20. признание
Закончив плести венок из ромашек, собранных на поляне, Алина, с счастливой улыбкой, аккуратно надела свое творение на голову Сони, та, закинув голову кверху, словно пытаясь его разглядеть.
— Если после твоих художеств у меня заведутся вши, то ты будешь виновата, — проворчала она, прищурившись от яркого солнца.
— Чтоб тебе тогда клещ в ухо заполз! — шутливо отозвалась Алина, легонько толкнув ее в плечо, отчего та слегка покачнулась. — Достала уже со своими вшами.
— Да тут, кажется, один особо наглый клещ уже вовсю ко мне прицепился, — русая неожиданно резко потянула Алину на себя, и, смеясь, они вместе рухнули на траву, оказавшись в тесных объятиях друг друга.
Опираясь на локоть, приподнялась над Алиной, и венок, не выдержав движения, соскользнул с ее головы, упав рядом.
Медленно приподнимаясь в след за ней, не отрывая взгляда от Сони, в котором плескалось целое море чувств, темноволосая прильнула к ее губам. Девушка, застигнутая врасплох на мгновение замерла, но затем ответила на поцелуй, вкладывая в него всю глубину.
Она углубила поцелуй, осторожно перемещая руку с щеки Алины на ее затылок, желая удержать рядом, не дать ускользнуть этому моменту, который казался таким хрупким и, в то же время, таким желанным. Она чувствовала, как Алина отвечает ей, отдаваясь этому чувству без остатка, полностью растворяясь в нем, и это наполняло ее сердце радостью и восторгом.
Когда они, наконец, отстранились друг от друга, их дыхание было учащенным, сердца стучали в унисон. Агапова, слегка смущенная, но при этом счастливая, улыбнулась, и в глазах заиграли искорки света, отражая всю ту радость и счастье, которое она испытывала в этот момент.
— Я не хочу, чтобы ты была с Даней, — неожиданно, словно гром среди ясного неба, прозвучали слова девушки.
Улыбка мгновенно спала с лица Алины, а глаза потухли, и, прикусив губу, она отвела взгляд, приняв сидячее положение, пытаясь отгородиться от внезапно возникшей пропасти. Она чувствовала себя пойманной в ловушку, разрываемой между долгом, привычкой и желанием, между прошлым и будущим, между двумя мирами.
— Думаешь, я этого хочу? — тихо прошептала она, вновь устремив взгляд на Соню.
— Тогда брось его, — резко бросила Кульгавая, предлагая единственный, на ее взгляд, выход из этой запутанной ситуации.
Темноволосая вздрогнула и невольно отстранилась, отсаживаясь чуть дальше. Соня, почувствовав это, резко отвернулась к ней спиной, желая скрыть свои собственные эмоции, которые накатывали на нее волнами.
— Не начинай, прошу тебя, — взмолилась Агапова, стараясь вложить в свои слова все, что чувствовала к ней, но в то же время не желая углубляться в эту болезненную тему.
— Что не начинай? — вспылила Соня, оборачиваясь к Алине с горящими глазами, полными обиды и разочарования. — Я хочу быть с тобой, ты хочешь быть со мной. В чем, блять, проблема? — она помолчала некоторое время, выискивая хоть какие-то признаки понимания в глазах девушки, хоть намек на то, что ее чувства взаимны. — Может, ты просто боишься, что до сих пор любишь его? Боишься, что это все лишь минутное помутнение рассудка?
— Да боюсь! — вырвалось у нее, и она почувствовала, как ком подступает к горлу, мешая дышать, как слезы, обжигая кожу, текут по щекам, оставляя мокрые дорожки.
Она боялась перемен, боялась разрушить привычный, пусть и давно уже не приносящий радости, мир, боялась потерять Даню, даже если он уже давно перестал быть тем человеком, которого она когда-то любила, боялась остаться одна, боялась неизвестности, которая ждала ее впереди. Страх парализовал волю, лишал способности принимать решения.
— Ты блять вообще понимаешь, что говоришь? — глаза девушки горели обжигающим огнем, полные слез, которые она отчаянно сдерживала. — Я устала ждать, устала быть второй, устала терпеть твою нерешительность. Ты хоть понимаешь, что я чувствую, когда ты, после всех наших ночей, просто возвращаешься к нему и делаешь вид, словно ничего и не было?
Слезы текли по щекам Алины, струясь по коже подобно маленьким ручейкам боли и отчаяния, но она даже не пыталась их вытереть. Резкие слова, словно лезвия, обжигали изнутри, подтверждая самые худшие ее опасения, лишая всякой возможности для оправдания, заставляя осознать всю глубину лжи и трусости.
