Осколки судьбы

— Кто пригласил фавнов с арфами? — Эдмунд сдерживал смех, глядя, как один из музыкантов-фаунов, забывшись, танцует в такт собственной мелодии, задевая хвостом стол с угощением.
— Это Люси, конечно же, — хихикнула Селестия, облокотившись на плечо Эдмунда. — Сказала, что праздник без фауна — всё равно что пир без мёда.

Зал сиял огнями. Люстры сверкали, а гости кружились в танце. Это был настоящий бал — в честь окончания лета, в честь мира, в честь жизни.

Селестия танцевала в лёгком голубом платье, волосы её развевались, как облака, а глаза сияли — и Эдмунд не мог оторваться.
— Ты светишься, небесная, — прошептал он ей, когда они оказались наедине в углу зала.
— Это всё волшебный сидр, — засмеялась она. — Или ты.

В это время Рори с Сириусом спорили у десертов.
— Это был пирог с клубникой, я точно помню! — настаивала Рори.
— А я утверждаю, что там была вишня, — ответил Сириус с надменным видом. — И я, как рыцарь, готов защищать эту истину на дуэли.
— Тогда возьми ложку, сэр. И приготовься проиграть.

Бал продолжался до поздней ночи. Были песни, загадки, смешные тосты от фавнов, танец гномов на столах и даже волшебный салют из светящихся лепестков.

Но когда праздник начал стихать, Рори вышла в сад одна. Она посмотрела на окно, где мягко горел свет в покоях Селестии и Эдмунда. В её глазах на секунду мелькнула боль — такая, что даже звёзды будто потускнели.

А потом она вздохнула, надела улыбку обратно и вернулась в зал. Праздник продолжался. Но кто-то уже начал считать, сколько осталось до рассвета.

Рори прошла мимо танцующих, заставляя себя улыбаться, кивать, смеяться, даже когда внутри всё было тугим комком. Сириус подошёл к ней с двумя кубками сока и, протянув один, тихо сказал:

— Ты сияешь сегодня, Рори.
— Не шути, — усмехнулась она. — Я в платье, в котором нельзя дышать. Это не сияние, это мучение.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Они стояли рядом, не глядя друг на друга, и просто слушали музыку.

Тем временем Селестия и Эдмунд ускользнули в сад, подальше от суеты. В тени деревьев, освещённых фонариками, Селестия сняла туфли и встала босиком на прохладную траву.

— Знаешь, — сказала она, глядя в небо, — мне иногда кажется, что всё это... как во сне. Слишком светло, слишком нежно.
— Это потому что ты — сама сон, небесная, — ответил Эдмунд, обнимая её. — И всё вокруг тебя становится мягче, как ты.

Она улыбнулась, но в глубине её взгляда что-то дрогнуло. Как будто её что-то беспокоило. Он не заметил.

— А ты… — она чуть повернулась к нему, — …ты никогда не думал, что всё это может исчезнуть?
— Нет. Потому что я не отпущу тебя. Ни мир, ни тьма, никто. Слышишь? — он посмотрел ей прямо в глаза. — Никто.

Селестия кивнула, прижалась к его груди… но взгляд её снова устремился в небо. Она будто искала ответ — или прощение — у звёзд.

В замке гномы затеяли безумные танцы, Люси хлопала в ладоши, а Питер, подняв кубок, кричал тост за “самую невообразимо прекрасную пару королевства”. Смех эхом отзывался под сводами, и всё казалось идеальным.

Но где-то в другом крыле замка служанка нашла под подушкой Селестии клочок бумаги — письмо без адресата, написанное красивым, мягким почерком:

“Если я исчезну, не ищи меня. Если останусь — не прощай. Всё, что я есть, принадлежит ему… но всё, что я боюсь — уже не под контролем.”

Служанка спрятала письмо обратно. Ей казалось, оно не должно быть найдено. Пока ещё — нет.

А в саду Эдмунд взял Селестию за руку.
— Обещай мне, что ты всегда будешь говорить, если тебе тяжело.
— Обещаю, — ответила она.
Но в её сердце это обещание уже звенело ложью.

(После бала)

Селестия стояла у окна, пальцы касались прохладного стекла. Снаружи сгущались сумерки, небо тянуло за собой туман, как будто кто-то пытался укрыть мир от будущего. Кольцо на её руке пульсировало слабым теплом — словно напоминание, что Эдмунд всё ещё рядом. Пока что.

— Ты всё время здесь, — тихо сказала Рори, войдя в комнату. — Как будто ждёшь чего-то.

Селестия не обернулась.
— Или прощаюсь.

Рори помолчала. В её взгляде мелькнуло раздражение, тревога — и что-то, что она больше не могла скрывать.

— Тебе не кажется, что он ускользает от тебя?

— Ты говоришь про Эдмунда?

— Да. Он не смотрит на тебя так, как раньше.

Селестия наконец повернулась. В её глазах светилась усталость — не та, что приходит от бессонных ночей, а глубже, древнее, будто душа её уже наполовину ушла.

— А может, ты просто хочешь, чтобы он смотрел на тебя?

Рори сжала губы.
— Я не просила тебя умирать, Селестия.

Эти слова прозвучали как пощёчина. Сердце Селестии болезненно дернулось. Она сделала шаг к Рори, не мигая.

— Я не выбрала смерть, Рори. Но она выбрала меня.

— Тогда почему ты не борешься? Почему просто плывёшь по течению?

Селестия попыталась улыбнуться, но её лицо исказилось от боли. На миг ей пришлось опереться на подоконник. Воздух сгустился, в комнате стало тяжелее дышать.

Рори бросилась вперёд, но Селестия подняла ладонь, не позволяя ей приблизиться.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Это просто напоминание. Что время утекает. И у нас его всё меньше.

Рори смотрела на неё с отчаянием.
— Я… я ненавижу, что говорю это. Но, может быть… если бы не ты… он был бы…

— Счастлив? — перебила Селестия. — А ты заняла бы моё место, да?

Молчание. Бесконечно долгое. Потом — шёпот Рори:
— Я не хотела, чтобы всё было так.

Селестия подошла и тихо взяла её за руку.
— Когда я уйду.. — она выдохнула, словно отдавая часть себя, — позаботься о нём. Но не спеши занимать пустоту. Это не про любовь. Это про время. Он будет разбит. Не становись клеем. Стань светом.

Глаза Рори наполнились слезами.
— Ты.. ты уже прощаешься?

Селестия ничего не ответила. Только посмотрела в окно, где в небе промелькнула одна звезда — одинокая, будто знала: пришло её время падать.