Глава 7
Эдильборг праздновал. Эдильборг веселился. Эдильборг наслаждался.
Шум ликующей толпы бил в уши, смешиваясь со стуком копыт по мостовой. Адам крепко держал поводья, направляя лошадь вперед, проталкиваясь сквозь праздничную вакханалию Дня Свершения. А я, сидя впереди и кутаясь в темный плащ, наблюдала.
Фонари, словно светлячки, плясали в ночном воздухе, отбрасывая причудливые тени на лица танцующих. Мелодии, одновременно веселые и тревожные, вибрировали в воздухе, заставляя сердце биться быстрее. За спиной отдался дворец Огненной короны.
Над всем этим возвышались вулканы, чье лавовое дыхание освещало ночное небо багровым заревом. Это было зрелище одновременно пугающее и завораживающее. Я смотрела на танцующих, на их беззаботные лица, на развевающиеся одежды, и думала о том, что при других обстоятельствах я бы... задержалась, наверное. Осталась бы, чтобы увидеть праздник своими глазами, не украдкой, не сквозь пелену страха.
Кидая на Эдильборг последний взгляд, постаралась запомнить его именно таким: залитый лавой и праздничными огнями. А потом — отвернулась, подавляя щемящее чувство в груди. Словно оставляла здесь часть себя, среди этих безумных гуляний, среди этого вулканического пепла. Глупо. Нелепо. И все же...
* * *
В это же время...
Дворец Огненной короны.
Алтарь Свершения.
Рядом — лавовое озеро, потрескивающее в вечной жажде, и россыпь цветов красной примулы, словно застывшие капли крови на раскаленной земле.
Чонгук стоял рядом с алтарем, неподвижный, идеальный, как изваяние. На его бронзовой коже горели, переливались древние письмена. Он напряженно, но нетерпеливо ждал, рассматривая мягкость красного бархата, укрывающего алтарь; представлял, как скоро опустит на него лирэю, как войдет в неё, прикоснется к нежной коже, как проведет по ней языком, как вопьется в губы. Жадно и ненасытно.
Чонгук хотел Дженни.
И желание это... жгло ёрума изнутри, терзало, словно ядовитый шип. Дерзость лирэи, ее непокорность, чистая, незамутненная ненависть — все это опьяняло, завораживало. Веселило. Нравилось. Притягивало. Всё это распаляло его, подталкивая к той самой грани, за которой рассудок окончательно терял власть над звериной сутью.
Чонгук знал, что она ненавидит его еще и за ту цену, которую он потребовал сегодня — в День Свершения, за тот долг, который она должна, обязана, вынуждена уплатить. И он готов принять эту ненависть. Всю. Полностью. Без остатка. А потом подчинить.
Дженни, закутанная в алые шелка, скользнула по каменным плитам, подходя ближе. Лицо скрывала плотная вуаль.
Ёрум медленно развернулся, сердце забилось сильнее, предвкушая момент. Письмена вспыхнули, желая освободить древнюю силу.
Каждый шаг лирэи отдавался глухим эхом в тишине, нарушаемой лишь клокотанием лавы и шелестом примул. Каждое движение плавное, почти гипнотическое.
Чонгук с трудом сдерживался, наблюдая за приближающейся тонкой фигурой.
Он желал её.
Не только телом. Он желал её дух, её силу, ту искру ненависти, что горела в её глазах всякий раз, когда Дженни смотрела на него, когда видела в нем чудовище, палача, предвестника погибели. И это лишь усиливало его влечение, добавляя горький привкус запретного плода. Чем сильнее её отторжение, тем яростнее становилось стремление обладать ею, сломить сопротивление, увидеть, как эта ненависть переплавляется в нечто иное, более сильное, более ценное. Он хотел увидеть, как Дженни примет свою судьбу.
Когда лирэя подошла достаточно близко, Чонгук тихо произнес:
— Если ты здесь, значит, смирилась. Это радует. Обещаю, ты полюбишь Эдильборг. Ты полюбишь меня.
Алэр протянул руку и медленно, словно прикасаясь к хрупкому цветку, поднял плотную, расшитую бисером вуаль.
Миг. Один, бесконечно долгий миг, и лицо повелителя мертвых земель исказилось от ярости.
Не она. Не Дженни.
Агда...
Служанка вздрогнула и зарыдала. Ее голос, полный истеричного отчаяния, прорвался сквозь тишину:
— Алэр, мой алэр... простите. Я... я... люблю вас! Искренне, честно, отчаянно. Я всегда любила только вас! Умоляю, позвольте мне возлечь с вами на алтаре Свершения...
