Глава 21. «Луна?»
Я не сразу понял, что что-то меняется. Это ощущение подкралось тихо, как раннее утро — сначала только лёгкий свет за окном, потом тепло, которое ты вдруг замечаешь на коже.
Элис отвечала коротко, иногда сдержанно, но в её сообщениях всё равно было что-то тёплое. Она вроде бы держалась на расстоянии, но всё равно подпускала. Смешно: я чувствовал, когда она писала и сразу же закрывала экран. Знал, что она читает мои сообщения по несколько раз, не зная, как ответить. И я это уважал. Не торопил.
Сегодня у нас не было тренировки. Ребята разъехались по своим делам, а я — я шёл по улице с двумя горячими кофе и двумя круассанами в пакете. Просто... вдруг захотелось. Просто подумал, что, может, она ещё не завтракала.
Когда она открыла дверь, на ней была та самая мягкая кофта — моя, тёмно-синяя. Это был странный момент. Сердце внутри будто дёрнулось — не сильно, но ощутимо.
— Ты решил снова стать моим спасателем? — усмехнулась она и отступила вглубь квартиры.
— Не спасателем, — я пожал плечами и поставил кофе на стол, — просто... тем, кто рядом. Можно?
Она кивнула. На кухне пахло корицей. Солнце заливало пол.
— Ты сегодня красивая, — выдохнул я. Просто так. Потому что не мог не сказать.
— Я только проснулась, — тихо засмеялась она, глядя в окно.
— Всё равно.
Мы ели молча. Иногда так проще. Потом я увидел, как на её столе лежит старый блокнот. Пожеванный край, немного исписанных страниц. Я потянулся к нему:
— Это твой?
— Не смотри, — она схватила его быстрее. — Там... там слишком много всего.
— Я бы хотел это прочитать. Когда-нибудь. Если ты разрешишь.
Она ничего не ответила. Только посмотрела на меня — долго. Словно примерялась, можно ли мне доверять настолько. Потом перевела взгляд в сторону.
Мы вышли в парк. Было тепло. Я знал: с ней даже обычный день становится другим. Не ярче, нет. Просто — ближе.
Когда мы присели на лавочку, она вытащила гитару — маленькую, как походную. Просто начала перебирать струны. Мелодия была лёгкой, но в ней была тоска. Я сидел рядом и вдруг осознал: я влюбляюсь. Не стремительно. Не как раньше — не как в юности, когда всё в тебе горит. Нет. Это было по-другому. Будто всё внутри становилось тише, яснее, мягче. Как будто она — это место, где хочется остаться.
— Элис, — позвал я. Она посмотрела.
Я улыбнулся.
— Моя Луна.
— Что?
— Ну... ты такая. Ты — как Луна. Не всегда рядом, но светишь даже в темноте.
Она замерла. Потом вдруг засмеялась — искренне, с этим своим особенным прищуром.
— Это самое странное прозвище, которое мне давали, — выдохнула она, — но... знаешь, оно мне нравится.
— Тогда пусть будет так, Луна, — я чуть наклонился к ней ближе, — мне важно, чтобы ты знала: ты не одна. Я рядом. Даже если молча. Даже если просто с кофе. Я есть.
Она кивнула. Очень медленно. Словно позволяла себе поверить.
А потом, будто ничего не случилось, снова заиграла. И музыка казалась легче. Воздух — прозрачнее. И всё, что было — оно вдруг стало на свои места.
Когда мы вернулись с прогулки, день уже клонился к вечеру. Я помог Элис принести пару покупок из магазина, которые она по дороге утащила в руках — конечно, ни слова не сказала, что ей тяжело. Просто упрямо несла тяжёлый пакет, будто ей это нужно — самой справиться, без помощи.
Она была такой снаружи. Сильная. Собранная. Говорила точно, смотрела прямо. А внутри — я уже чувствовал — там было хрупкое. Там было то, что может разлететься от одного неловкого слова. И я боялся быть тем, кто сделает ей больно.
— Ты сегодня удивительно молчаливый, Педро, — сказала она, когда мы снова оказались у неё в квартире. — Ты чего-то боишься?
— Боюсь, — ответил я честно. — Боюсь задеть что-то, что ты не готова открывать. Хочу быть осторожным. С тобой нельзя иначе.
Она опустила взгляд и тихо прошептала:
— Со мной вообще нельзя.
Я хотел подойти ближе, положить руку на её плечо, но остановился. Она отвернулась, будто сама испугалась собственной искренности. Я понял: сейчас — не время. И вместо того чтобы дотронуться, я просто сказал:
— Ну, ты же знаешь. Я могу подождать. Сколько угодно.
