Глава 10
— Нет! — Томас взорвался, как запаленный фитиль.
Он нервно метался по тесной, задымленной комнате базы Лоренса, его тень прыгала на стенах, освещенных тусклой лампой. Пальцы сжимались в кулаки и разжимались, ноги будто сами несли его по кругу.
— Ни за что! Мы найдем другой способ! Любой, только не через нее!
— Ты же сам видел то здание! — Галли вскинул руки вверх, его голос звучал с хриплым отчаянием. Он стоял посреди комнаты, как островок прагматизма в море эмоций. — Она единственный ключ! Живой пропуск! Без нее мы даже к парадной двери не подберемся! Ты хочешь оставить Минхо там гнить?!
Ребята, вернувшиеся с разведки, застыли в напряженном молчании. Воздух был густым от пота, страха и нерешенности. План проникновения в цитадель «Порока» висел на волоске.
— Ты всерьез думаешь, эта змея нам поможет? — Даниэль закатила глаза так выразительно, что казалось, они вот-вот останутся в потолке. Ее голос капал ядом. Она сидела на краю стола, пальцы барабанили по коленке, выдавая сдерживаемую ярость. — Она продаст нас при первой же возможности. Как продала тогда.
— Я что-то недопоняла, — Бренда скрестила руки на груди, ее взгляд, острый как бритва, переходил с Галли на Томаса. — Это та самая стерва, что предала всех? Та самая тварь, что чуть не угробила нас всех? — Ее голос был низким, опасным.
— Еще одна крутая, — Галли кивнул в сторону Бренды, в его тоне мелькнуло что-то похожее на мрачное одобрение.
— Что вообще происходит? — Бренда устремила взгляд на Томаса, ее брови сошлись в резкой складке. — Ты защищаешь ее?
— Ты просто боишься за свою драгоценную подружку! — Ньют хмыкнул резко, почти истерично. Он встал, его движения были резкими, угловатыми. Он подошел к Томасу вплотную, их носы почти соприкоснулись. Глаза Ньюта, обычно теплые и спокойные, горели лихорадочным, ненормальным огнем. — М? — он склонил голову набок, жест был неестественно резким. — Признай! Ты затеял весь этот цирк не только ради Минхо! Так ведь?! Из-за нее!
— Что? О чем ты? Я не понимаю... — Томас попятился, его глаза расширились от непонимания и растущей тревоги. Лицо Ньюта было искажено чем-то чужим, пугающим.
— О Терезе! — Ньют рявкнул так, что все вздрогнули. Он ударил ладонями по грубому деревянному столу с такой силой, что стоящие на нем кружки подпрыгнули. Звон стекла прорезал тишину. — Это из-за нее Минхо сейчас в аду! У нас наконец-то появился шанс его вытащить! И ты готов все спустить в унитаз из-за нее?! — его голос сорвался на крик, стал хриплым, неконтролируемо грубым. — Серьезно, Томас?!
Он шагнул так близко, что их груди почти соприкоснулись. Дикая, незнакомая ярость, исходившая от Ньюта, была как физический удар. Она взбудоражила комнату, заставила Галли насторожиться, Бренду сжать кулаки. Даниэль замерла, ее собственная злоба отступила перед шоком – она видела Ньюта злым, отчаянным, но таким – никогда.
— Она тебе дорога? — Ньют фыркнул, и это звучало как предсмертный хрип. Слюна брызнула из уголка его рта. — Признай это!
— Ньют... я... — Томас попытался найти слова, но его перехватил дикий рык.
— НЕ ВРИ МНЕ!— Ньют взревел, перекрывая все. Его рука молнией взметнулась и впилась в воротник куртки Томаса, сдавливая ткань и кожу под ней. Он дернул друга на себя, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — НЕ СМЕЙ ВРАТЬ МНЕ! — прошипел он, и в его глазах читалось что-то животное, нечеловеческое.
Доли секунды. Но их хватило. Взгляд Ньюта вдруг помутнел, в нем промелькнул ужас – ужас перед самим собой, перед тем, что он сделал, что сказал. Будто невидимая волна агрессии отхлынула, оставив после себя лишь ледяной стыд и пустоту. Томас смотрел на него, совершенно шокированный, не узнавая друга. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ньюта.