Злоба пылала в Чонгука, подобно огню в жерле вулкана. Кулаки невольно сжались, ногти врезались в кожу. Письмена потухали и снова загорались, пробуждая новые узоры, перемещающиеся по коже алэра, подобно змеям.
Ёрум с ненавистью посмотрел на Агду. Та плакала, всхлипывая и вымаливая прощение, клялась в любви, в вечной преданности, в готовности отдать жизнь за него.
Вот только... любовь Агды Чонгуку была не нужна.
Агда лишь... развлечение, приятное времяпровождение. Она таяла от любовных ласк и умело ласкала сама, умела отдаваться и дарить свое тело, помогала обмануть любовный голод, но унять его полностью не могла. Наоборот, становилось только хуже: чем чаще и больше алэр овладевал Агдой, тем сильнее желал Дженни...
Гнев распускался в душе ёрума колючим чертополохом.
* * *
Впереди виднелась Черная пустошь — бескрайняя, смертельно опасная пустыня из черного песка и пепла. Величественная в своих просторах и губительна в своей силе. Никто не мог пройти её. Черная Пустошь поглощала, сбивала с пути, уничтожала... Живая пустыня, всегда стоящая на страже своего сердца — Эдильборга.
Мы остановились. Лошадь нервно перебрала копытами, чуя опасность. Адам, угрюмый и немногословный, крепче ухватил поводья и внимательно вгляделся в карту. Я ждала. Всю дорогу мы ехали молча. Адам ничего не спрашивал и не говорил, лишь ехал вперед, желая поскорее выбраться из оков мертвых земель.
— Не заблудимся? — робко поинтересовалась.
Адам промолчал, взвешивая каждое слово.
— Если твой друг не обманул, то не должны.
Я услышала нотки осуждения, но не придала внимания. Адам же — не расспрашивал. Но догадываюсь, что именно его гложило: советник алэра, его правая рука, вдруг внезапно проявил жалость к королеве Вилдхейма и даже пошел на риск, чтобы помочь ей выбраться. Слишком странно, слишком подозрительно, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Адам ожидал, искал подвох, которого... не было.
— Если верить карте, — задумчиво продолжил, — то от сожжённого дерева прямо. — Он поднял взгляд и сразу нашел то самое дерево: сожженное, зловещее и мрачное. — Что ж, вперед. — Карта улетела в дорожную сумку, висящую на груди мужчины.
Черная Пустошь не сразу раскрыла свои объятия.
Сначала это была лишь полоса пепла, тонкая и зловещая, словно предупреждение. Затем, постепенно, песок становился все темнее, пока не превратился в бесконечную черную массу, простиравшуюся до самого горизонта. Здесь не было ни травинки, ни кустика, ни даже кости, белевшей на солнце. Лишь черный песок и пепел, и мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра.
Я поежилась.
Холод, пронизывающий даже сквозь толстый плащ, казался предвестником чего-то ужасного. Страх сковывал сердце, но я старалась не показывать этого Адаму. Он и так был слишком напряжен.
Мы остановились. Я в растерянности огляделась.
— Адам, что происходит?
Мужчина спрыгнул с лошади, судорожно раскрыл карту, пытаясь сопоставить ее с окружающей местностью. И кажется, безуспешно. Адам прошелся взад-вперед, остановился, покачивая головой, а потом, громко рыкнув, скомкал карту и бросил на песок. Я догадалась: мы заблудились.
Он сделал глубокий вдох, скалясь, потом посмотрел на сумеречное небо, постоял так недолго и снова поднял бумажный комок — единственный ключ к выходу.
Черная пустошь... живая. Я сидела в седле и наблюдала за перемещающимися барханами, за неторопливыми движениями дюн, вздрагивала от погребальной песни ветра, вторящей распускающемуся внутри нас отчаянию. Пустыня пыталась запутать, пыталась замести дорогу к желанной свободе. И самое главное, самое невыносимое и печальное, что у неё получалось задуманное! Не было ни малейшего представления, куда ехать. Черные пески были везде, одинаковые и безжалостные.
Адам вернулся к лошади и произнес давно известное:
— Мы заблудились...
Я лишь кивнула, горестно осознавая неизбежное.
— Черная пустошь, говорят, живая.
— Любая пустыня живая. Посмотри какой сильный ветер! Неудивительно, что мы сбились с пути.
— Что теперь делать?
Мужчина пожал плечами.
— Разобьем лагерь, подождем до утра.
— А если за нами придут?
— Другого выхода нет, Дженни.
