, рядом с собой, чтобы стать частью того пейзажа, который неоднократно всплывал у меня в памяти с другими воспоминаниями детства. Но каждый раз, добравшись до нужной точки, я видел лишь поле. На что мне это поле? Стройная поросль культур летом и сплошная земля, покрывшаяся инеем или снегом, зимой. Ничего в этом нет волшебного, ничего цепляющего взгляд. Но стоит отвернуться мне от полей, к населенному пункту у реки, рядом с большими холмами, то место откуда я пришел, становится таким же привлекательным глазу, как и ряды полей до этого. Цветущие зеленые сады, частые копна сена и блеск, отражающей солнце, воды летом; белое полотно, укрывающее крыши маленьких саманных домиков, светящиеся окошки и тянущиеся к серому, укрывшему мир как теплое одеяло, небу, свободные струи дыма, зимой. Хорошо там где нас нет. Все это заставляет думать так: раз нельзя любить что-то, находясь рядом, стоит только отдалиться, снова увидеть все прикрасы со стороны и полюбить вновь.

Именно поэтому я не пошел далеко от деревни. Нужно было двигаться, что-то делать, после долгого сна, а у бабушки не было никакого хозяйства, лишь сад, за которым не требовался особый уход. Я пошел по большой главной дороге, криво тянущейся вдоль самых больших и старых дерев, до которых еще не дошли человеческие руки, и вскоре дошел до конца. Кончились здесь и деревья и домики и разъезды, началась сплошная дорога вдоль полей и холмов, а совсем рядом — автобусная остановка.

Я пошел к ней потому что хотел сесть или, скорее всего, не хотел никуда идти, а возвращаться было еще рано, для бабушки нужно было создать видимость, что я действительно достаточно двигаюсь. Остановка была сделана из бетона и покрашена в желтый цвет. По памяти я знал, что за ее стенами и под крышей должна быть лавочка.

Дойдя до нее, я почти испугался — так долго я не видел посторонних людей. Под крышей остановки сидела женщина, от которой я сразу же отвернулся, засунув руки в карманы, придав тем самым непринуждённый вид. Этот день я хотел провести с самим собой и уже собрался развернуться и уйти, как бы странно это не выглядело. Но я услышал как она произнесла мое имя и обернулся. «Это не может быть она», — бросил я себе, узнав знакомое лицо.

— Здравствуйте, — неловко, с натянутой улыбкой, ответил я.

Она встала и подошла ближе, как бы посмотреть не едет ли еще автобус.

— Как поживаешь? Как родители? — спросила она, устремляя взгляд на дорогу, тоже с улыбкой, но гораздо искренней.

— Да отлично, учусь, работаю, приехал вот бабушку навестить, — соврал я. — Родители все работают. Вы как?

— Потихоньку.

На этой остановке я выглядел глупо без сумки, без ничего — если уж не собрался ехать, то зачем пришел, а если и собрался, то почему на легке? Я все думал задать тот вопрос, который возник при виде этой женщины, но он никак не мог сойти с языка. И я понял, что было бы очень неправильно не задать его, из-за этого она бы сочла, что я настроен крайне недружелюбно, что можно было сказать скорее по ней.

— Как там ваша дочь? — все же спросил я.

Женщина будто оживилась, ее взгляд заиграл другими красками.

— Ты знаешь, очень хорошо, я все беспокоилась, но очень зря. На бюджет поступила, на второй курс уже переходит, а, самое главное, замуж собралась. Девятнадцать лет еще рановато, но я вообще думала, что она и до тридцати себе никого не найдет с ее то характером, так что все более чем хорошо. Я за нее счастлива.

«Я тоже» — мысленно сказал я, а сам лишь кивнул. Откуда-то из груди во мне поднимался смех, очень странный, беспричинный и демонический. Я старался сдержать его, ограничившись улыбкой.

Мне на счастье послышался звук мотора, треск камней под колесами и шипенье открывающейся двери. Женщина зашла, я махнул водителю чтобы тот закрывал дверь и ехал, он закрыл, но она смотрела на меня в окно с непониманием. Я тоже ничего не понимал. Автобус тронулся и я дал волю этому смешку, который рвался наружу так, будто бы был истерическим смехом, но на деле представлял собой лишь небольшое «Ха». «Что я делаю?» — спросил я себя и развернулся. — «Время все идет, а я будто бы для него не существую».