Даниэль осторожно, как к раненому зверю, подошла сзади и мягко положила руку на его дрожащее плечо.
— Эй, Ньют... — ее голос был тихим, но твердым.
Но Ньют словно не слышал. Он отвел безумный взгляд в сторону, резко разжал пальцы, впившиеся в куртку Томаса. Схватившись левой рукой за правую, будто пытаясь усмирить дрожь или спрятать ее, он поспешно, почти бегом, бросился к выходу, бросив на ходу сдавленное, едва слышное:
— Простите...
Все застыли, провожая его взглядом. Даниэль сделала шаг, чтобы последовать, но Томас мягко, но решительно остановил ее, положив руку на ее предплечье.
— Дай я, — прошептал он, его голос был хриплым от пережитого. — Поговорю с ним.
Даниэль молча кивнула, ее зеленые глаза, полные тревоги и вопроса, неотрывно следили за удаляющейся спиной Томаса, пока он не скрылся за дверью.
***
Холодный ночной ветер бил в лицо, когда Томас вышел на крышу. Лунный свет серебрил ржавые трубы и бетон. Он увидел фигуру Ньюта, сидящую на самом краю, свесив ноги в бездну сияющего города. Парень сгорбился, словно старая разбитая кукла, и пристально, с болезненной сосредоточенностью, разглядывал свою дрожащую правую ладонь.
Томас осторожно подошел, стараясь не напугать. Скрип гравия под ботинком заставил Ньюта вздрогнуть. Он медленно поднял голову. В его глазах не было прежнего огня – только глубокая, бездонная усталость и вина.
— Прости... что сорвался, — прошептал Ньют. Голос был безжизненным. — Кажется... это уже не скрыть, — он с трудом, словно каждое движение причиняло боль, закатал рукав куртки.
Лунный свет упал на обнаженную руку. Томас замер. Воздух вырвался из его легких со свистом. Черные, как смола, жилистые вены. Густые, извилистые, они расходились как корни ядовитого дерева, прорастающего под кожей. Зрелище было отвратительным, пугающим, нереальным.
Томас медленно, будто сквозь вату, опустился на корточки рядом с другом. Его охватила волна леденящего страха, перемешанного с яростью – яростью на "Порок", на судьбу, на самого себя за то, что не уберег, не предотвратил. Он мысленно проклинал все на свете.
— Почему... не сказал? — выдавил Томас, его голос предательски дрогнул. Он не мог оторвать взгляда от чудовищных черных линий.
— А что бы это изменило? — Ньют ответил вопросом на вопрос. Его взгляд, пустой и отстраненный, скользнул по лицу Томаса. В нем не было надежды, только обреченность.
— Но... как Даниэль не почувствовала? — Томас прошептал, почти беззвучно. Его палец невольно потянулся к зараженному участку, но остановился в сантиметре, не смея прикоснуться. — Она же... она чувствует вирус...
— Это... и к лучшему, — Ньют глухо вздохнул, словно последние силы покидали его. Он резко дернул рукавом вниз, пряча мерзкое напоминание болезни. Кожа под тканью все еще подрагивала. — Я... не знаю, как сказать ей. Как смотреть в ее глаза... — голос его сорвался на последних словах.
— Но... но она может спасти тебя! — Томас схватился за эту соломинку, его голос зазвучал отчаянно. — Она ведь Первородная! У нее есть антитела! — он не знал, что именно, но вера в Даниэль была его последней надеждой.
— Может... да, — Ньют горько усмехнулся, звук был похож на ломающееся дерево. — А может... и нет. Может, я уже слишком далеко зашел. Может, то, что во мне... уже не остановить, — он отвернулся, смотря в бездну огней, но видел, казалось, только тьму.
— Она не переживет еще и твоей потери, Ньют, — Томас сказал тихо, с невыразимой болью в голосе. — После Чака... после всего... ты для нее все.
Ньют тяжело вздохнул, его плечи содрогнулись.
— Прошу... — его голос был едва слышен, хриплый от сдерживаемых слез. — Не говори ей. Пока. Не хочу... чтобы это стало поводом отменить операцию. Ради Минхо. Ему... ему нужны все мы. Он там... один. — Последнее слово прозвучало как стон.