Адам помог мне слезть с лошади. Я ощутила под ногами мягкость бархатного песка, удивительно теплого, несмотря на правящий холод.
— Главные ориентиры в Черной пустоши — выжженные деревья. Нужно преодолеть пять таких деревьев, шестое находится на выходе. Мы видели всего три.
— Завтра отыщем остальные, — попыталась подбодрить, чувствуя, как тревога с каждой минутой сжимает горло.
— Отыщем.
И пока Адам возился с припасами, я прошлась вдоль нашего «лагеря», изо всех сил пытаясь рассмотреть силуэт четвертого дерева. Тщетно. Вокруг лишь тянулись черные дюны до самого горизонта, словно застывшие волны кошмарного моря, большого и враждебного.
— Не стой там. Иди сюда.
Я послушно подошла, друг протянул воду и кусок вяленого мяса.
— Поешь, нужны силы.
Аппетит отсутствовал напрочь. От страха быть найденной, не получалось даже сделать глоток воды. К глазам подступали предательские слезы. Свобода... она казалась такой близкой и такой недостижимой одновременно.
Мы сели прям на песок, прижавшись друг к другу. Адам приобнял, но согреться не получалось. И кажется, причина даже не в холодном ветре и низкой температуре. Я мерзла от страха.
— Интересно, обнаружил ли уже Чонгук наше исчезновение...
Откусывая кусок мяса, Адам ответил:
— И знать не хочу. Но надеюсь это случится после того, как мы доберемся до Вилдхейма.
— Ты прав, но... бедный Ким Тэхен. Страшно представить его участь.
— Тэхен очень помог. Уже несколько раз. И поверь, он прекрасно знал, на что идет и чем рискует. Вилдхейм никогда не забудет о его благом поступке.
Именно тогда я услышала его...
Низкий, громоподобный рык, сотрясший землю. Я подняла голову и замерла. В небе, над черными песками, парила огромная тень. Сначала я не могла поверить своим глазам.
Это не могло быть правдой.
Но это было.
Дракон!
Настоящий, живой дракон, во всей своей первобытной мощи и величии. Чешуя сверкала, как отполированный обсидиан. Крылья, перепончатые и могучие, рассекали воздух с оглушительным свистом. Глаза... раскаленная магма.
Сердце заколотилось в груди, словно пойманная птица. Я не могла отвести взгляд, парализованная ужасом и... благоговением. Это было... невообразимо. Невозможно. Невероятно!
Я не могла пошевелиться, не могла закричать. Только смотрела, как чудовище снижается, расправляя свои огромные крылья, создавая вокруг вихрь черного песка.
Конь встал на дыбы, заржал дико и отчаянно. Адам тряхнул меня за плечо, вырывая из оцепенения.
— Дженни, бежим! Дженни!
Я попыталась встать, но ноги подкашивались. Перед глазами все плыло. Воздуха не хватало, в горле пересохло. Дракон! Боги, дракон! Это не могло быть правдой. Это сон. Кошмар.
Одна из его лап опустилась рядом со мной, когти, острые, как бритвы, вонзились в песок. Монстр наклонил голову, рассматривая меня. В его глазах, помимо первобытной силы, мелькнуло что-то... знакомое?
Я задохнулась осознанием.
Чонгук.
Это Чонгук.
И сейчас, в истинном виде, он внушал первобытный, животный ужас... Я хотела бежать, спрятаться, зарыться в песок, исчезнуть. Но ноги словно приросли к земле.
Дракон приближался.
И прежде чем я успела осознать, что происходит, огромный когтистый лапа подхватила меня.
Я заорала. Кричала так, как никогда в жизни не кричала. Мир перевернулся вверх тормашками. Песок, лошадь, Адам — все стремительно уменьшалось, уплывая вниз. Меня уносили в небо, в лапах дракона, в неизвестность.
Я видела ужас в глазах Адама, слышала его отчаянный крик, но все это казалось далеким, нереальным, будто происходило не со мной.
Мы взмыли в воздух, над чёрной, враждебной пустошью, выше и выше. Он летел быстро, невероятно быстро. Внизу исчезали дюны, барханы, миражи. Осталась только чернота и страх.
Страх перед ним... Чонгуком.
* * *
Дракон разжал лапу над балконом дворца Огненной короны, на мраморный пол которого я рухнула, пребольно ударившись боком. Само чудовище, страшно зарычав и выгнув мощную шею, ринулось ввысь, цепляясь острыми когтями за стены фасада дворца. Послышался треск. Вниз покатились осколки и камни. Я испугано сжалась, прикрывая голову руками.