— Боюсь? — Кульгавая презрительно усмехнулась, но в этой усмешке, скрытой за маской боли, было больше боли, чем злости. — Чего ты, блять, боишься? Боишься потерять эту стабильность, которая уже давно трещит по швам? Боишься осуждения со стороны общества, которому на нас, по большому счету, глубоко насрать?
Темноволосая сжала кулаки, ногти до боли впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы, но эта физическая боль не могла сравниться с тем душераздирающим страданием, которое разрывало душу на мелкие кусочки. Она хотела крикнуть, что это не так, что она тоже страдает, что ей тоже невыносимо больно от этой ситуации и лжи, которая все больше и больше поглощала ее, что она тоже хочет свободы, хочет счастья, хочет любви, но слова застревали в горле.
Слезы одна за другой катились по щекам, безжалостно обжигая кожу и смачивая траву под ними, оставляя на ней влажные пятна. Соня мгновенно уловила каждую сверкающую дорожку слез на лице девушки, каждую дрожь тела и почувствовала, как волна только что бушевавшего в ней гнева, которая накопилась за долгое время, постепенно сменяется сочувствием.
Она видела, как та страдает, как душа разрывается между двумя огнями — между привычным миром и новым, незнакомым, но таким манящим будущим, и в этот момент она вдруг с ясностью осознала, что ее собственные резкие слова лишь усугубили эту ситуацию, причинив Алине еще больше боли.
Руки, до этого сжатые в кулаки от бессилия, теперь мягко, но крепко обхватили темноволосую за плечи, притягивая к себе, прижимая к своей груди. Она прильнула губами к ее плечу, пытаясь каждым поцелуем залечить те глубокие раны, что были нанесены ее же собственными, такими острыми и беспощадными словами.
Алина инстинктивно прижалась к ней, ища в этих объятиях не просто утешение, а единственную защиту от навалившегося на нее мира, от собственной растерянности и боли, от этого ужасающего чувства одиночества. Она чувствовала себя маленькой и потерянной, совершенно не зная, куда ей идти, что делать, как найти выход из этой запутанной ситуации.
Медленно подняв свои заплаканные глаза, в которых отражалась вся глубина ее отчаяния, умоляюще посмотрела на Соню, прося о понимании, которое могло бы стать единственным спасением.
— Дай мне время, — с трудом выговаривая слова, заикалась от слез темноволосая.
Глядя в полные слез, молящие глаза, Кульгавая почувствовала, как что-то внутри нее ломается, как последняя стена гнева, воздвигнутая для защиты от боли и разочарования, рушится под натиском этой неприкрытой боли, этой искренней мольбы. Она видела в этих глазах не только слезы, но и отчаяние, вину, и страдание. Вздохнув глубоко и тяжело, выпуская из себя последние остатки своей обиды, Соня вновь обняла ее, прижимая к себе еще крепче.
Но даже в этот момент нежности, когда их тела были так тесно прижаты друг к другу, когда их сердца стучали в унисон, эта жгучая боль отчаяния и неопределенности, вновь дала о себе знать, прорвавшись наружу. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть Агаповой в глаза, и ее голос, хотя и был мягче, чем прежде, все еще нес в себе отголоски недавнего отчаяния.
— Я не могу больше, Алин, клянусь, не могу. Я не буду ждать, пока ты наиграешься в этот гребаный цирк. Мне это нахуй не надо, ты понимаешь? — она сделала короткую паузу, давая ей время осознать всю суть слов, и каждое слово било по Алине, словно удар, усиливая слезы. — Просто скажи мне сейчас, что это все было ошибкой, что наши чувства лишь минутная слабость, ебучий твой недостатк внимания, и я уйду.
— Сонь, прошу тебя, — мольба девушки переходила в стон, ее пальцы судорожно вцепились в ткань футболки Сони, пытаясь удержать ее от неминуемого ухода. — Дай мне еще чуть-чуть времени.
— Я серьезно, — голос стал почти ледяным, несмотря на слезы, блестевшие в ее глазах. — Если ты не хочешь его бросать, если ты не можешь принять это решение, если ты не готова отпустить прошлое, тогда не смей больше даже смотреть в мою сторону, не смей прикасаться ко мне, не смей давать мне надежду, которая меня медленно, но верно убивает, день за днем.