— Да, — Томас кивнул с фанатичной решимостью, сжимая руку Ньюта выше зараженного места. Кость и мышцы под его пальцами казались хрупкими. — И тебе мы поможем. Мы добудем это чертово лекарство, слышишь? Любой ценой. Мы вытащим Минхо и найдем способ вылечить тебя.
Слабый, искренний луч благодарности мелькнул в потухших глазах Ньюта.
— Спасибо, — прошептал он, и в этой простой благодарности была вся его израненная душа.
Холодный ночной ветер свистел на высоте, трепля волосы Ньюта и Томаса, когда прозвучал тихий, но отчетливый голос:
— Ньют...
Он прозвучал как колокольчик тревоги в тишине. Парни резко обернулись. На краю крыши, окутанная лунным сиянием, словно призрак из самого сердца их страхов, стояла Даниэль. Ее лицо, обычно такое живое и решительное, было бледным как лунный камень, а в огромных глазах стояла невыносимая боль.
Ньют вскочил на ноги с такой резкостью, будто его ударило током. Он увидел эту боль – и она пронзила его глубже любого ножа. В ее взгляде не было упрека, только глухое отчаяние, и это было в тысячу раз страшнее.
Томас мгновенно понял – это их время. Их последний островок покоя перед бурей. Он бросил Ньюту быстрый, полный сочувствия взгляд и, не говоря ни слова, скользнул мимо Даниэль, его шаги поскрипывали по гравию, пока он не растворился в темноте спуска, оставив их одних под бескрайним, равнодушным небом.
Тишина повисла между ними, густая и звенящая, нарушаемая лишь шепотом ветра и далеким гудением города-левиафана под ногами. Даниэль сделала шаг вперед. Лунный свет серебрил слезу, застывшую на ее реснице.
— И... как давно?.. — ее голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. Казалось, каждое слово давалось ей с невероятным усилием, сквозь ком боли в горле.
Ньют опустил взгляд, не в силах вынести муки в ее глазах. Его собственная вина горела в груди раскаленным углем.
— Видимо... в тот момент, когда к нам на помощь поспели Бренда с Хорхе, — признался он, голос глухой, лишенный прежней силы. — Прости... — он замялся, его пальцы бессознательно сжали рукав куртки над скрытой чернотой. — Я... боялся сказать. Боялся этой боли в твоих глазах... сейчас. И... подходящего случая... просто не было. — Это звучало как жалкое оправдание, и он это знал.
Но вместо гнева, вместо криков, которых он так ждал и так боялся, Даниэль сделала еще один шаг. И еще один. Пока не оказалась перед ним. Она не сказала ни слова. Просто подняла руки и крепко, до боли, обняла его. Ее руки сомкнулись за его спиной, пальцы впились в ткань куртки, прижимая его к себе так сильно, будто пыталась вобрать его в себя, защитить от всего мира, от болезни, от самой смерти. Ее лицо уткнулось ему в грудь, и он почувствовал, как мелко дрожит все ее тело.
Ньют остолбенел. Он ожидал всего – удара, слез, обвинений – но только не этого. Не этой немой, всепоглощающей преданности. Его руки повисли в воздухе, неуверенные, потерянные. Потом, медленно, словно боясь спугнуть хрупкий миг, он обнял ее в ответ. Его ладони легли на ее спину, ощущая под тонкой тканью дрожь и тепло ее тела. В этом объятии была вся их история – страх Лабиринта, боль потерь, хрупкая надежда и теперь – эта новая, страшная пропасть. Они стояли так на краю крыши, над морем огней, и весь мир сузился до точки их соприкосновения. Это могла быть их последняя ночь такой близости, такой простой человеческой нежности перед лицом неизвестности.
— Я найду лекарство, — прошептала она ему в грудь, голос был тихим, но непреклонным, как сталь. Каждое слово было клятвой, высеченной в камне. — Любой ценой. Я спасу тебя.
Он закрыл глаза, прижимаясь щекой к ее волосам, вдыхая знакомый, родной запах. Голос внутри кричал о невозможности, о тщетности, но в ее объятиях хотелось верить. Хотя бы на эту ночь.