Она кивнула, еле заметно. Но потом вдруг спросила:
— А если я никогда не откроюсь?
— Тогда я всё равно буду рядом.
Мы снова сидели в тишине. Она листала блокнот. Я видел: пальцы дрожат. Там были какие-то слова — возможно, стихи, или песни, или просто поток мыслей. Иногда она делала так: записывала, перечёркивала, снова писала. Она жила между строк.
— А почему ты называешь меня Луной? — вдруг спросила она, не поднимая глаз.
Я усмехнулся:
— Потому что ты притягиваешь. Потому что ты светишь даже когда темно. Потому что ты далёкая, но настоящая. И потому что... ты на меня так действуешь, что внутри становится тише.
Она вдруг подняла на меня глаза. Очень внимательно. Словно искала, врёт ли.
— Ты правда в это веришь?
— Я ничего не придумываю, Элис. Всё, что между нами, — это не игра. Это... просто случилось.
Она снова отвернулась, но губы её дрожали. И голос, когда она заговорила, был уже совсем другим — срывающимся:
— А если я снова всё разрушу? Я ведь умею. Я разрушила всё в Париже. Разрушу и тут.
— Тогда я соберу это по кусочкам. — Я уже не мог не подойти. Медленно, осторожно. — Я не боюсь твоих осколков, Элис. Они — часть тебя. А я... уже слишком далеко зашёл, чтобы остановиться.
Она подняла глаза. И в них — впервые — не было страха. Только усталость и бесконечная печаль, которая казалась почти красивой в свете уличного фонаря за окном.
— Ты дурак, Педро, — прошептала она. — Хороший. Но всё равно дурак.
Я улыбнулся. Потому что это был не отказ. Это было — разрешение.
Мы стояли в её кухне, будто весь город замер. Только чайник шумел вдалеке, и где-то за стенкой лаяла чужая собака.
Я не касался её руки, не тянулся к губам, не говорил громких слов. Я просто был рядом.
И, кажется, именно это ей было нужно.
Она снова отвела взгляд, но не отстранилась, не закрылась. Осталась. Просто молчала, будто прислушивалась — ко мне, к себе, к тому, как тихо бьётся сердце.
Я больше не мог стоять в стороне. Не потому, что хотел большего — а потому что знал: ей нужно чувствовать, что она не одна. Осторожно, почти на вдохе, я протянул руку и накрыл её ладонь своей.
Она вздрогнула, но не убрала руки. Наоборот — чуть-чуть крепче сжала пальцы, будто в этом прикосновении ей стало легче.
— Ты дрожишь, — прошептал я.
— Я всегда так... когда кто-то рядом.
— Тогда я останусь рядом, — тихо сказал я. — Пока ты не привыкнешь.
Она выдохнула. Долго. Устало.
— Может, я никогда не привыкну.
— Тогда я просто не уйду.
Тишина между нами стала тёплой. Не гнетущей — как будто мир наконец отпустил.
Через пару минут она встала с места и вернулась с блокнотом в руках. Присела обратно и, не глядя на меня, протянула его.
— Только не всё. Только пару страниц. Не суди.
Я взял его так бережно, как будто держал не бумагу, а её сердце. На первых строках были слова — не в стихах, не в прозе. Просто мысли, разрозненные, местами исцарапанные, будто кто-то пытался вычеркнуть боль.
"Иногда мне хочется исчезнуть не для того, чтобы умереть. А чтобы проверить: кто станет искать?"
"Те, кто говорят «ты сильная» — никогда не видели, как я плачу в подушку. И не слышали, как я шепчу себе: «ещё чуть-чуть, пожалуйста». "
"Почему, когда я улыбаюсь, никто не спрашивает, не больно ли мне? Почему, если я не кричу, значит, всё в порядке?"
Я почувствовал, как сжимаются пальцы. Словно каждая фраза — это выстрел. В неё. В меня. В то, чего она боялась.
Я закрыл блокнот.
Она не смотрела на меня. Губы дрожали, плечи напряжены. Я знал: сейчас одно неверное слово — и всё рухнет. Поэтому я не сказал ничего. Просто встал, подошёл ближе и мягко, без лишнего, обнял её. Не крепко, не жадно. Так, как обнимают тех, кого долго ждали.
Она не шевелилась.
А потом — медленно — её лоб коснулся моего плеча. Она не плакала. Просто дышала. Словно впервые — спокойно.
— Спасибо, что не боишься меня, — прошептала она.
— Я боюсь только потерять возможность быть рядом.
И в этот момент — в этой тишине, в этом хрупком, почти незаметном касании — я понял: я влюбился.
Не в образ. Не в улыбку. Не в внешность.
А в Элис. Настоящую. Со сломанными крыльями, но огромной душой.