Алина опустила голову вниз, пытаясь скрыть свое искаженное от боли лицо, тело сотрясалось от сдерживаемых всхлипов, и она отчаянно старалась успокоиться, но каждое произнесенное Соней слово, каждое ее обвинение, впивалось в сознание девушки, отдаваясь невыносимой болью в самом сердце, разрывая его на мелкие кусочки. Она каждой клеточкой своего тела, чувствовала, как сильно не хочет, чтобы Соня уходила, чтобы связь между ними не оборвалась окончательно.
— Пожалуйста, — голос прерывался от подступающих к горлу рыданий, но в каждом его звуке звучала искренняя мольба, полная отчаяния и боли.
Кульгавая медленно отстранилась, взгляд, полный недоверия и болезненной усталости, скользил по ее лицу, пытаясь найти там хоть какое-то подтверждение своих надежд, хоть какой-то намек на искренность.
— И что ты мне скажешь потом? — ее губы исказила горькая усмешка, полная боли и недоверия. — Что ты выбрала свою привычную жизнь, а меня отправила нахуй, как минутное развлечение? Скажешь, что это все было лишь временным помутнением рассудка, что я всего лишь очередная ошибка, о которой ты хочешь поскорее забыть, словно не было и ничего?
— Что люблю тебя, — призналась та, поднимая на русую глаза. Слова нежданно вырвались, обжигая ее собственный язык, но принося одновременно и облегчение, и еще больший страх перед неизведанным будущим.
На мгновение повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Алины и всхлипами. Соня, застигнутая врасплох этой неожиданной правдой, замерла, а ее глаза широко распахнулись в чистом неверии, на лице читалось полное замешательство. Она даже не сразу осознала смысл услышанного, а когда осознала, ее охватило чувство, похожее на шок, на потрясение, на невероятное счастье, которое смешалось с недоверием.
— Что? — она склонилась ближе к Агаповой, пытаясь прочесть в ее глазах, было ли это правдой, этой долгожданной правдой, или лишь отчаянной попыткой удержать ее от ухода.
— Я люблю тебя, — повторила девушка, слова были теперь более четкими и уверенными. — Именно поэтому дай мне время.
Сначала в сознании Кульгавой царил хаос, полный недоумения и неверия, ее мозг отказывался принять эту, казалось бы, невозможную правду, но затем, медленно по лицу начала разливаться волна понимания. Глаза, до этого полные обиды и горечи, теперь медленно смягчились, наполнились нежностью, и в них заблестели невыплаканные слезы.
Она медленно, почти неосознанно, подалась вперед, осторожно обхватив руками лицо Алины, нежно касаясь влажных от слез щек, стирая соленые дорожки.
— Я тоже тебя люблю.
Взгляд ее задержался на дрожащих, приоткрытых губах, которые только что произнесли самые важные слова в жизни Сони, и в этот момент она почувствовала нестерпимое желание прикоснуться к ним, вкусить эту истину, эту долгожданную правду.
Девушка медленно склонилась к Алине, их дыхание смешалось в одно, а сердца забились еще быстрее, предвкушая неминуемое единение.
— Можно? — прошептала она, зная ответ, но боясь сделать неверный шаг.
— Тебе не нужно разрешение.
Ее губы прильнули к губам Алины, в этом поцелуе не было ни капли прежнего гнева или отчаяния, лишь безграничная нежность, и та невыразимая любовь, которая, казалось, витала в воздухе между ними.
Это был поцелуй, сотканный из прощения, из обещания, из долгожданного освобождения от всех сомнений и страхов, поцелуй, который говорил без слов обо всем, что было скрыто, обо всем, что рвалось наружу.
***
Ворвавшись в комнату, Алина не успела даже перевести дух, как внезапно оказалась прижать к двери за своей спиной. Соня впилась в ее губы, подхватывая девушку на руки, словно пушинку, а та, инстинктивно реагируя, обвила ее талию ногами, прижимаясь всем телом.
Преодолев небольшое расстояние, плавно опустилась на край кровати, увлекая Алину за собой. Рубашка, сброшенная в порыве, бесцеремонно рухнула на пол, издавая тихий шелестящий звук, который лишь подчеркивал глубокую тишину, под ней оказалась лишь простоя белая майка, сквозь которую проступали изгибы тела. Легкая дрожь пробежала по ее спине, когда Соня кончиками пальцев провела по открытой коже на пояснице, оставляя за собой шлейф горячего предвкушения, который заставил глубоко вздохнуть.