— Я не дам тебе умереть, слышишь? — Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее зеленые глаза, еще влажные, горели теперь неугасимым огнем решимости. Это был не вопрос. Это был приговор судьбе. — И не оставлю. Никогда. Ни за что.
Ньют почувствовал, как что-то теплое и щемящее сжало ему горло. Он мягко, с бесконечной нежностью, убрал прядь ее темных волос, прилипшую к влажной щеке. Его пальцы, чуть шершавые, осторожно погладили ее по скуле, задерживаясь на мгновение, запоминая каждую черточку ее лица в лунном свете. В его улыбке, медленно тронувшей губы, была горькая нежность и безмерная благодарность.
— Оставить тебя, — прошептал он, его голос звучал хрипло от нахлынувших чувств, — было бы самой страшной, самой главной ошибкой в моей жизни. — Его большой палец нежно провел по ее нижней губе. — Но... спасение Минхо... оно сейчас важнее всего. Понимаешь? Он там, один, в этой ловушке... — В его глазах читалась внутренняя борьба между долгом перед другом и отчаянным желанием цепляться за свою собственную жизнь, за их жизнь.
— Дороже, чем твоя жизнь? — в голосе Даниэль прозвучало возмущение, смешанное с ужасом. Она схватила его руку, прижимая ладонь к своей щеке, как будто физически пытаясь удержать его здесь, с ней. — Может, для тебя – да! Но не для меня! Минхо – жив. Он не заражен. У него есть время! У него есть шанс! — Ее голос крепчал, наполняясь стальной убежденностью. — Пожертвовать тобой ради него? Никогда! Если у меня будет хоть малейший шанс, хоть проблеск возможности достать лекарство здесь и сейчас – я сделаю это. Я вырву его у них из рук. Я сожгу этот их «Порок» дотла, если понадобится! Но я не выйду отсюда, не спася тебя. — Она смотрела ему прямо в душу, и в ее взгляде была вся ярость любви, готовая сокрушить любые преграды.
Они стояли лицом к лицу на холодной крыше, над усыпанным огнями городом-крепостью, держась за руки как за последнюю нить, связывающую их с надеждой. Лунный свет окутывал их серебристым ореолом, делая этот миг одновременно бесконечно хрупким и наполненным невероятной силой их любви перед лицом надвигающейся тьмы.
— Я не позволю тебе исчезнуть, — прошептала она, и ее голос дрогнул, но не от слабости, а от силы чувства, которое уже не могло оставаться внутри.
Ньют не ответил. Он просто наклонился.
Их губы встретились медленно, осторожно, словно боясь, что этот миг рассыплется, как сон. Первое прикосновение было легким, почти невесомым, как дуновение ветра, но в нем была вся горечь ожидания, вся боль невысказанных слов. Потом Даниэль потянулась к нему сильнее, ее пальцы вцепились в его куртку, притягивая ближе, будто пытаясь стереть любую возможную дистанцию между ними.
Ньют ответил ей с той же страстью, с тем же отчаянием. Его руки скользнули в ее волосы, спутываясь в темных прядях, а губы стали увереннее, горячее. В этом поцелуе было все: и страх потерять друг друга, и ярость против судьбы, и обещание бороться до конца.
Они дышали друг в друга, слишком быстро, слишком неровно, как будто этот поцелуй был одновременно и спасением, и прощанием. Даниэль прижалась лбом к его плечу, когда они наконец разомкнули губы, ее дыхание обжигало его кожу.
— Я не отпущу тебя, — прошептала она снова, и в её голосе не было сомнений.
Ньют прикрыл глаза, чувствуя, как ее слова проникают глубже, чем вирус. Он знал — она не сдастся. И он тоже.
А вокруг них ночь продолжала течь, холодная и равнодушная, но в этом мгновении они были сильнее тьмы.
***
Грубый мешок сдернули с головы Терезы резким движением. Она моргнула, ослепленная даже тусклым светом комнаты на базе Лоренса. Глаза, широко раскрытые от ужаса и дезориентации, метались по лицам, стоявшим перед ней в полукруге. Ее взгляд зацепился за Галли. Удивление смешалось со страхом.