Когда зловещий шум стих, а на его место пришла тишина, напряженная и гнетущая, я медленно раскрыла глаза и, покачиваясь, поднялась. Сердце выпрыгивало из груди после пережитого. Вокруг стояла пыль, она лезла в глаза, чувствовалась на языке и губах, оседала на волосах и плечах.
И всё было как прежде... горно-вулканические массивы и реки бурлящей лавы , расползающиеся по Эдильборгу венозной сеткой.
Тело завибрировало от отказа воспринимать происходящее. Ведомая ненавистью, я по-детски топнула ногой, зажмурилась, снова раскрыла глаза, а потом заплакала, потому что пейзаж не менялся. На место отчаяния быстро пришел истеричный, безумный смех, который накрыл меня, и который я не могла остановить. Издевательство! Свобода была так близко, уже практически была в руках, но я снова в Эдильборге... я снова пленница!
Гнев, раздражение, испуг, замешательство — самые противоречивые чувства переполняли меня столь сильно, что не получалось сделать вдох. Я задыхалась.
Желая предпринять хоть что-нибудь, бросилась к двери покоев, но — ожидаемо — те оказались закрыты. И как бы я отчаянно не дергала дверную ручку, как бы не выдирала её, усилия оказались тщетны.
Плюнула и осмотрелась.
Незнакомые покои. Просторные и до тошноты красивые. Резные панели из черного дерева. Кровать с балдахином, драпированным бардовым шелком. У стены, напротив кровати, располагался огромный камин, сложенный из черного мрамора, в нём потрескивали дрова, наполняя воздух едва уловимым ароматом сандала и сосны.
Звук открывающегося замка заставил меня буквально подпрыгнуть на месте. В дверном проеме показалась Фрида с подносом полным еды, я почти обрадовалась старой знакомой, как замерла в оцепенении, когда следом стремительно вошел Чон Чонгук.
Фрида моментально утихла, понурилась и последовала к столу, чтобы переставить очередные шедевры Боргара.
Ёрум подошел ко мне.
Свет от огня в камине отбросил зловещие тени на мужское лицо, искажая и без того суровые черты. В глазах клокотала ярость, обжигающая, как лава.
Чонгук... Его имя звучало проклятием в моих мыслях, пульсировало в висках, опьяняло страхом.
Он смотрел на меня так, словно я была его собственностью, вещью, посмевшей выйти из-под контроля. Но в этом взгляде было и другое —голод. Желание, обжигающее, как языки пламени, пляшущие в камине. Он хотел меня. И это знание пугало до безумия, до дрожи в коленях, до сухости в горле.
Чонгук не произносил ни слова. Просто стоял, огромный, непроницаемый, как скала. И в этом молчании, в этом тяжелом, обжигающем взгляде было гораздо больше угроз, чем в любых криках и проклятиях.
Я ненавидела его. Всем сердцем, каждой клеточкой своего тела. Ненавидела за то, что он отнял у меня свободу, за то, что сломал мою жизнь, за то, что заставляет чувствовать этот страх. Ненавидела, и знала, что ненависть — единственное, что у меня осталось.
— Ты хоть понимаешь, какую чудовищную глупость совершила, Дженни? — голос алэра прозвучал низко, хрипло, как будто он сдерживал в себе ураган. — Ты хоть представляешь, что ждало тебя в Черной Пустоши? Смерть. Долгая и мучительная. Я спас тебя. Снова.
Я упрямо подняла голову.
— Где Адам? Что с ним?
Взгляд Чонгука вспыхнул.
— Адам? Тебе сейчас есть дело до Адама?
— Да, есть! — бросила вызов, хотя внутри все похолодело от страха. — Мне все равно, что будет дальше. Если мой удел — и дальше быть служанкой в этом проклятом дворце, пусть будет так. Мне больше нечего терять. Но я хочу знать где Адам!
Алэр рассмеялся. Короткий, резкий звук, лишенный всякой радости.
— Служанка? Нет, Дженни. Эти игры закончились. Они мне надоели. Ты больше не служанка. — Чонгук сделал шаг вперед, нависая надо мной. Его лицо было так близко, что я чувствовала жар его дыхания на своей коже. — Ты моя маитэа...
Он произнес это, словно вынес приговор...
В голосе слышалась нежность, смешанная с властью, и обещание страсти, которая грозила меня поглотить. Я застыла, парализованная его словами и его близостью... Тело пронзала дрожь — не только от страха, но и... чего-то еще. Чего-то запретного, отвратительного и... волнующего. Слишком много эмоций. Слишком много Чонгука. Слишком мало меня.