Одна рука скользила по спине, начиная свой путь от основания шеи и заканчивая впадинкой на пояснице, вызывая у той целую волну мурашек, которые пробегали по всему телу, от кончиков пальцев ног до кончиков волос, пробуждая каждый нерв. Другая рука в это время, пробралась под майку, нежно касаясь живота, и каждое ее прикосновение, каждое легкое движение заставляло девушку тихо, почти неслышно, вздыхать от удовольствия, ее тело инстинктивно прогибалось навстречу, стремясь к еще большему контакту.
Русая мягко отстранилась, лишь на мгновение прерывая их физический контакт, но ее взгляд скользнул вниз от припухших губ, которые еще хранили вкус ее поцелуя, к линиям ключиц, затем ниже, задерживаясь там, где тонкая полоска майки уступала место коротким шортам, еле прикрывающим бедрам. Ее палец медленно, с легким нажимом провел по самому краю пояса шорт, очерчивая невидимую границу, и затем она вновь подняла взгляд на Агапову, задавая немой вопрос, который витал в воздухе между ними.
В глубине ее расширившихся до невозможного зрачков, где плясали огни неприкрытого желания, плескалась такая ясность, которое было гораздо красноречивее любого ответа. Не дожидаясь ответа, ибо он уже был написан на ее собственном лице, Кульгавая вновь склонилась к ней, и ее губы оставили на плеча укус.
Легкий укус пронзил темноволосую до самых кончиков пальцев, заставляя судорожно втянуть воздух, и она, словно под гипнозом, подалась навстречу, непроизвольно изогнув спину в немом приглашении, отдаваясь во власть этих пьянящих ощущений.
Почувствовав эту податливость, этот безмолвный призыв, позволила себе еще большее. Поцелуи перемешались с укусами, которые не причиняли боли, а лишь разжигали внутри все более сильный огонь, заставляя тело дрожать от невысказанного наслаждения, от этой грани боли и удовольствия, которая стирала все пределы, все запреты.
Майка, казавшаяся вдруг невыносимо тесной и мешающей, была стянута. Алина, охваченная вихрем нарастающих эмоций, едва могла дышать. Ее легкие горели от недостатка воздуха, а каждая клеточка тела пульсировала в предвкушении. Горячие ладони русой беспрепятственно скользили по ее обнаженной спине, очерчивая каждый позвонок, вызывая волны сладких мурашек. Опуская ее на кровать, ее руки скользнули к поясу шорт, и одним плавным движением ткань мягко сползла вниз, открывая взору бедра.
Прохладный воздух комнаты, едва коснувшись обнаженной кожи, вызвал легкий озноб, который тут же был заглушен горячим прикосновеновением Сониных рук, что скользнули по внутренней стороне бедра. Движение было медленным, дразнящим, с каждым миллиметром поднимаясь все выше, заставляя каждый нерв вибрировать от нарастающего напряжения, от этой сладкой пытки ожидания.
Взгляд, до этого блуждающий по изгибам ее тела, теперь переместился на левый бок, где располагалась татуировка паука. Это изображение, казалось, манило ее всегда. Губы начали оставлять поцелуи у самого основания татуировки. Она не торопилась, позволяя моменту растянуться, наслаждаясь каждым мгновением этой близости, задерживая губы на татуировке.
Рука скользила по внешней стороне бедра, то легко поглаживая, то сжимая его, заставляя тело вновь и вновь изгибаться под этими прикосновениями, все глубже погружаясь в океан нарастающего наслаждения, которое не знало границ.
Соня начала составлять дорожку из влажных поцелуев, медленно поднимаясь все выше по телу, каждый раз задерживаясь на особо чувствительных участках, смакуя каждый миллиметр кожи. Иногда эти поцелуи перемешивались с укусами, заставляя темноволосую втягивать воздух сквозь стиснутые зубы, а все ее тело пронзала волна сладкого, невыносимого мучения. Губы задержались на ложбинке между грудей, затем поднялись выше, касаясь сосков, вызывая у Алины тихие сдавленные стоны, которые были слаще любой музыки.
После этого они устремились к шее, оставляя за собой целую россыпь жарких прикосновений, заставляющих кожу покрываться мурашками, и Алина, потерявшаяся в этом потоке наслаждения, запрокинула голову, обнажая изгиб шеи, предлагая себя без остатка.
— Скажи еще раз, — хриплым голосом прошептала Соня ей на ухо, раздвигая ее ноги чуть шире.
—Что? — все еще пребывающая в полузабытьи от ласк, девушка подняла на нее растерянный взгляд, в котором плескались остатки пьянящего тумана.
— Скажи еще раз, — повторила русая настойчивее, но все еще нежно.
И тогда, внезапно вспомнив, что от нее требуется, и полностью осознав всю глубину этого момента, значимость этих слов в их нынешнем положении.