— Галли? Ты... жив? — вырвалось у нее, голос дрожал.
— Вот что сейчас будет, — Галли шагнул вперед, его голос был лишен всяких эмоций, как лезвие ножа. Он взял тяжелый деревянный стул, стоявший у стены, и с грохотом поставил его прямо перед Терезой. Сесть он не спешил. — Мы зададим тебе вопросы. Ты ответишь. Все, что нам нужно знать. — Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от ее. — Начнем с простого. — Его дыхание коснулось ее кожи. — Где Минхо?
— Неужели вы думаете, что я... — Тереза попыталась включить старую манипулятивную тактику, голос приобрел знакомую Томасу нотку превосходства.
— Не Томасу! — Галли рявкнул, перебивая ее на полуслове. Его ладонь шлепнула по спинке стула с оглушительным треском. — Говори мне! Мы знаем, что он там. В цитадели. Где именно? Этаж? Сектор? Говори!
Тереза сжала губы, опустила голову, собираясь с мыслями, пытаясь выиграть время. В этот момент к ней со спины, бесшумно как тень, подошла Даниэль. Ее рука впилась в плечо Терезы не как предупреждение, а как капкан. Острые ногти впились в кожу даже через ткань. Тереза вскрикнула от неожиданности и боли, дернулась, но хватка была железной. Она повернула голову и встретилась с ледяным взглядом Даниэль. В нем не было ярости. Там была пустота. И это было в тысячу раз страшнее.
— Говори, — процедила Даниэль. Каждое слово падало, как капля ледяной воды на шею. — Не вынуждай меня... применять силу. Я не Галли. У меня меньше терпения. — Ее пальцы сжались сильнее. Тереза застонала.
Страх, настоящий, животный страх, наконец прорвался сквозь маску. Тереза сглотнула ком в горле, отвела взгляд от Даниэль, не в силах выдержать этого бездонного холода.
— Их... их держат... всех вместе, — выдавила она, голос сорвался. — Этаж... минус три.
— И сколько их? — спросил Ньют. Он стоял чуть в стороне, его лицо было бледным, но голос звучал ровно, деловито. Рука, спрятанная в кармане, судорожно сжималась.
— Двадцать... двадцать восемь, — прошептала Тереза, опуская голову так низко, что волосы упали на лицо, скрывая его.
Ребята обменялись быстрыми, тяжелыми взглядами. Двадцать восемь жизней. Не только Минхо. Горизонт миссии расширился, став еще страшнее и ответственнее. Мысли лихорадочно работали, пытаясь набросать план спасения в этой крепости.
— Могу это провернуть, — неожиданно подняла руку Бренда. Ее глаза горели решимостью. — Отвлеку охрану. Сделаю шум.
— Нет! — Тереза резко подняла голову, в ее глазах вспыхнул страх не за себя, а за провал. — На входе биометрический шлюз. Распознает отпечаток большого пальца.
— Так отрежем твой, — Даниэль ухмыльнулась. Не злобно, а расчетливо-холодно. Как хирург, оценивающий место разреза. — Делов-то. — Она сделала вид, что достает что-то из кармана.
— Что?! — Тереза вжалась в спинку стула, ее лицо исказилось чистым ужасом. — Нет! Вы не можете!
— Это она так шутит, — сказал Томас, его голос был ровным, но в нем не было ни капли тепла. Он подошел к Терезе, остановился перед ней. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, заставил ее замолчать. — Ты пойдешь с нами. Ты проведёшь нас через шлюз. — Он наклонился, их глаза оказались на одном уровне. — А если посмеешь ослушаться, чихнуть не в такт, или подумаешь о предательстве... — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро, — Даниэль уже шутить не будет. Она сделает то, что пообещала. И не только палец. Поняла? — последнее слово было выброшено как плевок.
Тереза переводила взгляд с ледяного лица Томаса на пугающе-спокойное лицо Даниэль. Страх перед «Пороком» внезапно померк перед этим домашним ужасом. Кого бояться больше? Холодной машины организации или этой девушки с глазами палача?
— Да... без разницы, — она попыталась вновь обрести надменность, но голос дрожал. — Через главный вход... вам все равно не проникнуть. Сенсоры... засекут вас как чумных крыс, как только переступите порог. Вас возьмут за секунду.