Где-то позади нас Фрида уронила тарелку — тишину пронзил звон разбивающейся посуды.
Победно ухмыльнувшись, Чонгук покинул меня, оставив наедине с тяжелыми мыслями. Поодаль — суетилась Фрида, собирая острые куски фарфора.
Как только дверь покоев закрылась с тихим шумом, старшая служанка оглянулась, а после посмотрела на меня, горестно вздохнув. Завернув осколки в ткань и убрав их на стол, Фрида несмело ступила ко мне.
— Лирэя... как ты? — Старшая правда сильно переживала. Это читалось в её перепуганном взгляде, в дрожащих руках, в поджатых губах. Но снова не могла помочь.
— Маитэа... — произнесла новое, ныне незнакомое слово, — кто это?
Фрида не ответила сразу, напряглась, свела брови.
— Кто это, Фрида? — повторила я, отчаянно и требовательно.
Служанка сдалась.
— Маитэа означает... возлюбленная.
Я улыбнулась сквозь разрывающую изнутри боль, сквозь сковывающую грудную клетку печаль, сквозь распирающую душу и сердце ненависть. Снова стало слишком мало воздуха, снова не получалось вздохнуть. Я снова задыхалась бессилием.
Маитэа... Не просьба, не предложение. Констатация факта. Обычная неизбежность. Чонгук по-другому не может. Ему нравится, он упивается моей беспомощностью, ему нравится уничтожать, разбирать моё сердце по деталям и собирать после, он получает от этого особое, изощренное удовольствие.
Я бы хотела, чтобы он исчез...
— Но ты не переживай, лирэя, — подбадривающе продолжила Фрида, — маитэа — это еще и титул! Важный титул! Серьезный титул! Да любая наложница мечтает об этом титуле!
— Разве наложницы... априори не «маитэа»?
Служанка всплеснула руками и зацокала язычком.
— Ну вообще ничего не знаешь! Конечно нет. Наложница делит с алэром постель, веселит его, дарит наслаждение, а маитэа — женщина, которая занимает в сердце алэра особенное место. Мы — слуги — можем наложниц даже не слушаться, а вот маитэа... — Фрида благоговейно вздохнула. — В общем и целом, тебе очень повезло, лирэя. Очень! Ты еще сама не понимаешь насколько!
— Повезло? — риторически переспросила я, чувствуя, как начинают жечь глаза. — Я ненавижу Чонгука, Фрида.
Будь на месте Фриды другая служанка, на меня бы давно настучали и отправили в темницу за непослушание и оскорбление правителя мертвых земель, но мне повезло — передо мной именно Фрида, и ей я не боялась открыться. Будучи уроженкой Эдильборга, она, конечно, почитала своего алэра, но по-человечески меня понимала. И не осуждала.
— Знаешь, лирэя, Чон Чонгук... он... как огонь. Огонь можно ненавидеть, ведь он смертельно опасен, он сжигает всё на своем пути, безжалостно отнимая жизни. Но есть и другая сторона. — Служанка скромно улыбнулась, взяла свечу и поднесла ко мне. — Дай руку. — Фрида аккуратно поднесла мою раскрытую ладонь к мерцающему язычку пламени. — Чувствуешь? Огонь перестает быть опасным, если к нему подойти осторожно. Пламя перестает обжигать и начинает дарить тепло. Не бойся алэра. Просто к нему надо найти правильный подход, и тогда его внутренний огонь перестанет обжигать, он станет покорным.
Вы ошиблись, Дженни. Любовь никогда не приходит с огнем. Огонь выжигает и уничтожает. Города, эмоции, чувства — всё. Дотла.
Вечером я долго вспоминала слова Северина, согреваясь теплом огня в камине.
* * *
...Странно.
Именно так я могла описать происходящее.
Служанки, с которыми еще недавно мы общались на одном уровне и ели за одним столом, хваля блюда Боргара и подшучивая над Агдой, сейчас мне даже в глаза не смотрели, не разговаривали со мной, лишь тихо и послушно выполняли порученную работу: помогали мне одеваться, краситься и делать прическу. Было неловко.
Серое платье с фартуком заменило черное атласное платье по фигуре на тонких бретельках. Как по мне — слишком откровенное. Я в нем ощущала себя уязвимой и... голой. Атлас подчеркивал каждую линию, каждый изгиб.
Волосы тоже не заплели в привычные косы, оставили распущенными. Глаза подвели черной краской, губы — красной.
Мне не нравился мой внешний вид.