— Я люблю тебя.
Не дав ей опомниться, Соня тут же прильнула к ее губам. Она нежно покусывала нижнюю девушки, желая вкусить каждое произнесенное слово, и этот укус вызвал у Алины протяжный стон, который потонул в поцелуи. Рука поднялась выше, достигая чувствительной точки. Легкое, почти невесомое нажатие вызвало у нее резкий, судорожный вдох. Ее бедра невольно приподнялись, подаваясь навстречу этому ощущению, а тело изогнулось в немом приглашении.
Алина ощутила первое, едва заметное, но такое значительное движение, которое было похоже на мягкое вторжение, вытесняя остатки воздуха и мысли. Из глубины ее горла вырвался сдавленный стон, а движения с каждой секундой становились все глубже, все интенсивнее.
Стоны становились все прерывистее, они смешивались с едва слышимым шорохом простыней, когда ее тело непроизвольно начало совершать легкие движения, подаваясь навстречу ласкам.
Агапова, охваченная вихрем эмоций, больше не могла сдерживаться, ее пальцы, до этого сжатые в кулаки, теперь расслабились и начали непроизвольно впиваться в простыни, пытаясь ухватиться за что-то реальное в этом вихре чувств, а из груди вырвались новые, более громкие стоны. Горячий румянец расцвел на ее щеках, и она запрокинула голову, полностью отдаваясь этим ощущением.
Чутко улавливая каждую реакцию, каждое едва заметное движение, Соня ускорила темп, погружая девушку в океан неописуемого наслаждения. Каждый толчок вызывало новый головокружительный виток блаженства, от которого в голове Алины шумело, а ее сознание медленно, но верно, начинало отключаться от внешнего мира, полностью растворяясь в водовороте ощущений.
— О господи, — простонала Агапова, сильнее сжимая простынь в руках.
— Что такое, маленькая? — хмыкнула девушка, наслаждаясь ее реакцией, слегка замедлилась, дразня ее и играя с ее чувствами, заставляя ее жаждать большего.
— Не делай так, — выдохнула она, смахнув со лба прилипшие пряди.
— Как так? — прикусывая ее мочку уха, Кульгавая вернулась к прежнему темпу, сжимая другой рукой ее грудь.
— Блять, — запрокинув голову назад, прикусила нижнюю губы, стараясь быть тише, но не получилось, стон, вырвавшийся из ее груди, был слишком громким, чтобы его можно было сдержать. — Так.
— А как тогда? — оставляя поцелуи на шее темноволосой, спускалась ниже к груди, слегка оттягивая кожу зубами.
— Так, — Алина не могла дать внятного ответа, теряясь в океане наслаждения.
Ее тело отвечало на каждое движение, изгибаясь в немом приглашении, и каждый новый импульс заставлял ее бедра непроизвольно приподнимались навстречу, а сдавленные стоны, теперь уже более громкие и протяжные, рвались из ее груди, наполняя комнату сладкой мелодией наслаждения.
Волны жара распространялись по венам, обжигая каждую клеточку, заставляя кожу гореть, мышцы непроизвольно сокращаться в сладких, почти болезненных спазмах. Голова металась из стороны в сторону, оставляя на подушке влажные следы от волос, а по лицу стекали капельки пота, смешиваясь со слезами удовольствия, которые она даже не пыталась сдержать. Чувствуя, как тело темноволосой трепещет под ее пальцами, перешла на резкие движения, заставляя ее выгибаться в дуге.
Охваченная этим новым уровнем интенсивности, вцепилась пальцами в плечи Сони, ногти впивались в кожу, оставляя следы. Дыхание стало прерывистым, она хватала ртом воздух, а тело начало совершать непроизвольные движения, подаваясь навстречу каждому толчку, безмолвно умоляя о большем.
— Не задуши меня, — прошептала Соня на ухо, слегка поморщившись от неприятного ощущения ногтей на коже.
— Ты не внизу, чтобы тебя душить, — с трудом выговаривая слова, темноволосая оставляла легкие царапины на ее спине, ощущая дрожь в ногах.
Тело выгнулось в последнем спазме, который длился мучительно долго, но был наполнен таким невероятным блаженством, что казалось, она вот-вот взорвется. Громкий протяжной стон вырвался из ее груди, и мышцы свело в судороге, заставляя ее вцепиться в Соню еще крепче, а по телу прошла мощная пульсирующая волна, которая, вырвала из нее все до последней капли.
— Уж лучше бы молчала, когда в таком положение, — усмехнулась Кульгавая, отстраняясь от нее.