— Знаю, — Томас ответил с ледяной усмешкой. Он вытащил из ножен на поясе длинный, узкий боевой нож. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете. — Мы меченные. Собственность «Порока», — он медленно, как в ритуале, опустился на корточки перед Терезой. Ее глаза были прикованы к лезвию. — И ты с этим нам тоже поможешь, — он развернул нож в руке и протянул его ей рукоятью вперед. — Вот. Возьми. — Его взгляд был непроницаем.
***
Сквозь щель в обшарпанной двери подсобки Даниэль видела, как Тереза, с лицом, искаженным концентрацией и страхом, водила скальпелем по шее Томаса. Каждый ее жест был резким, неточным – вырезать микрочип «Порока» было мучительно и опасно. Воздух в тесном помещении был густым от запаха пота, крови и озона. Сердце Даниэль колотилось как бешеное, но не от страха за Томаса. Время текло сквозь пальцы, как раскаленный песок.
Тихо, как тень, она проскользнула в полуразрушенный коридор базы Лоренса. Ее движения были отточены до автоматизма – прижималась к холодным, влажным бетонным стенам, замирала в глубоких тенях ниш, затаив дыхание, когда мимо проходили патрульные солдаты. Их тяжелые ботинки гулко отдавались по полу, голоса звучали приглушенно, как сквозь вату. Каждый шаг солдата отдавался в ее висках. Она была дичью, а весь мир – охотником. Ей нужно было добраться до выхода, до границы этой временной безопасности – и шагнуть в пасть «Порока».
Вдруг – железная хватка на плече. Даниэль вздрогнула так сильно, что чуть не вскрикнула. Ее тело напряглось до предела, готовая к борьбе, когда она резко обернулась. В тусклом свете аварийной лампы узнала лицо.
— И куда это намылилась, а? — прошипела Бренда, ее глаза, узкие от подозрения, сканировали Даниэль, словно пытаясь прочитать скрытую угрозу. Ее пальцы впились в ткань куртки Даниэль почти болезненно.
— Тише! — Даниэль резко скинула ее руку, сердце все еще бешено колотилось от адреналина. Она оглянулась, ее взгляд, острый как бритва, пронзал темноту коридора. Пусто. Только капли воды, падающие с потолка, нарушали тишину. Она повернулась к Бренде, и в ее глазах горел холодный, безупречный огонь решимости. — Я должна сдаться «Пороку».
— Сдаться?! — Бренда аж отшатнулась, ее шепот превратился в сдавленный визг. — Ты с ума сошла?! Они тебя не просто возьмут! Они разберут по молекулам! Это самоубийство!
— Я знаю! — вырвалось у Даниэль, не крик, а сдавленный стон отчаяния. Она схватила Бренду за предплечья, ее пальцы дрожали. — Знаю, что там меня ждет. Но... Ньют заражен.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец.
— Его вирус... он не иммунный, как мы. И счет идет не на часы. Я должна найти лекарство. Сейчас.
— Что?! — Бренда побледнела, глаза округлились от шока. — Но... как? Когда? Где?! — ее мозг отказывался верить.
— В тот день... когда вы приехали на помощь к нам в туннеле, — голос Даниэль стал глухим, полным самообвинения. — Нас настигла стая шизов... Я недоглядела... не успела...
— Это безумие! — Бренда схватила ее за плечи, тряся, пытаясь встряхнуть, вернуть к реальности. — Мы найдем другой способ! Лоренс! Его люди! У них могут быть данные! Может, даже эта стерва Тереза знает что-то! Нельзя идти на убой!
— Нет времени, Бренда, — голос Даниэль сорвался, в нем заплясали слезы ярости и беспомощности. — Понимаешь?! Он не как Томас! Не как мы! «Порок» поместил его в Лабиринт специально, чтобы понять, чем отличаются такие как он, от таких как Томас, — она задыхалась. — Я не могу... я не переживу... если потеряю его.
— Ты совершаешь чудовищную ошибку! — Бренда не отпускала, ее глаза тоже блестели. — Они обманут тебя! Пообещают мир и дадут нож в спину! Будут способы помочь ему здесь!