Чонгук вошел неслышно, но я ощутила темную энергию ёрума кожей. Я вообще научилась распознавать его присутствие задолго до того, как он появлялся в поле зрения. Не слухом, и даже не предчувствием. Чем-то глубже, на уровне инстинкта. Его аура... Невидимая, но ощутимая аура, сплетенная из мрака и власти. Темная энергия, неумолимая, проникающая сквозь стены, сквозь мое самообладание.
Алэр вошел с вальяжностью хищника, уверенного в своей добыче. Взгляд алых глаз скользнул по служанкам, заставив их склонить головы в уважительном поклоне, затем остановился на мне.
Любовался.
Но в этом любовании не было ни капли восхищения, лишь плотоядное влечение, голодный интерес. Предвкушение. Предвкушение власти, контроля, обладания. Я была для него не больше, чем изысканное блюдо, предназначенное для утоления ненасытной жажды. Жертва.
Сердце бешено заколотилось в груди, но я старалась дышать ровно, держать спину прямо.
— Ты всё же сделал меня своей игрушкой.
— Своей маитэа... — произнес бархатно, с хрипотцой, приближаясь.
— Я никогда не стану твоей возлюбленной, алэр. Никогда.
Воздух сгустился, стал почти осязаемым. Служанки замерли, словно каменные статуи.
Алэр ухмыльнулся. Высокий и статный, как всегда безупречно одетый. Словно древний бог. Тщательно уложенные темные волосы; глаза... его глаза — омуты, в которых легко утонуть.
— Сейчас в тебе говорит злоба, но обещаю, ты полюбишь меня, — прошептал он, подойдя почти вплотную. Горячее дыхание коснулось моей шеи, вызывая дрожь отвращения.
— Не полюблю...
Чонгук тихо засмеялся.
— Птицы всегда возвращаются в клетку, Дженни, а знаешь почему? Они привыкают к клетке и... к хозяину, — произнес одновременно властно и мягко, обволакивая, проникая в самое нутро голосом, каким убеждают безгрешных ангелов отречься от рая.
Захотелось отдалиться, но не успела...
Всё случилось быстро.
Он развернул меня, дерзко, без предупреждения, спиной к себе, будто я марионетка, а он — кукловод, дергающий за нити моей воли. Спина уперлась в твердую мужскую грудь. И вдруг — обжигающее касание губ к моей шее. Прямо на глазах у слуг.
Отвращение захлестнуло волной. Я попыталась вырваться, дернулась, но его хватка лишь усилилась, стальные пальцы впились в мою кожу.
— Чонгук, прошу... — прошептала дрожащим голосом. Мольба застряла в горле.
В ответ ёрум лишь сильнее прижался.
Я почувствовала его возбуждение, настойчивое и пугающее. Внутри все сжалось в ледяной комок. Алэр будто не слышал моих протестов, словно я была лишь вещью, принадлежащей ему по праву.
Ошеломленные слуги смотрели. Жадно, неотрывно, внимательно. На их лицах выступил румянец. Мой разум метался, ища выход, лазейку, способ прекратить ужасное представление. Я предательски покраснела, на глаза навернулись слёзы.
Страсть? Да, она была — в нем. Напористая, властная, хищная. Но во мне — лишь отвращение, смешанное с паникой. Мое тело не откликалось, оно бунтовало. Каждый поцелуй ощущался как клеймо...
— Прекрати...
Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы избежать этого... этой демонстрации силы, этой пошлости, этой абсолютной власти, которой он наслаждался, демонстрируя на глазах у всех.
Наконец, ёрум отстранился. Резко, внезапно, оставив меня дрожать, словно осенний лист на ветру. Кожа горела там, где он касался...
— Я ненавижу тебя, Чонгук.
Алэр усмехнулся краешком губ.
— Любовь, Дженни, — произнес степенно, — это пепел ненависти, из которого прорастает самое прекрасное и самое разрушительное пламя. Ненавидь, но однажды, моя маитэа, ты не сможешь сопротивляться, и позволишь ему гореть.
И он ушел. Оставив меня стоять, сломленную, оскорбленную, с пеплом ненависти на обожжённой, после поцелуев, коже и пламенем страха в сердце.
Слуги торопливо собрались и, поклонившись, поспешили на выход. Счастливые и довольные, ведь будет что обсудить за обедом, обговорить и приукрасить, конечно же.
Я попросила задержаться Фриду.
— У вас будут поручения, лирэя?
Я затравленно посмотрела на старшую служанку, не веря услышанному.
— К чему официальный тон? Убери его. Это по-прежнему я! Ничего не изменилось.
