Осколки судьбы

Кэр-Параваль утопал в сером тумане. Море было тревожно тихим, будто само Небо затаило дыхание, боясь потревожить то, что зрело в стенах замка.

Селестия медленно шла по коридору, прижимая к груди письмо, которое ей не хватало храбрости отдать. Эдмунд избегал её — вначале ненароком, теперь намеренно. С тех пор как он вернулся с северной границы, он будто бы забыл, как звучит её голос.

В дверях библиотеки она столкнулась с Асторионом.

— Миледи, простите, — тихо сказал он, шагнув в сторону. Его глаза, тёмные и внимательные, задержались на её лице чуть дольше, чем следовало. — Всё хорошо?

Селестия кивнула, но её губы дрожали.

— Когда сердце не на месте, ничего не хорошо, — прошептала она, думая, что он не услышит. Но Асторион кивнул, и больше ничего не сказал.

В зале совета кипели разговоры. Эдмунд резко ударил ладонью по столу.

— Если Тельмар продолжит наращивать силы у границы, мы должны...

— Ты должен отдохнуть, — перебил Сириус. Его голос был ровным, но в глазах — беспокойство. — Ты не спал трое суток. Ты не сражаешься один, брат.

— И что? Если я не буду бороться за этот трон, его займёт кто-то другой. А если я отпущу хоть что-то, я потеряю всё. Даже её...

— "Небесную"? — Сириус пристально смотрел на него. — Так позволь ей быть твоим небом, а не грузом.

Эдмунд поднялся, резко. Он ненавидел, когда кто-то пытался читать его чувства. Особенно когда это получалось.

Селестия сидела в саду. Под её пальцами лежала незавершённая вышивка — голубые цветы на белом полотне. Лира, её молодая фрейлина, присела рядом.

— Миледи... вы всё чаще плачете.

Селестия не удивилась. Лира была слишком внимательной. Слишком доброй.

— А если любовь заканчивается? — вдруг спросила она. — Она ведь может?

Лира нахмурилась, но ответила:

— Я думаю, любовь не заканчивается. Но может стать неузнанной. Или один из двоих перестаёт в неё верить.

Селестия отвела взгляд. Может, это и случилось.

Рори стояла у окна, наблюдая, как Селестия разговаривает с Лирой. Она закусила губу. В её сердце зрела буря. Она всё чаще думала об Эдмунде. Всё чаще ловила себя на том, что надеется... на то, чего не смеет произнести вслух.

— Ты смотришь на неё, как на врага, — прозвучал за спиной голос Сириуса.

— Потому что она мне мешает, — прошипела Рори. — Она делает его слабым.

Сириус приблизился, его взгляд был строгим.

— Нет. Она делает его человеком.

Позже вечером, когда луна висела над морем, как разбитая жемчужина, Селестия и Эдмунд наконец столкнулись в пустом зале. Она стояла у окна, он — у двери.

— Ты меня избегаешь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я защищаю тебя, небесная. Я не хочу, чтобы ты видела, во что я превращаюсь, — голос его был низким, почти срывающимся.

— А я хочу быть рядом. Даже когда ты рушишься, Эдмунд. Я не боюсь тебя. Но ты... ты боишься меня. Близости. Правды.

Он подошёл ближе, но не коснулся.

— Я боюсь потерять тебя. Потому что ты — всё, что осталось светлого.

Она обернулась. Слёзы скатывались по её щекам, но голос был твёрдым:

— Тогда держи меня. Или отпусти. Не разрывай меня пополам.

Он ничего не ответил. Только посмотрел. Долго. И ушёл в ночь.

А за углом Рори стояла, сжав кулаки. Что-то внутри неё разрасталось, как корни сорняков.

Утро принесло ветер. С него всё и началось.

Слухи. Скандалы. И один поступок, который изменит всё..