— Тереза — не союзник! — Даниэль резко вырвалась, ее голос стал ледяным. — Она предаст при первой возможности. Я знаю, — она снова посмотрела на Бренду, и в этом взгляде была немая мольба. — Прошу тебя... — девушка взяла руки подруги в свои, сжимая их с отчаянной силой. Ее пальцы были ледяными. — Не говори ему. Не говори никому, что видела меня. Пусть думает... что я просто готовлюсь. Пусть... надеется.
— Ты не можешь просто... — прошептала Бренда, мотая головой, чувствуя, как комок горячей боли сжимает ей горло, мешая дышать.
Слезы наконец прорвались, скатившись по щекам. За эти месяцы Даниэль стала ей больше, чем подругой по оружию. Она была сестрой, исповедью, единственным человеком, с кем можно было быть слабой. И сейчас она шла на гибель.
— Прости, — Даниэль слабо, как прощальное солнце, улыбнулась. В этой улыбке была вся ее боль и вся ее любовь. — Но другого выхода... я не вижу. — Она разжала руки Бренды. — Я должна его спасти.
Прежде чем Бренда успела вновь схватить ее, Даниэль резко развернулась и бросилась бежать вглубь темного коридора, ее легкая фигура мгновенно растворилась в полумраке. Бренда протянула руку в пустоту, пальцы сжались в кулак. Ком в горле стал огромным, душил. Предать подругу молчанием? Или предать ее доверие, но попытаться спасти? Сердце разрывалось. Но Бренда не была из тех, кто пассивно наблюдает за гибелью близких. Не тогда и не сейчас.
Стряхнув слезы тыльной стороной ладони, она рванула обратно, к комнате с ребятами, ее ноги сами несли ее, подгоняемые адреналином и ужасом. Она ворвалась в помещение, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась о стену. Все взгляды мгновенно устремились на нее. Ее лицо, заплаканное, искаженное паникой, было криком само по себе.
Томас первым подскочил к ней, схватив за плечи.
— Бренда? Что случилось? Ты ранена? — его голос был резким от тревоги.
— Даниэль... — выдохнула она, задыхаясь. — Даниэль... хочет сдаться «Пороку».
— ЧТО?! — Голос Ньюта пробил тишину как нож.
Он вскочил со стула так резко, что тот с грохотом опрокинулся. Его лицо, мгновенно потерявшее все краски, было маской чистого, животного ужаса. Глаза, широко раскрытые, метнулись к двери. Он сделал рывок, чтобы броситься за ней.
Железная хватка Томаса на его руке остановила как капкан.
— Постой! — Томас встал у него на пути, его голос был низким, командным, но в глазах читалось понимание адской боли друга. — Сейчас бежать за ней бессмысленно! Она уже на подходе к их постам! Ты только себя подставишь! — он сжал руку Ньюта сильнее, чувствуя, как та дрожит. — Мы идем по плану. С Терезой. Вместе с Минхо вытащим и ее. Слышишь? Мы спасем ее!
Ньют замер. Он даже не смотрел на Томаса. Его взгляд был прикован к темному проему двери, туда, где исчезла Даниэль. Внутри него бушевал ураган – ярость против ее самоубийственного решения, леденящий страх за нее, слепая потребность мчаться, кричать, остановить ее любой ценой. И ужасающее бессилие. Он понимал логику Томаса. Понимал, что сорвав операцию, они теряют всех – и Минхо, и Даниэль, и его последний шанс. Но мысль о ней, одной в руках у тех монстров казалась невыносимой.
Он сжал челюсти так сильно, что кости хрустнули. Сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь втянуть в себя боль, страх, ярость. Заставил себя опустить ногу, сделавшую было шаг к бегству. Голос, когда он заговорил, был чужим – плоским, безжизненным, выжженным дотла:
— Хорошо.
Одно слово. Оно стоило ему нечеловеческих усилий. И оно означало только одно: агоня. Ожидание в аду, где каждая секунда будет пыткой, а надежда – тонкой, как паутина.