— Изменилось. Вы, Дженни, маитэа нашего алэра. И относиться он приказал соответственно.
— Никакая я не маитэа! — воскликнула в сердцах и тяжело задышала.
Фрида дернулась от громкого окрика.
— Да... Понимаю. Вам сложно. Но просто нужно время привыкнуть и... принять.
— Прошу, Фрида, хотя бы ты относись ко мне, как раньше...
— Хорошо, лирэя.
Я благодарно кивнула.
— Что с Адамом? Где он? Ты знаешь?
Старшая служанка зажевала губы, нервничая. Сжала пальцами передник, оглянулась. Попросила жестом подождать, ринулась к двери, выглянула в коридор и потом, когда убедилась в отсутствии «лишних ушей», вернулась и продолжила заговорщическим шепотом:
— Алэр принес только тебя, но я слышала, как он приказал стражам немедленно отправиться в Черную Пустошь за кем-то... Возможно Адамом.
— Какой ужас...
— Пока не переживай, лирэя. Если я что-то узнаю, обязательно сообщу.
— Спасибо... Спасибо большое... А Ким Тэхен? — я сжала ладони Фриды в своих. — Где он? Позови его, пожалуйста.
Служанка побледнела.
— Нельзя, лирэя! — с упреком отозвалась она. — Алэр запретил приближаться к тебе всем, кроме слуг!
— Но что с самим Тэхеном? Как он? В порядке?
Женщина снова пораженно ахнула, не понимая моей гиперболизированной обеспокоенности за советника алэра.
— Да нормально всё с ним! — буркнула и вырвала ладони. — Ладно, лирэя, побегу. Дел много, а ты пока отдыхай. И не волнуйся, хорошо? За Адама если узнаю, сообщу.
Фрида ушла, а я, не зная, чем себя занять, прошлась по периметру комнаты, осматриваясь и прислушиваясь к различным шумам: короткие беседы стражников за дверью, серное дыхание вулканов, крики птиц. Подошла к шкафу, осмотрела содержимое, вытащила тонкий кардиган и, желая прикрыть обнаженность платья, накинула сверху, подпоясала. Красную помаду стерла с губ салфеткой и выкинула.
Села на кровать. Задумалась, ощущая неровный ритм, отбиваемый моим израненным сердцем. Сердцем, пережившее слишком много эмоций за чересчур короткий промежуток времени. Самых разных, самых многогранных, самых сложных. Хочется смеяться Чонгуку в лицо с холодной отстранённостью, наблюдая его жалкие попытки заставить мое сердце... полюбить.
В Эдильборге верили, из ненависти рождается самая сильная любовь. Какая любовь получается на фундаменте из беспринципности и нарушенных границ чужой гордости? Не любовь, скорее — привычка, привязанность, отчаянное желание сбросить оковы, без возможности выгнать обидчика за порог.
Чонгук вернулся вечером.
Вошел без стука, не видя смысла в таком ненужном правиле этикета. А может — в этом заключалась его маленькая, садистская игра. Демонстрация власти. Напоминание о том, что мои границы не имеют для него значения.
Я сидела на кровати и рассматривала свои сжатые пальцы, пытаясь удержать внутри бурю ярости, рвущуюся наружу. Она клубилась во мне, густая и ядовитая, словно концентрированная кислота.
— Зачем ты пришел? Поиздеваться?
— Думаю, нам необходимо больше общаться, если мы хотим... сблизиться, — насмешливо произнес он.
Я подняла голову.
— Ты хочешь! Говори за себя, алэр.
Наши взгляды встретились. В его глазах — пламя. В моих — лед.
Чонгук улыбнулся шире, приближаясь.
— Я хочу, маитэа, безумно хочу с тобой... сблизиться.
От двусмысленности фразы к горлу подкатила тошнота. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. На губах правителя мертвых земель играла усмешка. Он наслаждался моей ненавистью. Она забавляла его, питала его самолюбие.
Кровать прогнулась под весом мужского тела. Судорожно выдохнув, я отшатнулась к изголовью кровати и обняла колени. Страшно сидеть близко к алэру. Кожа шеи до сих пор горела после его утренних поцелуев, и я до озноба в теле боялась повторения. Или чего еще хуже...
Он поддался вперед, заставляя меня вздрогнуть и напрячься, но выдохнула: Чонгук коснулся не меня, а края кардигана.
— Зачем ты закрыла красоту платья безвкусной тряпкой?
— Мне не нравится... платье.
— Какая жалость, — картинно вздохнул ёрум, убирая руку. — Тогда распоряжусь выкинуть все платья. Будешь ходить голой.
Я задохнулась возмущением и собственным бессилием, абсолютно не сомневаясь в правдивости его слов.
— Просто сделай меня снова служанкой!
— Нет. И больше не поднимай эту тему.
— Тогда вернусь к предыдущей: где Адам?
— Ты не успокоишься, верно?
— Правильно думаешь.
— Мы нашли его, — лениво признался Чонгук, — живого, поэтому убери ужасное выражение лица, оно тебе не идёт. Адам безнадежно кружил по Черной пустоши в поисках выхода, но увы.
Я облегченно выдохнула. Живой, хотя бы живой...
— Пожалуйста, я хочу видеть его...
— Сейчас он в темнице, — так же бесстрастно продолжил алэр, оставаясь безразличным к моим переживаниям о друге, — и нет, вы не увидитесь, но я великодушен, поэтому позволю тебе решить его судьбу, маитэа. Либо ёрумы сбросят бедного Адама в кипящее жерло вулкана, либо... отправят работать в конюшнях Каменной Гавани. Выбирай.
— Угрожаешь, алэр.
— Лишь предупреждаю.
Я снова позволила втянуть себя в его извращенные игры, правила которых знал исключительно Чонгук, мне же — оставалось рисковать и делать неуверенные шаги, уповая на удачу, которая, казалось, попросту забыла про мое существование.
— Ты отвратителен...
— Видимо, — алэр тяжело вздохнул, поднимаясь с кровати, — ты не настроена на диалог. Подумай обо всем хорошенько. Не только о судьбе Адама, о своей тоже. Я вернусь утром, — и сообщив это, ёрум ушел.
Дверь закрылась, ключ в замке провернулся.
* * *
Чон Чонгук
Желание обладать Дженни рвало Чонгука на части.
Это было не просто влечение, а навязчивое, болезненное, почти безумное стремление. Он хотел подчинить ее, сломать ее сопротивление, заставить ее признать его власть.
Хотел видеть в глазах той, которую нарек своей маитэа, не вызов, а покорность, не презрение, а обожание. Хотел, чтобы она принадлежала ему целиком и полностью, душой и телом, чтобы каждое дыхание было посвящено ему, чтобы каждая мысль лирэи была о нем.
Это желание стало настолько сильным, что застилало алэру глаза, отравляло разум, делало его жестоким и непредсказуемым.
Чонгук покинул покои Дженни не потому, что она не готова к диалогу. Она никогда не будет готова. Просто алэр боялся потерять контроль. Лирэя сокрытого мира стала его наваждением, его проклятием, его единственной целью. И сегодня вечером он находился в шаге от достижения... цели.
— Мой алэр... — мимо проходящая Агда, заметив правителя, присела в коленях, выражая почтение, а после отошла в сторону, уступая дорогу.
Чонгук, казалось, служанку даже не заметил, прошел мимо, но остановился, бросив суровый взгляд через плечо. Как обычно в её глазах плескалось робкое восхищение, наивное обожание и безоговорочная преданность. Взгляд олененка. Взгляд отчаянно влюбленной женщины, не ждущей ничего взамен.
Чонгук не сдержался.
Дикое, почти животное желание, клокотавшее внутри, требовало выхода. В мгновении ока ёрум оказался рядом со служанкой и резким движением притянул к себе. Впился в ее губы, пытаясь унять желание обладать другой. Это был не нежный поцелуй, а отчаянная попытка утолить жажду, сбить пламя ревности, пожиравшее изнутри. Его губы терзали ее, язык проникал глубоко, требуя и забирая. В этом поцелуе не было любви, лишь слепая, неутолимая потребность.
Алэр чувствовал дрожь Агды и при этом трепетную отдачу, но все ощущалось словно сквозь пелену. Мысли, чувства Чонгука — все захвачено образом маитэа. Он видел не Агду, а Дженни... её глаза, полные то ли презрения, то ли вызова, слышал ее колкий смех, ощущал ее близость...
Чонгук сжал хрупкое тело служанки так сильно, что она застонала, не от боли, скорее от неожиданности, от внезапно обрушившейся на нее силы, но не отстранилась, поддаваясь горящему порыву. Не издала звука даже в момент, когда алэр поднял подол серого платья и резко, отчаянно, безжалостно вошел и задвигался. Агду он не видел, не чувствовал. Окружала лишь пустота, которую правитель мертвых земель отчаянно пытался заполнить. Он вкладывал в эту близость всю свою боль, всю свою ярость, всю свою бессильную любовь. Вкус слез служанки смешался с вкусом отчаяния её господина.