***
Даниэль беспомощно вжалась в холодную, словно лед, кожу кресла. Каждый сантиметр ее тела предательски прилипал к нему под тяжестью немощи, которую нагоняли тугие ремни, впивающиеся в запястья и щиколотки, словно стальные змеи. Сквозь ее вены растекался тлетворный туман препаратов – коварный яд, вытравливающий ее силу и оставляющий лишь жгучую пустоту и свинцовую слабость в каждом мускуле. Ее глаза, обычно живые и острые, как клинки, были мутными и стеклянными, словно у фарфоровой куклы, лишенной искры жизни. Упрямо уставившись в одну пыльную точку на полу, она цеплялась за единственную мысль, как утопающий за соломинку: Ньют. Ньют. Ньют. Каждое биение сердца отдавалось в висках его именем.
— Ну что ж, моя дорогая, — раздался вдруг масляно-гладкий голос, разрезая гнетущую тишину, как нож.
Дженсон неспешно опустился в кресло напротив, с отвратительной грацией скрестив ноги. Каждое его движение, каждый взгляд источали довольство сытого хищника, наконец загнавшего долгожданную добычу в угол. Уголки его губ подрагивали в едва уловимой ухмылке.
— Теперь можем с тобой и поговорить. Решила сдаться? И, представь, еще и без единой царапины? — Его голос капал ядом притворного удивления.
Девушка медленно, с огромным усилием, словно поднимая непосильную тяжесть, подняла на него глаза. Взгляд, еще недавно стеклянный, теперь наполнился ледяной, обжигающей ненавистью.
— Вы... обещали... — прошипела она сквозь стиснутые зубы, голос хриплый и прерывистый от ярости и бессилия. — Что отдадите лекарство...
— Ах, да, это! — Дженсон рассмеялся коротко и резко, откинувшись на спинку кресла с видом человека, слушающего наивную детскую просьбу. Кожаный чехол тихо скрипнул под ним. — Прости, но кто ты такая, чтобы диктовать условия, а? — Он наклонился чуть вперед, и в его глазах заплясали холодные искры презрения. — Кто?
— Какой же ты подонок... — вырвалось у Даниэль глухим, звериным рычанием. Она дернулась всем телом, отчаянно рванув ремни, но стальные лишь глубже впились в кожу, оставляя багровые полосы. Беспомощность жгла ее изнутри сильнее любого яда.
— Тише-тише, — хмыкнул он, наслаждаясь зрелищем ее тщетной борьбы, как зритель в цирке. — Видишь? Без своей силы ты – всего лишь беспомощная букашка. Слабая. Жалкая. Раздавлю без усилий. — Его противный, самодовольный голос висел в воздухе, как смрад, раздражая каждый нерв Даниэль. — Тебе придется сказать мне, где прячется Томас, — продолжил он, и его ухмылка растянулась, обнажая зубы. — И тогда, может быть, я еще подумаю над тем, чтобы спасти твоего возлюбленного мальчишку. Ну, того... Ньют, кажется? — Он нарочно растянул имя, как сладкую конфету.
— Ублюдок... — снова процедила она сквозь зубы, чувствуя, как гнев кипит в жилах, но не находя выхода, кроме этих жалких слов.
— И да, — добавил Дженсон, поднимая палец, как учитель, делающий важное замечание. — Чем дольше ты будешь тут дуться или оскорблять меня, тем меньше шансов, что твой дружок не сдохнет, как бездомный пес, под забором. Медленно. Болезненно. В одиночестве.
Он произнес это с ледяной, расчетливой жестокостью, наслаждаясь каждой реакцией на ее лице.
— Ну так что? Готова наконец к разумной сделке?
Даниэль уставилась на него пристальным, немигающим взглядом, полным такой бездонной ненависти, что, казалось, воздух вокруг них загустел. Каждой клеткой своего тела она рвалась сорвать эти проклятые ремни, впившиеся в ее плоть. Ее пальцы судорожно сжимались в кулаки, ногти впиваясь в ладони. Она представляла, как набрасывается на него, как когти и зубы рвут его плоть, как его самодовольная маска сменяется гримасой ужаса и боли. Она хотела заставить его почувствовать всю ее боль, всю ярость, всю беспомощность – стократно. Сотни картин мести проносились в ее сознании, пока она молчала, сжимая челюсти до хруста.